Глава 35. Нити обмана

Неделю спустя.

      Империю накрыли долгие дожди. Осень вступила в свои права мягко, почти незаметно. Воздух стал холоднее, тяжёлые тучи неделями висели над городом, и мелкий, упрямый дождь бесконечно моросил над крышами. Каменные улицы темнели от влаги, а по узким переулкам стекали тонкие ручейки мутной воды. Деревья ещё не сбросили зелёный покров, но листья уже потемнели, стали тяжёлыми и липли друг к другу под дождём.       От базара по мокрым переулкам медленно шла хрупкая фигура. Плащ, накинутый на плечи, напитался влагой и потяжелел. Капюшон был низко надвинут на лицо, но даже так холодные капли иногда находили дорогу под ткань.       Шаги её были тихими, осторожными. Она уже знала каждую неровность этой улицы. И дни отныне походили друг на друга. И много в её жизни стало тишины.       Иногда тишина была благословением. Иногда — почти невыносимой. Но даже так… за эту стабильность она была благодарна судьбе.       Девушка свернула в узкий переулок, где стояли старые дома с резными балконами. В одном из окон на втором этаже мелькнуло движение: две соседки, прячась за занавеской, наблюдали за улицей. — Ой, смотри… — тихо прошептала одна, наклоняясь ближе к стеклу. — Это та… — Которые заселились недавно? — Да-да.       Вторая женщина прищурилась, разглядывая фигуру внизу. — Тот дом давно пустовал… — продолжила она. — Раньше там жил почтенный эфенди Халиль. Ученый человек был. Кади его уважал. — Точно-точно! — оживилась первая. — Я ещё помню, как к нему ученики приходили.       Обе на мгновение замолчали, следя за девушкой, которая уже подходила к низкой калитке старого дома. — Вот только девушку я вижу постоянно… — наконец снова заговорила первая. — А муж её где пропадает? — Поговаривают… — вторая наклонилась ближе, понижая голос. — В таверне частый гость. — Да что ты! — Мне Фатьма с соседней улицы сказала. Её племянник там служит.       Женщина покачала головой. — Молодая такая… тихая… а судьба, видать, нелёгкая.       Внизу тем временем скрипнула калитка. Хрупкая фигура вошла во двор, осторожно прикрыв за собой дверь. Через несколько секунд за мутным окном дома вспыхнул тёплый огонёк свечи.

***

      Дом пустовал.       Тишина здесь была другой — не такой, как во дворце. Там она всегда была наполнена дыханием людей, шагами служанок, далёкими голосами, шорохом шелков. Даже ночью дворец жил своей жизнью. А здесь тишина была густой. Почти вязкой. Она словно давила на виски.       Девушка закрыла дверь, поставила холщовую сумку у стены и медленно сняла мокрый плащ. Ткань тяжело опустилась на деревянную скамью. Затем она распустила платок, стряхнула с волос капли дождя.       Нигяр подошла к старому зеркалу. Оно было потемневшим от времени, с небольшими пятнами на стекле, но отражение всё равно было ясным.       Она остановилась. Несколько секунд просто смотрела. Оттуда на неё глядел уже другой человек. Не та молодая девушка, что когда-то бегала по саду, смеясь вместе с госпожой. Не та служанка, которая уверенно ходила по дворцовым коридорам, зная каждый поворот. Теперь в зеркале стояла женщина.       Чужой дом. Чужая улица. Чужая жизнь.       Взгляд её медленно скользнул в сторону тахты. И сердце неожиданно сжалось. Нигяр тихо вздохнула. Мысли сами вернулись назад в тот день.       День её никяха.       Ладони тогда вспотели так сильно, что ткань платья казалась влажной под пальцами. Сердце билось быстро и беспокойно в такт колёсам кареты, которая подпрыгивала на неровной дороге. Каждая кочка отдавалась в груди глухим толчком.       Нигяр сидела неподвижно, с опущенной головой. Вуаль скрывала её лицо, и под ней было душно. Карета ехала долго и постепенно девушка поняла: жильё им с супругом выделили подальше от дворца.       Вскоре карета наконец остановилась. Снаружи послышались голоса, шаги. Дверцу открыли. — Осторожно, Ханым, — сказал кто-то тихо.       Ей помогли выйти. Земля под ногами была влажной. Пахло сыростью и старыми листьями. Вещи быстро занесли внутрь дома, поклонились и почти сразу ушли, оставив её одну.       Калитка скрипнула, и наступила тишина, оглушительная и давящая. Нигяр стояла посреди незнакомой комнаты. Не снимая вуали, она медленно прошла к тахте и опустилась на край, словно ища опору в этом новом, чужом пространстве.       Девушка осмотрелась. Дом был пригоден для жизни. Старый, но крепкий. Деревянные балки, простые ковры, низкий стол, старые шкафы – всё это создавало атмосферу ушедших времён. И запах. Запах старости, пропитавший каждый уголок.       Нигяр сидела неподвижно, и вдруг почувствовала, как в груди поднимается волна. Она позволила себе одну слезу. Только одну. Она скатилась под вуалью и упала на руки, словно капля росы на увядший цветок. Тоска по прошлому. По дворцу. По госпоже. По той жизни, которая закончилась слишком внезапно, оставив после себя лишь горький привкус утраты.       Но долго плакать она себе не позволила. Скрип калитки заставил её резко выпрямиться. Кто-то вошёл во двор. Нигяр быстро вытерла влажные дорожки со щёк. Вот он. Человек, с которым ей отныне предстояло делить этот дом. Эту жизнь.       Внутри живота стянулся тугой узел страха. Кто он? Какой он?       По деревянной лестнице послышались шаги. Каждый звук отдавался в груди, словно удары молота. Потом — тихий скрип двери. Нигяр сидела неподвижно. Она не поднимала глаз. Ждала до последнего, словно оттягивая неизбежное.       На пороге остановилась фигура. Несколько секунд мужчина тоже молчал. А затем тихо произнёс: — Здравствуй…       Голос был знакомым. Нигяр вздрогнула, словно от удара током. Мужчина сделал осторожный шаг вперёд, и тогда она медленно подняла взгляд. Сначала на его сапоги. Потом выше. Руки. Плечи. Лицо. И на мгновение дыхание остановилось, застыв в груди. — Насух… Эфенди?.. — прошептала она, не веря своим глазам.       Нигяр смотрела на него так, будто перед ней стоял призрак. Мужчина не двигался, словно боялся подойти ближе и спугнуть её окончательно. На лице его мелькнула лёгкая, почти виноватая улыбка. — Да… — тихо ответил он. — Я.       Несколько мгновений Нигяр просто смотрела на него, пытаясь уложить происходящее в голове. Страх, который сжимал грудь весь день, вдруг начал медленно отступать, но на его месте появилась растерянность. — Но… — голос её был почти шёпотом. — Как?..       Художник осторожно снял плащ и повесил его у двери. Движения его были спокойными, неторопливыми, будто он специально давал ей время привыкнуть. — Не волнуйся, — сказал он мягко, обволакивающе, и эта мягкость была так неуместна в их странном, навязанном союзе. — Этот брак… он лишь формальность.       Мужчина сделал шаг вперёд, но тут же замер, сохраняя почтительное расстояние, словно между ними пролегала невидимая черта, которую он не смел пересечь. — Тебе не о чем переживать. Я не причиню тебе вреда.       Нигяр почувствовала, как пальцы её сжались на ткани платья. — Я… не понимаю…       Матракчи устало вздохнул и провёл рукой по затылку, взъерошив волосы, и на мгновение его отточенный образ благородного эфенди дал трещину, явив простого, уставшего человека. — Всё довольно просто, — сказал он наконец. — Мне показалось, что не в пору злодеям торжествовать.       Нигяр смотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами, пытаясь уловить смысл в этих туманных фразах. — Поэтому… — Насух слегка пожал плечами, словно его поступок был самой незначительной вещью на свете. — Я согласился.       Несколько секунд она молчала. Потом тихо спросила: — Но… зачем вам это?       Вопрос прозвучал искренне. Почти растерянно. Насух на мгновение задумался. — Наверное… — сказал он медленно. — Потому что иногда человеку просто не хочется стоять в стороне.       Матракчи посмотрел на неё внимательнее. — Да, несколько месяцев назад это всё сложно было представить.       Нигяр подняла взгляд. В памяти сразу всплыли воспоминания. Первое знакомство в городе, когда она за ним следила. Затем таверна. Шум. Запах вина и дыма. Тот вечер, когда она была не похожа на саму себя. Когда усталость, страх и отчаяние сделали её дерзкой и почти безрассудной. Она тогда говорила с ним легко. Почти насмешливо. Совсем не так, как сейчас.       Насух, кажется, тоже вспомнил. В уголках его глаз затеплилась мягкая, понимающая улыбка, стирая с его лица следы усталости. — Ты тогда была совсем другой, — это был не упрёк, лишь констатация факта, окрашенная тенью ностальгии по тому странному вечеру.       Нигяр опустила глаза, чувствуя, как краска заливает щеки. Та смелость была рождена отчаянием, бравадой на краю пропасти. Сейчас, в этой тихой комнате, ставшей её золотой клеткой, от той дерзости не осталось и следа. — Я… я не знала, что всё так обернётся... — Никто не знал, — согласился Насух. — Жизнь — самый непредсказуемый художник, Нигяр. Её кисть порой выводит такие узоры, что и вообразить невозможно. Но даже на самой тёмной картине всегда можно найти мазок света.       Он замолчал, давая ей возможность осмыслить сказанное, а затем продолжил: — Я не прошу тебя доверять мне. Доверие не рождается из слов, его нужно заслужить. Я прошу лишь об одном: не бойся. По крайней мере, не здесь. Не со мной. Этот дом — твоя крепость, пока бушует буря. Я не стану тебя тревожить.       Он указал на дальнюю дверь. — В доме две комнаты. Эта будет твоей. А я… буду проводить много времени вне дома.       Нигяр долго смотрела на него. Эта жизнь всё ещё была чужой. Но впервые за много дней в груди стало немного легче. И очень тихо она сказала: — Спасибо… эфенди.       Мужчина на мгновение задержал на ней взгляд. А потом чуть склонил голову. — Просто Насух, — мягко ответил он.       Нигяр вздохнула, позволяя себе ненадолго раствориться в тишине комнаты. Пустота вокруг давила меньше, чем обычно; в ней было что-то успокаивающее, почти привычное. Всё могло быть хуже, думала она, но тяжесть в груди не уходила. Её тревожило другое — то, что она оказалась вдали от госпожи и не могла помочь Хюррем в борьбе с интригами дворца.       Она вспомнила как на следующий день после никяха рыжеволосая навестила её. Нигяр сразу заметила перемены в Хюррем. Тот пугающий когда-то отрешённый взгляд, в котором девушка всегда читала холод, возвращался, а вместе с ним тревога: что, если госпожа сорвётся, если внезапная буря эмоций прорвёт её?       Нигяр сжала подол платья и отошла от зеркала, когда вдруг послышался звук: калитка скрипнула. Девушка напряглась. Первой мыслью было, что это Матракчи возвращается — хотя было слишком рано. Но затем раздался настойчивый стук в дверь. — Кто там? — спросила Нигяр, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Стук повторился. Она сделала шаг ближе, прижалась ухом к двери, прислушиваясь...

***

      Руки были исцарапаны. Камень подземных стен цеплялся за кожу. Пыль висела в воздухе тяжёлым туманом, резала глаза и забивалась в горло.       Днями и ночами Нурджахан бродила по узким подземным ходам дворца. Она почти перестала чувствовать время. Где-то наверху сменялись рассветы и закаты, слуги зажигали свечи, гасили их, начиналась новая суета… а под толщей земли, всё оставалось одинаковым. Здесь царили лишь сырость, холодный камень и непроглядная тьма, а её единственной спутницей была неустанная, отчаянная надежда. Всё это – ради Хюррем Султан.       Девушка двигалась осторожно, почти на ощупь, прижимаясь плечом к холодной стене. Каждый шорох заставлял её замирать. Она ловила ушами любой звук — скрип доски, шаги, приглушённые голоса, даже далёкий шёпот за стенами. — Шайтан тебя побери… проклятая пыль… — прошептала девушка сквозь зубы и тут же чихнула.       Нурджахан замерла. Сердце остановилось где-то в горле. Никто не должен был услышать. Она задержала дыхание, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко капала вода. Девушка осторожно выдохнула и пошла дальше, стараясь ступать ещё мягче.       Туннель постепенно расширился, и впереди из полумрака показался знакомый каменный выступ. Она остановилась. По её расчётам за этой стеной находились покои Турны.       Нурджахан прижалась ухом к холодному камню. Честно говоря, она почти не надеялась что-то услышать. Стены дворца были толстыми, а покои далеко. Но вдруг…       Тихий звук. Почти шёпот. Нурджахан нахмурилась, напрягая слух. Слова звучали непривычно, медленно и чуждо. — Отче наш, сущий на небесах… — шептал женский голос. — Да святится имя Твоё… да придёт Царствие Твоё…       Нурджахан оцепенела. Кровь отхлынула от лица. Она знала эту молитву. Слышала её однажды, много лет назад, от пленной девушки.       Молитва Христу.       Её сердце бешено заколотилось. — Хлеб наш насущный дай нам на сей день… — продолжал тот же тихий голос за стеной. — И прости нам долги наши…       Нурджахан в ужасе отшатнулась от стены. Нога скользнула по рыхлому камню. Крошка посыпалась вниз. Тихий, но предательский звук эхом прокатился по туннелю. — Чёрт…       Она резко вдохнула пыль. И снова чихнула, после чего застыла. Потому что в тот же миг за стеной молитва оборвалась.       Нурджахан сорвалась с места. Она бежала так быстро, как только могла в узком каменном тоннеле. Подол цеплялся за выступы, пальцы скользили по сырой стене. Несколько раз девушка спотыкалась, больно ударяясь коленями о камни, но тут же поднималась снова. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Глупая… глупая! — ругала она себя. — Нужно было быть осторожнее!       Каждый шорох позади казался ей шагами погони. Каждый вздох — слишком громким. Она даже не заметила, как туннель начал светлеть впереди. Слабая полоска дневного света пробивалась через щель выхода.       Нурджахан почти вывалилась наружу, и в ту же секунду уткнулась прямо в чьи-то руки. — Аллах! — вскрикнул знакомый голос. — Ты что там, джинна увидела?!       Это был Гюль Ага. Он ожидал её у входа, переминаясь с ноги на ногу и тревожно поглядывая на тёмный проём. Нурджахан резко выдохнула и тут же отшатнулась от него. — Проклятье, Гюль Ага!       Она схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. — Срочно к госпоже! Я кое-что услышала!       И снова чихнула. Гюль Ага тут же засуетился. — Хорошо, хорошо! — зашептал он, оглядываясь по сторонам. — Побежали скорее! Всё расскажешь по дороге!       Он уже сделал шаг, но Нурджахан внезапно схватила его за рукав. — Стой.       Евнух удивлённо посмотрел на неё. — Что?       Нурджахан быстро огляделась. Двор был почти пуст. Где-то вдалеке лениво переговаривались стражники, а ветер шевелил влажные ветви гранатового дерева. Она понизила голос: — Не торопись.       Гюль Ага нахмурился. — Но ты же сама… — Будем вести себя как обычно, — перебила девушка тихо. — Ни суеты. Ни бега. Если нас заметят — всё пропало.       Евнух медленно кивнул, начиная понимать. Нурджахан бросила последний взгляд на тёмный проём тоннеля. Оттуда тянуло холодом и сыростью. Затем подошла ближе и с силой захлопнула тяжёлую деревянную дверь. Гюль Ага всё ещё стоял рядом, слегка растерянный. — Пойдём, — тихо сказала Нурджахан.       И, расправив плечи, направилась по дорожке так спокойно, будто ничего необычного сегодня не произошло.

***

      Лазарет пах травами и безнадёжностью. Густой запах сушёной полыни, мяты и горьких настоев висел в воздухе тяжёлым облаком. Сквозь приоткрытые окна тянуло холодной осенью, но даже свежий воздух не мог перебить этот терпкий запах лекарств и боли.       Мустафа сидел прямо на полу у ложа. Он не чувствовал ни холода каменных плит, ни усталости в теле. Всё его внимание было приковано к девушке, лежащей перед ним. Он ловил каждый её вздох. Каждый едва слышный звук.       Мину не открывала глаз. Она лежала неподвижно, словно тень самой себя. Лицо побледнело до восковой бледности, губы пересохли. На виске темнела запёкшаяся кровь, а руки были покрыты синяками и ссадинами.       Лекари сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать. — Если Аллах будет милостив, — тихо сказал старший лекарь перед уходом. — Она будет жить.       Он помолчал. — Если же тело окажется слабым… дни её сочтены.       С тех пор Мустафа почти не двигался. — Ангел мой… — прошептал он, склоняясь к её лицу. — Моя Мину…       Шехзаде осторожно провёл рукой по её спутанным волосам, стараясь распутать пряди. — Открой, пожалуйста, глаза.       Голос его дрогнул. — Подари мне свет.       Мустафа поцеловал её сухие губы, затем прижался лбом к её груди, словно боялся не услышать тихий стук сердца. И только когда почувствовал слабое биение, смог снова вдохнуть.       И в это время за его спиной тихо плакала Махидевран. Она сидела на низкой скамье, сжимая в руках платок, и шептала молитвы. Видеть сына таким… это разрывало ей душу.       Когда-то она сама стояла на грани. Мать наследника знала этот запах. Знала эту тишину. Знала, как легко здесь умирают надежды. — Мустафа… — тихо позвала она.       Черкешенка смахнула слезу, подошла ближе и опустилась рядом, осторожно сжав плечо сына. — Поешь, прошу тебя.       Мустафа даже не повернул головы. — Не могу, матушка.       Он провёл пальцами по щеке Мину, будто хотел вернуть ей тепло. — Кусок в горло не лезет… пока она тут так лежит.       Махидевран тяжело вздохнула. Её взгляд медленно переместился на девушку. Мину казалась совсем юной. Хрупкой. Почти ребёнком. Черкешенка закрыла глаза. — Аллах… — прошептала она едва слышно. — Не забирай её.       Мустафа снова наклонился к Мину, осторожно обхватывая её холодную руку. — Ты обещала… — прошептал он.       Голос его стал совсем тихим. — Ты обещала быть рядом.        Впервые за всё время по щеке шехзаде медленно скатилась слеза. — Виновные понесут наказание, даю слово… — продолжал шептать Мустафа, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.       Злость кольнула прямо в грудь. Он с трудом сдерживал её. Каждый раз, когда взгляд падал на избитое лицо Мину, в душе поднималась новая волна ярости.       Махидевран отвела глаза. Перед ней снова всплыл тот ужасный момент. Как в гареме поднялся крик. Как служанки вбежали в её покои, бледные, перепуганные. Как они нашли Мину — без сознания, окровавленную, едва дышащую. Как Мустафа метался по коридорам, почти обезумев. Как весь дворец тогда словно поглотил ужас. И тех, кто это сделал, нашли быстро.       Рабынь схватили и бросили в темницу. Сначала они молчали, но страх сделал своё дело. Сознались. И имя, которое они произнесли, Махидевран услышала без удивления.       Турна. — Эта змея теперь точно поплатится, — процедила она сквозь зубы.       Мустафа тихо усмехнулся. — Вы уверены, матушка?       Он поднял на неё усталый взгляд. — Повелитель не может поверить.       Мустафа горько качнул головой. — Она всё отрицает. Говорит, что рабыни её ненавидят, вот и решили оклеветать.       Он провёл рукой по лицу. — Валиде её защищает.       Махидевран тяжело вздохнула. — Султан сказал, что Мину должна очнуться.       Она посмотрела на девушку, лежащую на ложе. — И либо подтвердить обвинения… либо опровергнуть.       В комнате снова стало тихо. Только слабое дыхание Мину нарушало эту тишину. — Те девушки сейчас в темнице, — продолжила Махидевран тихо. — И ждут этого часа.       Она отвела взгляд. — Тогда их судьба решится.       Мустафа снова сжал руку Мину. — И именно поэтому, — добавила Махидевран после паузы. — Я настояла на страже у лазарета.       Она понизила голос. — Турна может не позволить Мину выжить.       Мустафа резко поднял голову. На скулах заходили желваки. В глазах вспыхнул холодный огонь. — В этом случае… — медленно сказал наследник. — Ей лучше бояться моего гнева.       Его пальцы крепче сомкнулись вокруг ладони девушки. Он посмотрел на мать. — И да, матушка. Я буду просить позволения у лекаря забрать Мину к себе.       Шехзаде снова перевёл взгляд на её лицо. — Там ей действительно ничего не будет угрожать.

***

      Кабинет Ибрагима был наполнен шумом голосов и редким для этих стен беззаботным смехом. Окно было приоткрыто, и влажный осенний воздух медленно проникал в комнату, колыхая огонь в свечах. На столе стояли кубки с вином, несколько карт и разбросанные бумаги. — И вот представьте, — продолжал Бали Бей, размахивая рукой так живо, будто снова стоял посреди степи. — Стоит перед нами этот бедолага — весь в пыли, глаза круглые, как у испуганного осла. Мы его спрашиваем: «Кто ты?» А он отвечает: «Я купец!»       Насух уже едва сдерживал смех. — Купец? — Именно! — Бали Бей поднял палец. — Купец… у которого в тюках не шёлк, не специи… а пять сабель, два арбалета и карта наших сторожевых постов!       В комнате раздался громкий хохот. — И что вы сделали? — спросил Ибрагим, усмехаясь. — Что сделали? — Малкочоглу пожал плечами. — Я сказал ему: «Друг мой, ты либо худший купец на всей границе, либо худший шпион».       Художник рассмеялся. — И что он ответил? — Заплакал, — невозмутимо сказал воин и сделал глоток вина. — Сказал, что он всё-таки купец.       Смех снова прокатился по комнате. — Ах… как хорошо… — протянул Бали Бей, откинувшись в кресле и вытянув ноги. — Наконец-то человеческие разговоры, а не вой ветра в степи и жалобы пограничников.       Он лениво покрутил кубок в пальцах. — Ну что, проведёте старого друга вечером в таверну? — Конечно! — тут же отозвался Матракчи и дружески хлопнул его по спине. — У нас есть одно место. Там и вино хорошее, и хозяин не задаёт лишних вопросов.       Ибрагим усмехнулся, наблюдая за ними. — Сомневаюсь, что художник сможет теперь так легко пропадать в тавернах.       Он поднял бровь. — Всё-таки человек женатый.       Насух фыркнул. — Вот уж не думал, что ты будешь меня этим попрекать. — А я и не попрекаю, — спокойно ответил Ибрагим, делая глоток вина. — Просто напоминаю.       Бали Бей переводил взгляд с одного на другого, явно наслаждаясь сценой. — Да уж… — протянул он. — Пока я стоял на границе, тут у вас, смотрю, целая буря прошла.       Мужчина слегка подался вперёд. — Женитьбы, интриги, покушения…       Малкочоглу покачал головой с лёгкой усмешкой. — Скучать вы точно не умеете.       Ибрагим на мгновение бросил взгляд на стопку бумаг рядом на столе. По делу Нигяр почти всё было готово. Осталось лишь несколько формальностей, чтобы окончательно закрепить её положение и закрыть опасный вопрос. Он аккуратно подвинул бумаги в сторону. — Поэтому для начала нужно решить все дела, — спокойно сказал визирь.       Бали Бей выпрямился в кресле. Весёлость на его лице немного угасла. Он поставил кубок на стол. — Ладно, — произнёс мужчина уже серьёзнее. — Рассказывайте.       Взгляд его стал внимательным. — Что тут у вас происходит?

***

      Через некоторое время разговор заметно потяжелел. Весёлость исчезла, уступив место напряжённой тишине. Свеча тихо потрескивала, освещая задумчивые лица. Малкочоглу медленно поглаживал усы, уставившись куда-то в сторону, словно прокручивая в голове старые воспоминания. — Насколько помню, — произнёс он наконец, — Аяз Паша не был таким смельчаком, чтобы добровольно сгинуть.       Грек сделал медленный глоток из кубка, не поднимая взгляда. — Думаю, он выбрал меньшее из зол, — тихо ответил он. — Его бы пытали долго.       Насух кивнул, опираясь локтями на стол. — И его помощник выглядел слишком уж удивлённым. Правда странный: не знал, куда его господин ходил и с кем говорил.       Бали Бей некоторое время молчал, затем вдруг щёлкнул пальцами, будто поймал ускользающую мысль. — Знал я одну девушку.       Он поднял взгляд на друзей. — Ясмин.       Насух прищурился. — Ясмин? — Да, — продолжил Бали Бей. — В «Алой Лилии» её знали все. Полгорода туда захаживало, а половина второй половины делала вид, что не знает этого места.       На губах его мелькнула кривоватая усмешка. — Но Аяз особенно.       Ибрагим чуть наклонился вперёд. — Часто бывал? — Очень, — кивнул мужчина. — И не просто бывал. Он приходил именно к ней. Мог проводить время с ней часами.       Матракчи нахмурился. — Алая лилия... Точно! Публичный дом? — Да, — спокойно подтвердил Бали Бей. — Только его закрыли около года назад, — уточнил Паргалы.       Малкочоглу пожал плечами. — Но это не мешает людям встречаться в других местах.       Ибрагим задумчиво постучал пальцами по столу. — Значит, она могла знать какие-то его тайны. — Если он кому и болтал лишнего, — сказал воин. — Так только ей.       Художник медленно выпрямился. — Осталось её найти.

***

      Сад ещё хранил следы дождя. Капли висели на ветвях гранатовых деревьев, медленно падали на мокрую землю. Каменные дорожки потемнели, а воздух стал свежим, прохладным, наполненным запахом влажной листвы и трав. Где-то в кустах лениво перекликались птицы, будто и они наслаждались короткой передышкой между тучами.       Хюррем остановилась под раскидистой липой и глубоко вдохнула. Свежий воздух приятно холодил лёгкие, но голова всё равно гудела — мысли никак не желали успокаиваться.       Она медленно подняла взгляд. На другом конце сада возвышался знакомый балкон. Его резные перила, светлые колонны — всё это было слишком хорошо знакомо. Пальцы Хюррем невольно сжались. Рыжеволосая поджала губы.       Они так и не встретились. Так и не поговорили. Она даже не поблагодарила его. Потому что Хюррем не сомневалась: именно Ибрагим приложил руку к тому, чтобы мужем Нигяр стал его друг. Он спас её. И спас Нигяр.       Рыжеволосая сделала шаг назад. Сердце вдруг болезненно сжалось. Ей хотелось прекратить эту муку. Просто пойти к нему самой. Постучать в дверь, забыть обо всём и на мгновение позволить себе слабость — упасть в его объятия.       Но вдруг её чуть не сбили с ног две рабыни, пронёсшиеся по дорожке. Девушки, смеясь и перебивая друг друга, весело щебетали, совершенно не глядя по сторонам. — Осторожнее! — успела сказать Хюррем.       Но рабыни уже пронеслись мимо. Следом за ними, тяжело опираясь на посох, семенил старый евнух Абдул-Карим. — Ах вы, безмозглые сороки! — ворчал он, едва поспевая. — Да чтоб вам языки узлом завязало! Ни стыда, ни ума!       Он заметил Хюррем и мгновенно остановился, тяжело переводя дыхание. — Простите, госпожа… — поклонился он. — Я немедля накажу этих негодниц.       Хюррем вяло улыбнулась. Где-то в другом конце сада всё ещё звенел девичий смех. Она проводила их взглядом и тихо хмыкнула. — На самом деле чудесно, что в этом мраке девушки находят повод для веселья.       Рыжеволосая протянула руку и коснулась мокрого листка. Капля воды сорвалась и скатилась по её пальцам. — Глупые ещё, госпожа, — строго ответил старик. — Только учатся.       Он покачал головой, будто вспоминая множество подобных сцен за долгие годы службы. Некоторое время они шли молча по мокрой садовой тропе, но Хюррем вдруг невзначай спросила: — Вы всю жизнь здесь служите?       Абдул-Карим остановился на мгновение. Его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь деревья, словно сквозь годы. — Сначала… — медленно сказал он. — Ещё ребёнком я оказался в Старом дворце.       Он тяжело опёрся на посох. — Позже меня определили сюда.       Хюррем покосилась на него, продолжая идти рядом. — Наверное, многое повидали.       Евнух так же взглянул на неё краем глаза. В морщинках у глаз мелькнула лёгкая, понимающая улыбка. — Спрашивайте, госпожа. Что вас интересует?       Хюррем вздохнула. Дворцовые интриги затягивали, как трясина. Каждый день приносил новые подозрения, новые угрозы, новые игры. Но всё это не должно было затмить её настоящую цель. Её мать. Истина о том, что произошло тогда. Почему отец выслал их.       Но, глядя на старого евнуха, она вдруг засомневалась. Сколько лжи слышали эти стены? И сколько из тех, кто служил здесь, научились говорить ровно столько правды, сколько безопасно? Какова вероятность, что его слова будут честны?       Некоторое время они шли молча. Хюррем осторожно провела пальцами по ветке розмарина, стряхнув с неё капли. — Говорят… — тихо начала она, будто между прочим. — Мой отец, Султан Селим… однажды сильно влюбился.       Она сделала паузу. Абдул-Карим остановился. Он медленно поднял голову к небу, где между тучами уже проглядывал бледный осенний свет. Долгое мгновение мужчина молчал, словно вспоминал. — До нас, госпожа, — наконец сказал он. — Сюда слухи доходили не сразу. И не всегда правдивые. Но я помню вашу матушку. И хорошо знал покойную Афифе Хатун.       Старик медленно пошёл дальше, и Хюррем последовала рядом. — Как-то одним весенним днём… — начал он. — Когда с победоносного похода минул примерно месяц, приехал в Эдирне Султан Селим.       Он усмехнулся, будто снова увидел тот день. — Мы думали с Хафсой Султан и детьми, — затем покачал головой. — А оказалось один.       И после короткой паузы добавил: — Но не совсем.       Хюррем почувствовала, как в ней пробудилось любопытство, смешанное с легкой тревогой. — С ним была девушка.       Абдул-Карим посмотрел куда-то вперёд, будто видел её перед собой. — Совсем юная, тихая, с глазами, что напоминали чистую весеннюю воду. Звали её Милослава.       Имя прозвучало мягко и странно. — С русских земель, говорили. Красоты такой здесь тогда не видели.       Старик слегка усмехнулся. — И любви между ними… какой здесь тоже не знали.       Хюррем невольно сжала пальцы. — Султан Селим смотрел на неё так, будто весь мир исчезал вокруг.       Абдул-Карим помолчал. — А позже… девушка получила новое имя.       Он взглянул на Хюррем. — Басар.       Имя её матери прозвучало тихо, но тяжело. Сад вокруг вдруг показался ещё тише. И Хюррем вдруг почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, потому что лицо старика вдруг переменилось, будто какое-то воспоминание его неожиданно развеселило. — Вы знаете наверняка, госпожа, какое к этому было отношение у Валиде Султан.       Хюррем скривилась. — Безусловно.       Абдул-Карим усмехнулся глубже, морщины вокруг глаз сложились в тонкую сетку. — Когда стало понятно, что Басар прочно поселилась в сердце Повелителя, они вновь приехали сюда. Но на этот раз уже не тайно.       Он поднял палец. — С собой привезли шехзаде… и госпожей.       Хюррем чуть приподняла бровь. — Значит, всё стало совсем серьёзно. — О, ещё как, — хмыкнул евнух. — И вот однажды вечером… нагрянула Хафса. Султан Селим тогда задержался на охоте.       Хюррем в предвкушении чуть приблизилась к нему. — Ох, и криков было… — продолжил Абдул-Карим с явным удовольствием. — Весь дворец слышал.       Он даже тихо рассмеялся. — Валиде Султан ворвалась в покои вашей матушки как буря. Кричала, что выгонит её из дворца, что она колдунья, что околдовала Повелителя…       Хюррем фыркнула. — И? — И… — старик прищурился. — Она даже попыталась поднять на неё руку.       Он сделал паузу. — Но Басар, хоть и казалась тихой и скромной девушкой… в обиду себя не дала.       Хюррем наклонилась ближе. — Что она сделала?       Абдул-Карим не сдержал смешка. — В покоях тогда стоял большой таз с розовой водой. Служанки только что принесли его для умывания.       Он развёл руками. — Когда Валиде замахнулась… Басар инстинктивно схватилась за таз, — старик прыснул. — И вся эта розовая вода… с лепестками… полетела прямо на Хафсу Султан.       Хюррем прикрыла рот ладонью. — Не может быть… — Может, госпожа, — кивнул евнух. — Платье её было тяжёлое, шёлковое. Намокло мгновенно. А лепестки роз прилипли к ней с головы до ног.       Старик даже показал руками. — Представьте: великая Хафса Султан стоит посреди комнаты, вся мокрая… в лепестках… и скользит на мраморе. Она поскользнулась и… села прямо в эту воду.       Несколько мгновений Хюррем молчала. А потом внезапно расхохоталась звонко и громко. Смех её разнёсся по саду, листья кустов зашуршали, будто вторя ему. — О Аллах… — выдохнула она сквозь смех. — Я бы многое отдала, чтобы это увидеть.       Абдул-Карим тоже тихо посмеивался. — Слуги потом ещё долго шептались об этом.       Но постепенно его улыбка погасла. Он тяжело вздохнул. — Но когда Повелитель вернулся… он рассердился. — На Басар? — удивилась Хюррем. — На обеих, — ответил старик.       Он посмотрел куда-то вдаль. — Сказал, что дворец не место для базарных ссор.       Абдул-Карим помолчал. — Правда… Валиде Султан он после того случая отдалил от себя ещё больше.       Хюррем постепенно перестала смеяться. Её улыбка медленно погасла. — А мою мать?       Старик взглянул на неё долгим взглядом. И тихо сказал: — А вот её, госпожа… он тогда, кажется, полюбил ещё сильнее.       На несколько мгновений между ними повисла тишина. Хюррем шла медленно, почти не чувствуя под ногами мокрой дорожки. Всё услышанное вихрем кружилось в голове. Каждое слово старого евнуха словно приоткрывало щёлку в давно запертую дверь прошлого.       Она впервые слышала эти истории так… живо. Будто её родители вдруг перестали быть далёкими тенями и стали людьми из плоти и крови — со смехом, ссорами, любовью. Внутри всё трепетало.       Абдул-Карим терпеливо ждал рядом, опираясь на посох. Он не торопил её, словно понимал, что вопросы ещё появятся. И действительно, через мгновение Хюррем тихо заговорила: — Афифе вы знали…       Она остановилась. — А Михрибан? Что случилось с этой девушкой?       Тень легла на лицо старого евнуха. Он чуть нахмурился, будто копаясь в памяти. — Михрибан… — медленно повторил он. — Да… помню её. Она служила вашей матушке. Всегда была рядом.       Старик провёл ладонью по бороде. — Тихая была. Внимательная. Преданная.       Он пожал плечами. — Со стороны казалось, что они очень близки. Но о делах гарема мы, слуги, знали лишь то, что нам позволяли знать.       Хюррем внимательно слушала. — Потом… — продолжил Абдул-Карим. — Девушку выдали замуж. Говорили, будто она чем-то провинилась. — Провинилась? — тихо переспросила Хюррем. — Так шептались, — ответил евнух. — Но правды никто не знал.       Хюррем немного помолчала, затем спросила: — А за кого её выдали, знаете?       Старик прикрыл глаза, напрягая память. — Кажется… за одного янычара. Тогда он уже был в отставке… да… вспомнил. Али Чавуш.       Хюррем нахмурилась. — Они остались в столице? — Нет, госпожа, — покачал головой Абдул-Карим. — Из Стамбула они уехали. Но помню… однажды отсюда, из Эдирне, Басар Султан отправляла письмо в Кырк-Килисе       Хюррем вздрогнула. — Вполне возможно… — добавил евнух. — Что именно ей.       В этот момент листья кустов вдруг тихо зашуршали. Хюррем резко повернула голову. Ей даже показалось, будто где-то рядом раздались шаги. Она пристально посмотрела между деревьями, но сад оставался пуст. Только ветер слегка качал ветви. Рыжеволосая тряхнула головой, отгоняя странное ощущение. — Спасибо вам, — тихо сказала она, снова повернувшись к старику. — Вы мне очень помогли.       Абдул-Карим склонил голову. — Если моя память хоть немного послужила вам, госпожа, значит Аллах не зря позволил мне дожить до этих лет.

***

      Хюррем возвращалась ко дворцу в глубокой задумчивости. После разговора со старым евнухом она ещё долго бродила по саду, не находя покоя. Несколько раз проходила одну и ту же дорожку, сама того не замечая.       Слова Абдул-Карима не выходили из головы. Имя. Город. Кырк-Килисе.       Название вертелось на языке, словно забытая мелодия. Казалось, ещё немного, и память подскажет что-то важное. Но каждый раз мысль ускользала. Хюррем нахмурилась. Она почти дошла до аллеи, ведущей к дворцу, когда вдруг услышала: — Госпожа, добрый день…       Голос выдернул её из размышлений. У куста поздних роз стоял высокий мужчина. Тёмный кафтан, широкие плечи, уверенная осанка. На первый взгляд — знакомый. Рыжеволосая сделала шаг ближе, внимательно присматриваясь. — Добрый… эфенди…?       Мужчина слегка поклонился. — Балкан, — уточнил он и обаятельно улыбнулся.       Теперь она вспомнила. Да, они уже пересекались в Топкапы. Тогда разговор вышел странным, и сейчас ощущение было тем же, из-за чего Хюррем невольно задержала на нём взгляд.       Балкан смотрел на неё из-под слегка опущенных век. Не дерзко, но пристально. Слишком внимательно. Как хищник, оценивающий добычу. От этого взгляда по спине пробежал холодок. Рыжеволосая сделала шаг назад, собираясь вежливо попрощаться и продолжить путь, но в этот момент визирь сорвал с куста розу. Лёгким движением стряхнул с неё каплю воды и протянул цветок Хюррем. — Прекрасное растение должно быть в таких же прекрасных руках.       Она на секунду растерялась. Но всё же приняла розу. — Спасибо.       Пауза повисла между ними. — Но мне пора…       Балкан тут же сделал шаг в сторону, уступая дорогу и склонился в учтивом поклоне. — Конечно. Не смею вас задерживать.       На губах его играла мягкая улыбка. — Надеюсь, это не последняя наша встреча.       Хюррем ничего не ответила. Лишь слабо улыбнулась из вежливости и пошла по тропе, ведущей к дворцу. Она чувствовала очень ясно пристальный взгляд в спину. Но Балкан был не единственным наблюдателем.       Высоко над садом, на одной из террас дворца, чьи-то пальцы медленно и с силой сжали холодную каменную балюстраду...

***

      Дворцовые коридоры были прохладны и тихи. Где-то в глубине гулко хлопнула дверь, послышались приглушённые шаги служанок, но здесь царила почти полная тишина. По длинной галерее шли Гюль Ага и Нурджахан. Евнух то и дело косился на девушку с явным сочувствием. Нурджахан снова громко чихнула. Гюль Ага покачал головой. — Вот и помогла, называется. Сама захворала.       Он вздохнул и остановился. — Иди в покои, Нурджахан. Отдохни. Я тут один справлюсь.       Девушка упрямо покачала головой, даже не замедлив шага. — Я не могу пойти против приказа госпожи.       Гюль слегка улыбнулся. — Хюррем Султан поймёт. Человечность в ней есть, поверь.       Нурджахан закатила глаза. — Я это прекрасно вижу, Гюль Ага. Но нет, — она шмыгнула носом. — Думаешь, я от пары чихов сознание тут потеряю?       Евнух недовольно цокнул языком. — Как знаешь. Но когда с лихорадкой сляжешь, вспомнишь мои слова. — Лучше о деле давай думать, — перебила его Нурджахан. — Нам ещё…       Она не договорила. Из-за поворота коридора вдруг вывернула знакомая фигура Сюмбюля Аги. Он заметил их мгновенно, вскинул палец и громко запричитал: — Вот он где, бездельник! Я его везде ищу! Кто работать будет, бестолочь?       Гюль Ага тут же вспыхнул. — Явился, пёс живучий! Иди куда шёл!       Сюмбюль всплеснул руками. — Сам иди! Не то пожалуюсь на тебя самой Валиде, и вышвырнут тебя из дворца!       Гюль угрожающе шагнул к нему. — Кого тут вышвырнут?! Я тебя сейчас обратно в лазарет отправлю! — Попробуй! — взвился Сюмбюль, подбоченившись. — Да я тебя…       Он уже замахнулся... — Ах ты…       Гюль схватил его за рукав. — Совсем страх потерял?!       Сюмбюль попытался вырваться. — Убери руки, грубиян! Я тебе не рабыня из кухни! — А жаль! Там бы хоть молчать научился!       Они уже почти сцепились, когда между ними вдруг шагнула Нурджахан. Девушка хлопнула ладонями по воздуху между ними. — Довольно!       Её голос прозвучал резко и неожиданно строго. Оба евнуха замерли. Нурджахан холодно посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Вы что, забыли, где находитесь? Или решили устроить базар прямо посреди дворца? Может, ещё кувшинами начнёте швыряться?       Сюмбюль удивлённо округлил глаза. Он с подозрением оглядел девушку. — А ты кто?       Евнух прищурился. — Откуда здесь?       Нурджахан даже не моргнула. — Я лекарь из Старого дворца.       Она спокойно поправила рукав. Сюмбюль скептически осмотрел её с головы до ног. — И давно тут? — он прищурился ещё сильнее. — Что-то я тебя не видел.       В этот момент Гюль быстро вмешался. Он взял Нурджахан под локоть и потянул её за собой. — Не порть девушке настроение своим занудством.       Он махнул рукой. — Кыш!       Сюмбюль фыркнул. — Сам кыш!       Но Гюль уже тащил девушку дальше по коридору. — Старый ворчун! — Бестолковый бездельник! — Кляузник! — Лентяй!       И даже уходя, они продолжали тявкать друг на друга, как два старых дворовых пса. Когда Сюмбюль остался один, то он ещё некоторое время смотрел им вслед, потом нахмурился. — Странно это…       Он задумчиво почесал подбородок. — Нужно сказать Дайе Хатун.