Глава 37. Веретено Клото

      Утро встретило дворец серым небом. Солнце только поднималось над крышами, окрашивая облака тонкой золотистой каймой. Влажный после ночи воздух пах дождём и мокрой листвой.       Хюррем сидела одна на террасе, обхватив ладонями тёплую чашу с салепом. Пар лениво поднимался вверх, растворяясь в рассветной дымке. Она не спала почти всю ночь. Лишь лежала с открытыми глазами, перебирая в памяти события последних дней, слова Шах, лицо Ибрагима, новость о Турне.       Ветер мягко колыхнул тяжёлые портьеры, и девушка машинально обернулась.       На короткое мгновение ей показалось, что сейчас войдёт Нигяр, как бывало бессчётное количество раз. Тихо поклонится, улыбнётся и привычно спросит, что приготовить к завтраку.       Но за тканью никого не оказалось. Хюррем медленно отвела взгляд. Нигяр была далеко. А она... Она осталась здесь одна.       По-настоящему одна.       Хюррем невольно поёжилась и потёрла ладонями плечи, хотя холод шёл вовсе не от утреннего ветра. Её взгляд скользнул к соседнему балкону.       Пусто.       Только колыхались занавеси. Но воображение упрямо дорисовало знакомый силуэт. Высокая фигура. Спокойный взгляд. Едва заметная улыбка. Лёгкий поклон головы.       Ибрагим.       Она почти почувствовала, как он смотрит на неё, как всегда молча спрашивая, всё ли хорошо.       На душе стало теплее, но лишь на миг. Потом пустота вернулась с прежней силой. Вчера всё можно было закончить. Поговорить. Объясниться. Попросить прощения. И просто... увидеться. Но именно она отказалась от этой встречи. — Глупая... — тихо прошептала Хюррем самой себе.       Мысли сами вернулись к прошедшей ночи. К Шах.       Сейчас сестра уже наверняка вновь ходила по дворцу с высоко поднятой головой — холодная, язвительная, недоступная. Будто это вовсе не она несколько часов назад спала здесь, на полу, укрытая заботливо подоткнутым одеялом.

«Мама... не поступай так со мной...»

«Ты... Мехмед Паша...»

      Эти слова не выходили из головы. — Что же ты скрываешь?.. — задумчиво прошептала Хюррем.       Она медленно поднялась. — Адиле, Гамзе!       Служанки появились почти сразу. Помогли ей умыться, расчёсывали длинные рыжие волосы, выбирали платье. Всё происходило привычно, размеренно, но сегодня даже эта рутина не приносила покоя.       Когда последние складки одежды были поправлены, в дверь осторожно постучали. — Войдите.       На пороге появился Гюль Ага. Выглядел он непривычно помятым. Под глазами залегли тени, кафтан был застёгнут кое-как, а сам евнух выглядел так, словно не спал всю ночь.       Поклонившись, он всё же улыбнулся: — Доброе утро, госпожа. Даже рассвет сегодня меркнет рядом с вами.       Хюррем слабо усмехнулась. — Льстец. Доброе утро, Гюль Ага.       Но улыбка быстро исчезла с его лица. — Госпожа... есть новости... Ночью умер Абдул-Карим.       Слова ударили сильнее пощёчины. Хюррем замерла. — Что?.. — Лекарь говорит, сердце. Нашли его утром в комнате.       Она медленно опустилась на диван. Перед глазами вновь возникло лицо старого евнуха. Рассказы о Басар. О Михрибан. И то странное чувство... Будто тогда, в саду, кто-то наблюдал за ними.       Хюррем резко сжала подлокотник. — Проклятая Хафса...       Гюль удивлённо поднял голову. — Госпожа?       Сестра Султана подняла на него тяжёлый взгляд. — Я уверена, за нами следили. Когда Абдул-Карим рассказал мне о моей матери... его судьба была решена.       Повисла тяжёлая тишина. — Это предупреждение, — тихо продолжила Хюррем. — Валиде хотела показать мне, что в этом дворце нет ни одного секрета, который она не способна узнать. И каждый, кто заговорит со мной лишнее... умрёт.       Гюль медленно покачал головой. — Да убережёт нас Аллах...       Он некоторое время молчал, затем осторожно спросил: — А что вы будете делать с Турной?       Хюррем отвела взгляд к окну. Именно об этом она думала всю ночь. Перед глазами вставали лица Пынар, Мину, Нигяр. Все дороги вели к одной женщине. Но теперь... Теперь под сердцем Турны рос ребёнок. — Не знаю... — честно призналась Хюррем. — Впервые за долгое время не знаю.       Она тяжело выдохнула. — Если бы речь шла только о ней... я бы не сомневалась ни мгновения. Но ребёнок...       Гюль внимательно посмотрел на госпожу. — Простите мою дерзость... но сейчас думать нужно прежде всего о себе и о тех, кто вам дорог.       Он говорил спокойно, без привычной улыбки. — Турна не пожалела бы вас и уже заставила страдать близких. Она сама выбрала этот путь.       Хюррем долго молчала. Потом медленно кивнула. В её взгляде появилась холодная решимость. — Значит... будем готовиться.       Она поднялась. — Эта партия подходит к концу. И следующий ход должен быть безошибочным.

***

      Старый дом тихо потрескивал под порывами ветра. За маленькими окнами уже сгущались сумерки, а внутри было тепло. В печи потрескивали дрова, пахло свежим хлебом, тушёным мясом и сушёными травами.       Мать хлопотала у очага, то и дело помешивая ужин длинной деревянной ложкой. Время от времени она выглядывала в окно, всматриваясь в дорогу, скрывавшуюся за холмом. — В письме обещал вернуться до заката... — почти шёпотом сказала она самой себе и улыбнулась. — Наверное, просто задержался.       На полу, прямо на старом ковре, сидел двенадцатилетний Эдем. Напротив него, скрестив ноги и болтая босыми ступнями, устроилась маленькая Ада. Девочка смотрела на брата огромными глазами, боясь пропустить хоть слово. — Ну? — поторопила она. — Что было дальше?       Эдем сделал важный вид. — А дальше... жил один янычар. Самый верный во всём войске. Никогда не проигрывал битв, никогда не нарушал слова. — Совсем никогда? — удивилась Ада. — Совсем, — серьёзно кивнул брат. — Даже если ему было страшно.       Девочка задумалась. — А разве воинам бывает страшно? — Бывает, — неожиданно мягко ответил Эдем. — Просто они не показывают этого. Ада удовлетворённо кивнула. — Продолжай. — Однажды этот янычар увидел прекрасную госпожу.       Эдем загадочно улыбнулся. — Она была такой красивой, что, когда проходила мимо, даже птицы переставали петь.       Ада звонко рассмеялась. — Так не бывает! — В сказках бывает всё.       Он выдержал небольшую паузу. — Янычар сразу понял, что любит её. — И она тоже?       Эдем ненадолго замолчал. — Нет...       Ада нахмурилась. — Почему? — Потому что госпожа была слишком высоко. А он — всего лишь воин. — Но ведь он хороший! — Хороший. — Тогда почему нельзя?       Эдем пожал плечами. — Иногда... хороших людей разделяет не зло. Их разделяет судьба.       Ада печально вздохнула. — Жалко... — Не перебивай.       Она тут же зажала себе рот ладошками. Эдем улыбнулся. — И всё равно янычар каждый день защищал её. Даже если она не замечала. Даже если никогда не благодарила. Потому что любовь не всегда ждёт награды.       Мать украдкой посмотрела на сына и ласково улыбнулась. — Красивую сказку ты придумал... — Она ещё не закончилась.       Но договорить он не успел. В дверь громко постучали. Раз. Другой. Третий. Не так, как обычно. Не так, как всегда стучал отец. Эдем нахмурился. — Это не он...       Мать будто не услышала. Наоборот. Её лицо просияло. Она быстро вытерла руки о передник и почти бегом направилась к двери. — Вернулся...       Деревянная створка распахнулась. Женщина застыла. На пороге стоял высокий незнакомец в тёмном дорожном плаще. Лицо скрывал глубокий капюшон. Некоторое время никто не говорил. Затем незнакомец спокойно произнёс: — Приношу вам свои соболезнования.       Мать непонимающе моргнула. — Простите?.. — Ваш муж... пал при исполнении службы. Он сражался достойно.       Женщина побледнела. Пальцы сжали дверной косяк. — Нет...       Голос её сорвался. — Нет... Вы ошиблись...       Человек медленно покачал головой. — Повелитель, Султан Селим, не забудет его заслуг. Вашей семье будет назначено содержание. Вы ни в чём не будете нуждаться. Да и мне он был другом. Если понадобится помощь, то имя моё Абдулла...       Мать больше ничего не услышала. Колени её подогнулись. Эдем успел подбежать и подхватить её прежде, чем она ударилась о пол. Ада испуганно заплакала. Дом, ещё мгновение назад наполненный теплом и ожиданием, словно опустел.       И именно тогда детство Эдема закончилось.       Воспоминание медленно растаяло.       Эдем сидел под раскидистым деревом, лениво перекатывая во рту тонкую травинку. Над головой шумела листва. По яркому осеннему небу неспешно плыли облака.       Столько лет прошло... Матери давно не стало. Отец превратился в далёкое воспоминание. Из всей семьи рядом осталась только Ада. Единственный человек, которого он действительно мог назвать домом.       А ещё...       Он невольно улыбнулся. В сердце появилось новое чувство. Пугающее. Такое, которого раньше никогда не было.       Вдалеке мелькнул знакомый силуэт. Эдем сразу поднял голову, а затем поднялся и сам.       Причина всех его тревог и всех его улыбок медленно приближалась по садовой тропе.

***

      Махидевран шла, не замечая ничего вокруг.       Ни шороха листвы, ни солнечных лучей, пробивавшихся сквозь кроны деревьев, ни редких голосов слуг, спешивших по своим делам.       Всё словно осталось где-то далеко.       Хотелось только одного — хоть ненадолго вырваться из душного, тёмного плена лазарета. Избавиться от въевшегося в одежду запаха лекарственных трав, горячего воска и безнадёжности.       Она устала.       Так устала, что иногда ловила себя на мысли: если сейчас закрыть глаза, то можно уснуть прямо на этой тропе.       Несколько раз Махидевран звала Мустафу прогуляться. Она просила его выйти хотя бы на несколько минут, вдохнуть свежий воздух, поесть, поспать. Почти умоляла.       Но он лишь молча качал головой. В эти дни вся его жизнь сосредоточилась вокруг одной-единственной постели. Вокруг Мину. И Махидевран... Понимала.       Любовь редко спрашивает, готов ли ты принести себя в жертву. Она просто требует. И Мустафа уже отдал ей всего себя.       К счастью, лекарь наконец позволил перенести девушку в покои наследника. Там было спокойнее, безопаснее, да и слуг можно было выбрать лично.       Теперь шехзаде почти не отходил от неё. Сам менял холодные повязки. Сам поил её настоями, когда удавалось приоткрыть бесчувственные губы. Сам просыпался от каждого её тяжёлого вдоха. Он жил ожиданием: одного взгляда, одного слова, одного движения пальцев.       Махидевран вздохнула. Она ещё никогда не видела сына таким. Любовь делала человека одновременно самым сильным... и самым беззащитным.       И женщина невольно поёжилась, вспоминая недавний визит...       Тяжёлые двери тогда открылись неожиданно. Первой вошла Валиде. Следом — Сулейман. Все присутствующие сразу склонились в поклоне. Мустафа лишь ненадолго поднялся со своего места возле ложа Мину. Но почти сразу вновь сел рядом, осторожно взяв девушку за холодную ладонь. Будто боялся отпустить её даже на мгновение.       Сулейман долго молчал. Его взгляд задержался на бледном лице наложницы, затем на сыне. — Как она? — наконец тихо спросил он.       Мустафа ответил не сразу. — Всё так же...       Голос его охрип от бессонных ночей. — Лекари ждут. И я жду.       Султан медленно кивнул. Впервые за долгое время Махидевран увидела в глазах бывшего возлюбленного не повелителя.       Отца.       Он подошёл ближе и осторожно положил руку сыну на плечо. — Она сильная девушка.       Мустафа слабо усмехнулся. — Я тоже всё время говорю ей это.       Повисла тяжёлая тишина. Её нарушила Валиде. — Мустафа, — произнесла она размеренно. — Виновные уже находятся под стражей. Если эта девушка очнётся и подтвердит сказанное ими...       Она не договорила. Мустафа медленно поднял голову. В его взгляде не осталось привычной мягкости. — Тогда?       Хафса выдержала его взгляд. — Тогда будет вынесен справедливый приговор. — Надеюсь, — спокойно ответил наследник. — Что на этот раз справедливость действительно восторжествует.       В комнате повисла тишина. Сулейман медленно нахмурился. Мужчина внимательно посмотрел на сына. — Ты сомневаешься во мне, Мустафа?       Наследник выдержал взгляд отца. Не опустил глаз. Не отвёл их в сторону. — Отец... — начал он негромко. — Не сочтите мои слова за дерзость.       Он осторожно погладил бессознательную ладонь Мину. — Но когда она очнётся... и назовёт имя, которое вы не готовы услышать...       Мустафа сделал короткую паузу. — Каков будет ваш вердикт?       Никто не произнёс этого имени, но оно будто прозвучало само.       Турна.       Лицо Сулеймана стало каменным. Взгляд потемнел. Махидевран почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Она хорошо знала этот взгляд. Так Повелитель смотрел перед тем, как разгневаться.       Черкешенка почти инстинктивно сделала шаг вперёд, становясь чуть ближе к сыну, словно всё ещё могла заслонить его собой.       Валиде медленно приподняла брови. На лице её промелькнуло искреннее удивление. Она долго смотрела на Мустафу, будто впервые увидела перед собой уже не покорного мальчика, а взрослого мужчину.       Затем уголки её губ дрогнули. — Каким смелым ты стал, Мустафа.       В её голосе звучала ледяная вежливость. — Неужели считаешь возможным так говорить с Повелителем?       Она перевела взгляд на Махидевран. — Впрочем... чему удивляться?       Хафса едва заметно усмехнулась. — Дети всегда становятся похожими на своих матерей. Если женщина забывает своё место, рано или поздно и сын начинает путать почтительность с упрямством.       Махидевран побледнела. — Валиде...       Но договорить ей не позволили. — Не смейте, — неожиданно твёрдо произнёс Мустафа.       Даже Сулейман слегка повернул голову. Наследник поднялся. — Не впутывайте мою мать в этот разговор.       Махидевран испуганно посмотрела на сына. Так он не разговаривал ещё никогда. — Все сказанные слова принадлежат мне одному.       Он сделал шаг вперёд. — И если я спрашиваю отца о справедливости, то лишь потому, что вижу перед собой человека, которого люблю. А не только Повелителя.       Валиде холодно усмехнулась. — Любовь к государю начинается с послушания. — Нет, — спокойно возразил Мустафа. — Она начинается с доверия.       И снова наступила тишина.       Сулейман долго смотрел на сына. В его лице смешалось слишком многое. Гордость. Раздражение. Удивление. И какая-то тяжёлая мысль, которую он пока не мог сформулировать.       Наконец Повелитель медленно отвёл взгляд. — Валиде...       Он заговорил неожиданно спокойно. — Пойдёмте.       Хафса ещё несколько мгновений смотрела на Мустафу, словно хотела сказать что-то ещё. Но, встретившись взглядом с сыном, промолчала. Она лишь коротко кивнула и направилась к выходу.       Сулейман уже стоял у дверей. Перед тем как выйти, он всё-таки обернулся. Его взгляд задержался сначала на неподвижной Мину. Потом на Мустафе. И только после этого он молча покинул покои. Не сказав сыну больше ни слова. Мустафа заставил его задуматься.       Махидевран вернулась в реальность, но тяжесть того визита так и не отпустила.       Всё под сводами этого дворца рушилось.Любовь.Доверие.Семья... Семья?       А была ли она у неё когда-нибудь?       Настоящую семью Махидевран почти не помнила. Слишком давно это было. С раннего детства — чужие стены, строгие взгляды наставниц, бесконечные правила, поклоны, осторожные слова. Здесь учили не жить, а выживать.       А потом появился Мустафа.       Её маленькое солнце. Её причина просыпаться по утрам. Единственный человек, ради которого она была готова принять любую боль.       Черкешенка медленно выдохнула. Пора было возвращаться. Мустафа наверняка так и сидел у ложа Мину, не отходя ни на шаг. Она уже повернулась к дворцу, как вдруг чья-то ладонь неожиданно легла ей на талию. — Ах...       Не успела она вскрикнуть, как сильная рука осторожно, но стремительно увлекла её в сторону. Мир качнулся. Ветки старого дерева сомкнулись над головой, скрывая их густой кроной от посторонних глаз.       Махидевран инстинктивно упёрлась ладонями в грудь незнакомца, собираясь закричать. Но, подняв взгляд, застыла. Перед ней, нависая совсем близко, стоял Эдем.       В его глазах плясали озорные искры, а на губах играла та самая мальчишеская улыбка, будто всё произошедшее было самой разумной шалостью на свете.       Женщина несколько секунд лишь молча смотрела на него, не находя слов. Сердце ещё колотилось после испуга, дыхание сбилось, а ладони всё ещё упирались ему в грудь. — Ты... — выдохнула она наконец, едва сдерживая возмущение. — Ты с ума сошёл?!       Эдем виновато склонил голову, но улыбка так и не исчезла. — Возможно. — Возможно? — женщина наконец пришла в себя и несильно ударила его ладонью по плечу. — Я чуть душу Аллаху не отдала! — Простите.       Мужчина произнёс это так спокойно, что Махидевран не выдержала и раздражённо отвернулась. — Нисколько не жалеешь. — Жалею. — Лжёшь. — Самую малость.       Она вновь посмотрела на него. В разноцветных глазах плясали смешинки. Он действительно выглядел довольным своей выходкой. — Ты невозможный человек. — Зато теперь вы хотя бы смотрите не в землю.       Эти слова неожиданно заставили её замолчать. Улыбка медленно исчезла с лица Эдема. — Я видел вас издалека... Вы явно расстроены.       Махидевран отвела взгляд. — Так заметно? — Очень.       Повисла тишина. Ветер лениво качнул ветви над ними. Где-то неподалёку негромко журчал фонтан. Эдем сделал осторожный шаг ближе. — Как она?       Женщина сразу поняла, о ком речь. — Всё так же...       Она тяжело вздохнула. — Иногда мне кажется, будто вот-вот откроет глаза... Лекари говорят ждать. Только ждать становится всё тяжелее.       Эдем молча кивнул. — А Мустафа?       На лице Махидевран появилась грустная улыбка. — Не отходит от неё ни на шаг. — Хороший человек. — Лучший...       Она сказала это почти шёпотом. — Даже ребёнком был таким. Если кого-то любил — всем сердцем.       Голос предательски дрогнул. — Только сердце у него теперь разбивается у меня на глазах.       Эдем смотрел на неё долго. — Он справится. — Откуда такая уверенность? — Потому что рядом есть вы.       Махидевран горько усмехнулась. — Иногда мне кажется, что именно я и не справляюсь.       Она впервые позволила себе произнести это вслух. — Я устала, Эдем...       Так просто. Без титулов. Без привычной холодной сдержанности. Мужчина услышал это сразу. — От чего?       Черкешенка опустила глаза. — От всего.       Пальцы нервно сжали край накидки. — От дворца... от бесконечного страха... от ожидания беды... Каждый день кажется, что сейчас отнимут ещё кого-нибудь.       Эдем молчал. Он не перебивал. Не искал красивых слов. Лишь слушал. — Иногда думаю... — продолжила она. — Если бы Мустафа был простым человеком... жил где-нибудь далеко отсюда... был бы счастливее.       Эдем тихо усмехнулся. — Тогда он не был бы Мустафой.       Она посмотрела на него вопросительно. — Ваш сын родился вести людей за собой. Такие судьбы редко бывают лёгкими.       Махидевран покачала головой. — Иногда я ненавижу эту судьбу. — А иногда любите.       Она невольно улыбнулась. — Бывает.       Некоторое время они просто стояли рядом. Ветер приносил запах мокрой листвы. Эдем вдруг осторожно произнёс: — Я... скучал...       Эти слова будто выбили из Махидевран весь воздух. Она замерла, не сразу поверив, что действительно их услышала.       Эдем отвёл взгляд, словно сам удивился собственной откровенности. — Думал, тогда была наша последняя встреча, — тихо произнёс он. — А сегодня... не сдержался. Проклинайте меня, госпожа. Ничего не могу поделать.       Он невесело усмехнулся. — Каждый раз говорю себе держаться подальше. Каждый раз убеждаю, что так будет правильнее. И каждый раз... ноги сами ведут туда, где есть надежда увидеть вас хотя бы на мгновение.       Махидевран смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сердце отчего-то болезненно сжалось, а затем черкешенка медленно сделала шаг назад.       В этот раз её испугало вовсе не то, что кто-то мог случайно увидеть их вместе. Не осуждение. Не слухи. Не гнев Султана.       Испугало другое. На одно короткое, безрассудное мгновение ей захотелось подойти ближе. Обнять этого мужчину. Просто уткнуться лбом ему в плечо и хотя бы ненадолго перестать забыться.       От этой мысли по спине пробежал холод. Она поспешно опустила взгляд. Черкешенка нервно улыбнулась, словно надеясь этой улыбкой скрыть собственное смятение. — Мне... пора.       Эдем задержал на ней взгляд лишь на секунду. Будто тоже понимал, что ещё одно слово — и между ними рухнет последняя преграда. Он едва заметно кивнул и улыбнулся. Только в этой улыбке было столько тихой грусти, что у Махидевран болезненно сжалось сердце. — Не смею вас задерживать, госпожа.       Она не ответила. Лишь поспешно развернулась. Махидевран почти бежала, боясь, что если остановится хоть на миг, то обязательно обернётся.       Сердце билось так громко, будто его мог услышать весь дворец. Лишь скрывшись за высоким кустом жасмина, Махидевран наконец позволила себе остановиться.       Прижала ладонь к груди, стараясь успокоить дыхание, а потом осторожно выглянула из-за густых ветвей.       Эдем уже уходил. Высокая фигура стремительно удалялась по другой садовой дорожке, пока наконец не растворилась среди кипарисов.       И только тогда Махидевран вдруг поняла, что всё это время бессознательно ждала...       Что он всё-таки обернётся.       Она тихо прикрыла глаза. — И хорошо, что не обернулся... — почти беззвучно прошептала женщина.       Но почему-то эти слова совсем не принесли ей облегчения.

***

      Темница жила своей жизнью.       С потолка размеренно падали тяжёлые капли. Где-то за каменной стеной скреблись крысы. От холода ломило кости, а запах плесени и крови въедался в лёгкие так глубоко, что казалось — уже никогда не исчезнет.       Лейла подтянула колени к груди и сильнее закуталась в тонкий плащ. Он давно перестал согревать. Она не помнила, сколько прошло времени. День? Два? Неделя? В подземелье время умирало раньше людей.       Из соседней камеры вновь донёсся протяжный вой. Не крик и не плач. Именно вой.       Лейла вздрогнула и крепче зажала ладонями уши. — Замолчи... — сорвалось шёпотом. — Замолчи...       Но вой лишь стал громче.       Пленник ещё выкрикивал проклятия, стучал кулаками по решётке, требовал выпустить его. Теперь же разговаривал сам с собой, смеялся без причины, а иногда подолгу звал мать, словно вновь стал ребёнком.       Лейла закрыла глаза.       «Следующая... Следующей стану я...»       Перед ней всплыло лицо Ибрагима. — Расскажешь Повелителю правду — и всё закончится.       Она рассказала. Рассказала всё, что знала о нападении на Мину. О приказах Турны. Предала госпожу. Предала женщину, которой служила долгие годы. И что? Камера осталась той же. Цепи не исчезли. Дверь не открылась. Лишь вопросы становились всё многочисленнее.       Ибрагим понимал, что у Турны слишком много тайн. А Лейла — их живая память. Он будет приходить снова. И снова. Пока не выжмет из неё всё до последней капли. А потом... Лейла горько усмехнулась. Потом её всё равно никто не отпустит. Кто поверит предательнице? Кто позволит жить свидетельнице? Она никому больше не нужна. Ни госпоже. Ни дворцу. Ни самой себе.       Из соседней камеры вновь раздался безумный смех. Лейла медленно подняла голову. В углу, между влажных камней, лежал отколовшийся острый обломок. Она долго смотрела на него. Сердце забилось чаще. В груди стало тесно. Мысли путались.       «Сколько ещё?..»       «Сколько ещё выдержу?..»       Она медленно протянула руку. Пальцы дрожали так сильно, что камень едва не выскользнул. Лейла посмотрела на свои ладони. Когда-то ухоженные. Теперь покрытые ссадинами, грязью и синяками. Она крепко зажмурилась. — Прости меня... — едва слышно сорвалось с губ.       Неясно, к кому были обращены эти слова. К Турне. К самой себе. Или к Аллаху. Что страшнее? Ждать неизвестности? Или встретить её самой? Лейла судорожно вдохнула. Несколько долгих мгновений она не могла пошевелиться. Но страх перед тем, что ждало впереди, оказался сильнее.       Пальцы сомкнулись на холодном остром крае сильнее. Девушка судорожно втянула воздух... И с отчаянной решимостью полоснула себя по запястью. Камень выскользнул из дрожащих пальцев. Вскрик сорвался сам собой. Почти не думая, она повторила движение другой рукой. Острая боль вспыхнула мгновенно, обжигая всё тело. Лейла согнулась, прижимая руки к груди. По коже тонкими дорожками потекла кровь, капая на серый каменный пол...

***

      Девушка бежала босиком по тёплой траве. Солнце медленно клонилось к морю, окрашивая волны золотом. Воздух пах солью, инжиром и свежевыпеченным хлебом. Белые домики с голубыми ставнями прятались среди оливковых деревьев, а где-то вдали лениво перекликались чайки. — Аврора! Не убегай далеко! — донёсся ласковый голос матери.       Девочка только звонко рассмеялась. — Ещё немного!       Она подняла с земли гладкую ракушку и, довольная своей находкой, прижала её к груди. За спиной уже догонял отец. — Попалась!       Он легко подхватил дочь на руки, закружил, и мир превратился в голубое небо, яркое солнце и счастливый смех. — Папа! Ещё! — Если мама разрешит. — Не разрешу, — с напускной строгостью сказала женщина, подходя к ним. — Совсем избалуешь её.       Но улыбка тут же выдала её. Она поправила дочери светлые волосы, выбившиеся из косы. — Какая же ты у нас красавица... — Самая красивая! — важно заявил отец.       Аврора гордо выпрямилась. — Когда вырасту, я буду плавать по морю! — Правда? — Да! На большом корабле! И привезу вам столько подарков...       Она широко развела руки. — Вот столько!       Родители рассмеялись. Мать присела перед ней. — А если однажды придут тяжёлые времена?       Аврора нахмурилась. — Тогда... тогда я всё равно вернусь домой. — Почему?       Девочка пожала плечами так, словно ответ был очевиден. — Потому что дома вы.       Мать вдруг крепко обняла её. Так крепко, будто пыталась запомнить каждое мгновение. Аврора удивлённо замерла. — Мам?       Женщина ничего не ответила. Только тихо поцеловала её в висок. Ветер вдруг изменился. Он стал холоднее. Море потемнело. Чайки исчезли. Домики начали растворяться в густом тумане. — Мам?.. Отец... Где вы?       Она сделала несколько шагов вперёд. Песок под ногами вдруг сменился холодным камнем. Солнце погасло. Вместо него над головой навис чёрный потолок. Запах моря исчез. Его сменил тяжёлый аромат сушёных трав. Аврора испуганно обернулась. — Мама...       Тишина. Издалека донёсся чей-то голос. Очень далёкий. — ...ангел мой...       Она прислушалась. — ...Мину...       Мину? Кто такая Мину? Она ведь... Аврора. Или... Нет...       Голова заболела. Перед глазами вспыхнули обрывки. Гарем. Шёлковые покрывала. Мустафа. Его улыбка. Его руки. И кровь... Так много крови... — Мину...       Голос стал совсем близко. Тёплая ладонь осторожно коснулась её щеки. Аврора попыталась открыть глаза. Веки казались неподъёмными. Ещё раз. И ещё.       Свет ударил в лицо. Всё расплывалось. Чья-то фигура склонилась над ней. Она долго не могла различить лицо. Но потом увидела знакомые глаза. Полные бессонницы. Отчаяния. Любви. — ...Мустафа...       Голос сорвался на едва слышный шёпот. Шехзаде замер. Не поверил. Несколько долгих мгновений просто смотрел на неё. А затем его лицо исказилось такой живой радостью, что на глазах выступили слёзы. — Мину...       Он осторожно взял её ладонь, словно боялся, что она снова исчезнет. — Аллах... Ты очнулась...       Девушка слабо улыбнулась. Пальцы едва заметно сжали его руку. Она была жива.