Глава 5

      – В конце концов, вопрос довольно прост. Кем ты хочешь быть?          Гарет хмурится, глядя на меня через весь лабораторный стол. Я начинаю думать, что это просто его обычное выражение лица, и я не могу его за это винить. Если бы у меня был такой очаровательный ореол с пушистыми каштановыми кудрями и полным ртом хрома, я бы, наверное, тоже сильно хмурился.          – Я хочу быть Иллианом.          – Иллиан – корм для рыбы. Работай со мной здесь.          – Я не знаю, – огрызается Гарет, вонзая карандаш в блокнот с графиками, как будто тот оскорбил его мать.          Он был в раздраженном настроении с тех пор, как вошел в дверь двадцать минут назад, и с тех пор оно ничуть не улучшилось. Мы сидим на корточках с выключенным светом в кабинете химии, потому что у меня не было времени мило поболтать с мистером Виком, чтобы тот позволил нам сделать все официально. Очень легко взломать эти замки на старых дверях, но я ненавижу так делать. Во-первых, вероятность того, что какой-нибудь любопытный учитель пройдет мимо и заметит меня очень высока. Во-вторых...          Мне нужна еще одна пара рук.         Во-вторых, я не уверен, что мне вообще нравится знать, как это делать.         Я оставил отца, храпящего так громко, что, казалось, дом вот-вот рухнет, раскинувшегося на диване. Он даже не дернулся, когда я открыл входную дверь, и я некоторое время смотрел на него в свете раннего утра, подавляя сложные чувства, поднимающиеся в моей груди.          Эл Мансон врывался в мою жизнь чаще, чем я могу сосчитать. Иногда он только вышел из тюрьмы и нуждался в месте, где можно отлежаться. Иногда ему нужно занять денег у Уэйна. Иногда он устраивается на честную работу (“На этот раз надолго”). Такие визиты всегда самые кроткие.         Но он никогда не возвращался за мной. И даже если он не пытается компенсировать недостаток времени, он вернулся, потому что хочет, чтобы я поработал с ним. Он мог пойти к любому из своих приятелей, а пришел ко мне.         Я не должен радоваться этому, так ведь? Я определенно не должен. Но...          – Что значит, ты не знаешь? – спрашиваю я Гарета. – Ты знал, когда создавал Иллиана.          Гарет сидит на одном из этих опасных стульев в научном кабинете и всё время качается на двух ножках. Он также опирается на левую руку. Я пока не обращаю на него внимания, потому что не хочу, чтобы Гарет начал использовать меня в качестве манекена для спарринга вместо бумаги для графиков.         – Джефф создал Иллиана, – говорит он. – Он сказал, что в "Адском пламени” нельзя войти без персонажа, и он не хотел ждать миллиард лет, пока я разберусь, как заполнить лист персонажа, поэтому он дал его мне.         – Ну, это... бесполезно.          – Неважно, – ножки шатающегося табурета Гарета опускаются на линолеум, и он встает на ноги. – Мы не обязаны...         – Ладно, первым делом, новичок, – рискуя жизнью и здоровьем, я шлепаю рукой по его бумаге с графиками, чтобы он не смог ее убрать. – Я ведь DM, верно?          Глаза Гарета насторожены.          – ...Верно.          – Значит, я веду наши собрания. Я говорю, когда они заканчиваются. Понятно? – Гарет кивает. – Хорошо. А теперь садись на место и давай разбираться.          Он садится на свое место.          – Спасибо, – говорю я. – Теперь мы начнем с основ. Дварф, эльф, человек, гном – кто отзывается в тебе?          – Иллиан был полуэльфом...          – Я не спрашивал, кем был Иллиан, я знаю, кем был Иллиан. Иллиан принадлежал Джеффу. Я спросил, кто отзывается в тебе.          – Мне... нравятся дварфы, – говорит Гарет.          – Дварф. Отлично. Можно? – я забираю себе блокнот и осторожно, словно обезоруживая стрелка, выхватываю карандаш из руки Гарета. “Дварф” – пишу я и дважды подчеркиваю это слово. – Следующий вопрос – что будет определять твой класс, хорошо?         – Хорошо, – говорит он, уже легче.          – Мировоззрение. Что ты чувствуешь? – он смотрит на меня пустыми глазами, и я добавляю покричать на Джеффа в свой мысленный список дел – Это, типа, кто ты на самом деле, в глубине души. Законопослушный, хаотичный. Добрый, злой. Например, если ты играешь за дварфа, то, согласно правилам, ты, вероятно, будешь законопослушным, хотя вопрос добра и зла решаешь сам. И как только ты разберешься, какое сочетание тебе больше нравится – законопослушный добрый, законопослушный злой, даже законопослушный нейтральный, ты определишь своего рода... не знаю. Моральный кодекс? С помощью которого ты будешь принимать решения во время игры.          Между бровей Гарета пролегла линия, пока он осмысливал сказанное.          – Значит, если я дварф, то я должен быть законопослушным...          – Ты не должен быть никем, – говорю я. – Так просто предполагается. Тип мировоззрения, о котором обычно думает большинство людей, когда слышит о дварфе. Законопослушный добрый, – Гарет морщит нос, и я смеюсь, – Я знаю. Невероятно. А я? Я люблю все смешивать. Хаотичный злой дварф? Да, черт возьми. Не позволяй себя загонять в рамки того, кем ты должен быть по правилам, это того не стоит. Делай то, что по твоему мнению будет самым веселым.          – Хаотичный, – говорит Гарет, как только я закрываю рот, и вскакивает так быстро, что это слово обрывает конец моего последнего предложения. Его глаза светятся. У парня есть дух. – Я хочу быть хаотичным. Хаотичным... добрым.          – Классический выбор, чувак, – говорю я, одобрительно кивая. – А теперь давай поговорим о классах. Ты не думал о том, чтобы играть вора?         В течение следующего часа рождается Ходаш Разрушитель. Я не могу удержаться за темное облако прошлой ночи, наблюдая за тем, как Гарет собирает характеристики и набрасывает идеи для предыстории. Его энтузиазм заразителен, и теперь мне очевидно, что Иллиан никогда не был его – Гарет никогда не был так увлечен собраниями "Адского пламени”, как сейчас, склонившись над бумагой для графиков и вдыхая жизнь в своего маленького хаотичного дварфа-плута.         – Вопрос, новичок, – говорю я, когда основы Ходаша уже заложены, и мы запихиваем бумаги и книги в сумки, готовясь уходить.          Гарет настороженно смотрит на меня поверх своего огромного рюкзака.         – Да?          – Это не контрольная работа, успокойся, – я накидываю куртку на плечи, просовывая руки в рукава. – Мне просто любопытно. Если ты никогда не играл в D&D до поступления в старшую школу, никогда не заполнял лист персонажа или что-то в этом роде – зачем вступать в клуб “Адского пламени”?         Гарет переминается с ноги на ногу.         – А куда я должен был еще пойти?          Не зная, что мне с этим делать, я просто взъерошиваю ему волосы.          – Иди отсюда. Увидимся в следующую среду.          Он опускает свою пушистую голову и выбегает за дверь. Я окончательно осматриваю комнату, стирая все следы того, что мы здесь были. Затем я следую за ним, выскальзываю в коридор и закрываю за собой дверь.         Ронни, как обычно, ждет меня на скамейке у входа в библиотеку. Она откладывает свою книгу – какую-то безвкусицу в мягкой обложке, которую я определенно не собираюсь читать для урока английского, и встает, увидев, что я иду.          – Кризис новичка?         – Предотвращен.          – Фух, – Ронни притворяется, что вытирает пот со лба. – Нельзя, чтобы эти маленькие овечки бродили по холоду, – Мы начинаем пробираться по коридорам, постепенно добираясь до входных дверей. – Не могу поверить, что ты вообще сегодня здесь, – говорит Ронни, обнимая меня за плечи. – Думала, что ты где-то перепихнулся с той девушкой с прошлой ночи.         – Перепихнулся? Бабушка Эккер, это ты?          – Бабушка Эккер сказала бы: “Тебе лучше завязать, если не хочешь гоняться по городу за очередным крошечным демоном Мансоном”.          – Вот почему мы с твоей бабушкой так хорошо ладим. Не было никаких перепихонов. Я был идеальным джентльменом, и она тоже.          – Облом.          Я кручу ключи на пальце.         – Ты не очень стараешься, если хочешь, чтобы тебя подвезли. Хочешь, чтобы я тебя подвез?         Она ухмыляется.          – В последний раз?         – В последний...          Где-то в пустых коридорах позади меня что-то стучит.         Глаза Ронни сужаются.          – Ты слышал это?          Я просто пожимаю плечами.          – Тебя подвезти или нет?          Еще один стук, на этот раз сопровождаемый металлическим грохотом. Этот звук ни с чем не спутаешь: кого-то швыряют в стену шкафчиков.          Я смотрю на Ронни. Она смотрит на меня.          – Надо ли нам...? – спрашивает она.          Я хочу снова пожать плечами, уйти в фургон и рассказать Ронни о Пейдж, о моем отце, обо всех безумных вещах, которые произошли прошлой ночью. Но тут раздается еще один грохот, и теперь я слышу голоса – слышу обрывок безошибочного шипения Гарета: “...говорил тебе, у меня нет их.”          – Дерьмо, – бормочу я. Ронни уже бежит по коридору в сторону потасовки, но я хватаю ее за рукав, прежде чем она успевает уйти далеко. – Позови кого-нибудь.         – Но... – ее протест исчезает при виде моего лица. Из нас двоих она единственная, кто действительно получит помощь, если попросит, и мы оба это знаем. Недовольно нахмурившись, она поворачивается на каблуке и убегает в направлении учительской.         А это значит, что я остаюсь один, засовываю ключи в карман и следую за нарастающими звуками того, как кому-то надирают задницу.         Гарет забился в угол прямо у входа в аудиторию, прижимая к груди руку, которой он уже успел воспользоваться. Он прижался спиной к стене шкафчиков, а на лице застыло его лучшее выражение.         Не то чтобы это произвело эффект на зеленую стену с Тигром, окружающую его. Я узнаю трех парней в куртках Леттерман с тех нескольких митингов, на которые Ронни меня таскала. Баскетбольная команда Хоукинса. Чем не чемпионы штата? Вот их слава.         – Ты знаешь, что будет дальше, металлический рот, – говорит главный болван. Это Томми Х, худший разыгрывающий в центральной Индиане. – По одному удару за каждый доллар, который ты мне должен. Сколько там, двадцать?         – Двадцать пять... – говорит один из его приятелей – Коннор? Калеб? Для уверенности мне нужно было бы начать интересоваться спортом, а этого никогда не случится. – С процентами.         – Двадцать пять, – соглашается Томми Х. – И это я тебе делаю одолжение.          Лопатки Гарета пытаются проделать дыру в шкафчиках.       – Почему бы тебе не засунуть их себе в задницу?       – Почему бы мне не засунуть их тебе в...         Но мы никогда не получим удовольствия услышать, какое бы невообразимое возражение Томми Х ни готовил в своей башке, потому что Гарет заметил меня, и его лицо засияло, как чертов маяк. Это слишком очевидно, чтобы не заметить, даже для этих тупоголовых, и вдруг четыре пары глаз устремляются на меня – три из них принадлежат Томми Х и его дружкам-качкам...         ...а четвертая принадлежит девушке с белокурым хвостиком и в форме чирлидерш JV, чье лицо звенит каким-то далеким звонком узнавания, который я, черт возьми, не могу определить.         – Тебе что-то нужно, урод? – рычит Томми Х.         Не особо.         – Ты в порядке? – спрашиваю я Гарета.         Гарет качает головой.          – Да, – говорит он.          Если отбросить противоречивые сигналы, совершенно ясно, как будет развиваться эта ситуация.          – Кажется, я слышал, как твоя мама подъехала сюда. Ты же не хочешь заставлять ее ждать...         Но Томми Х хватает Гарета за плечо и прижимает его к шкафчикам, когда тот пытается сдвинуться с места.          – Не-а. Нет, пока ты не заплатишь.          Девушка дергает за рукав одного из дружков Томми Х, светловолосого парня низкого роста.          – Ну же, Джейсон, мы можем уйти?         – Подожди секунду... – Джейсон отмахивается от девушки. – Ты Эдди Мансон, верно?  –  у него такой безумный огонь в глубине взгляда. Это пугает меня гораздо больше, чем громадные мускулы Томми Х.          Я прислоняюсь к стене, скрестив руки на груди. Если я не могу быть спокойным на самом деле, то уж точно могу вести себя так.          – Какая тебе разница?         – Мансон? – Томми Х теперь смотрит на меня в новом свете, садистская ухмылка расползается по его лицу. – О, чувак. Это чертовски смешно.          Девушка обхватила запястье Джейсона двумя руками и сильно потянула.         – Просто отпусти их, это не имеет значения...         – Хочешь, чтобы тебе помог Мансон? – Томми Х с усмешкой задает этот вопрос Гарету, обхватывая рукой воротник его футболки. – В этой семейке одни ублюдки и уроды...          Я сглатываю искру ярости, разгорающуюся в моем нутре.          – Я не хочу затевать никакого дерьма, чувак...          – Я слышал, копы все время гадают, – говорит Томми Х, – Кто следующий приведет твоего отца. Или кто первым найдет его мертвым на обочине шоссе.         – Прекрати, Томми.          Девушка бросила своего сумасшедшего парня, пробираясь в круг, чтобы ухватиться за руку, которой Томми сжимает Гарета.         – Отпусти его, – снова говорит она, потянув его за руку. И, может быть, это шок от того, что кто-то в зеленой форме “Hawkins Tiger” противостоит ему, но Томми Х опускает руку.         Крисси Каннингем. Имя приходит мне в голову в спешке, теперь, когда в ее лице появилась искра чего-то большего, чем трусливое подчинение. Крисси Каннингем. Она всего лишь десятиклассница, но все, у кого работают мозги, знают, что она – восходящая королева школы Хоукинс. Я привык видеть в ней просто выкройку чирлидерши – идеальные зубы, идеальные волосы, идеальное все. Это настолько неинтересный набор, что мой мозг просто пропускает ее мимо ушей, зевая на ее существование.         Но есть еще одна Крисси Каннингем. Я просто не думал, что она переживет переход в старшую школу. Я не думал, что она вообще существует за пределами актового зала средней школы Хоукинса.          Юношеский конкурс талантов в Хоукинсе заключался в том, что каждый ученик средней школы должен был принять в нем участие хотя бы раз. По опыту, это было в точности так же мучительно, как и звучало, и мучило как раздражительных подростков, вынужденных петь и танцевать перед жюри из своих хихикающих сверстников, так и родителей, которых притащили в качестве зрителей. Но во имя “развития навыков публичных выступлений” мероприятие продолжалось из года в год, и из года в год еще одно поколение детей Хоукинса уходило с психологическими шрамами.         Я откладывал это испытание так долго, как только мог. Я пытался проскользнуть незамеченным и в восьмом классе, но потом мистер Флеминг вызвал меня перед уроком английского языка и заставил записаться. Но я не собирался идти на дно, не прихватив с собой друзей, поэтому я привлек Ронни, а она – Дуги...         Таким образом родился “Ржавый гроб”.          К вечеру шоу талантов мы успели порепетировать всего два раза, заставили администрацию школы одобрить наш выбор песни, только подчеркнув слово “Priest” в названии группы “Judas Priest”, и я был готов блевать. Именно поэтому папа держался на расстоянии, когда подвозил меня к школе в пять часов вечера: одно неверное движение и он поехал бы домой с пакетом “Fritos”, который я съел на обед.         – Вот, – он сжал в моих пальцах гитарный медиатор. Его гитарный медиатор. Я держал это перед своим лицом, чувствуя себя немного Голлумом с Единым кольцом. – У тебя все получится.          – Ты ведь придешь сегодня вечером? – спросил я, и мне сразу стало легче при виде его кривой улыбки.         – Ты знаешь, что они говорят о диких лошадях, парень, - сказал он, а затем сжал мои пальцы вокруг медиатора. – Кстати, он твой. На память.          Я все еще сжимал медиатор так крепко, что мои руки начали сводить судороги, когда несколько часов спустя ученики средней школы Хоукинса начала исполнять свою всестороннюю программу. Большинство артистов, выступавших неохотно, расположились в коридоре за пределами зрительного зала, поскольку в театре не было гигантских кулис. Но если вы знали, куда идти (и никто не стремился вас искать), там был небольшой подиум, огибающий края занавеса. При достаточной скрытности вы могли бы расположиться там, оглядеть зал в поисках знакомых лиц.         Именно этим я и занимался, когда кто-то устроился на подиуме рядом со мной.         Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Я был так сосредоточен на публике, что даже не заметил, как кто-то подошел ко мне сзади. А теперь там сидела эта девочка, обхватившая тонкими руками свои тонкие ноги, и ее огромные глаза были затенены мутным освещением подиума.         – Ты кого-то ищешь? – прошептала она. Внизу пятеро семиклассников неуклюже выполняли упражнения по жонглированию жезлами.         Я не знал, что делать. По всем признакам, это была не та девочка, которая должна была со мной разговаривать. Она не была Ронни Эккер, не носила поношенные комбинезоны и потрепанную кепку. Эта девочка была ухоженной. У нее были светлые волосы. Они завивались. Она выглядела так, словно сошла с обложки какого-нибудь романа Нэнси Дрю.         Но после мучительного молчания стало ясно, что эта девочка не совершила какую-то ужасную ошибку, разговаривая со мной, или, по крайней мере, не совершила ту, о которой еще не догадалась. Поэтому я прочистил горло и прошептал:          – Моего папу.          – Где он? – спросила она, наклоняясь ко мне, как будто могла каким-то образом выделить Эла Мансона из моря одинаково незнакомых взрослых.         Я просто пожал плечами. Потому что я уже почти час стоял на этом подиуме, и ближе всех к папе был бы мой дядя Уэйн, сидевший в левой части зрительного зала и наблюдавший за каждым выступлением с тем же серьезным выражением на бородатом лице.         – Он не пришел? – я ожидал увидеть жалость в глазах девушки и был удивлен, когда вместо нее обнаружил голодную зависть.          – Он просто опаздывает, – сказал я, и даже для меня это прозвучало пусто.         Но она лишь кивнула, словно поверила мне.          – Я пришла сюда, чтобы найти мою маму.          – Она тоже опаздывает?          Она сморщила нос.          – Если бы. Она вон там, – я проследил за направлением ее пальца и мгновенно набрел на безупречную, уравновешенную женщину, сидящую в первом ряду по центру.         – Мне жаль, – сказал я, и это заставило девушку улыбнуться.         – Мне тоже, – прошептала она, как будто это был секрет, как будто это было что-то, о чем она никогда никому не рассказывала раньше. Одна из девочек на сцене внизу в пятидесятый раз опустила палочку, и я понял, что представление подходит к концу. Я приподнялся на коленях и вздрогнул от того, что решетка подиума впилась в мою кожу.          – Моя группа выступает следующей, – сказал я. – Э-э-э...          – Ни пуха, ни пера, – сказала она мне, заполняя пробел. – И...         – Эдди.         – Эдди. Если твоего отца задержат, я буду болеть за тебя, – она замахала руками, и я впервые заметил ее помпоны.         – Я тоже буду болеть за тебя, – я поморщился, как только это сорвалось с моих губ.          Но неловкость почти стоила того, чтобы она ухмыльнулась.         Позже, когда последние аккорды “Exciter” безвольно влились в оскорбленные уши родителей Хоукинса и мы все поплелись к выходу, я заметил девочку в вестибюле, с одной стороны от нее стояла мама, а с другой – мужчина в костюме с пустым лицом (ее отец?). Мама читала какую-то лекцию, которую я не мог расслышать, но по ее жестам я был уверен, что она подробно рассказывала, где именно девочка допустила ошибку.         Я встретился взглядом с девушкой сквозь толпу, достаточно долго, чтобы беззвучно произнести мне жаль еще раз. Я заметил краешек ее ответной улыбки, прежде чем ее мама, заметив, что девочка отвлеклась, схватила ее за плечо и потянула к двери.          Я думал, что последние четыре года уничтожили все следы неуравновешенной, несовершенной, доступной Крисси Каннингем. Но, возможно, я ошибался.          – Крис права, – вклинился Джейсон. – Нам не стоит здесь задерживаться. Харрингтон может появиться в любую секунду, и ему не понравится...         – Харрингтон ни хрена не сделает, – прошипел Томми Х. – Не с тех пор, как Уилер начала носить его яйца как ожерелье. А этот парень должен мне...         – Вау, – говорю я, – Довольно странно говорить о том, что у кого-то нет яиц, когда ты сам получаешь удовольствие, избивая девятиклассников.          Это ошибка. Я знаю, что это ошибка, как только открываю рот. Единственное, что я хотел сделать, это забрать Гарета и убраться отсюда, но теперь Томми поворачивает ко мне свое вишнево-красное лицо. Любая искра, оставшаяся от личности Крисси, гаснет и умирает, когда друзья Томми занимают позицию у его спины, и теперь я один против кучки оскаленных качков. Замечательно.         – Думаю, Король Уродов прогуливает школу, – говорит Томми. – Мы должны убедиться, что он усвоил урок.          – Гарет... – это все, что я успеваю произнести, потому что плечо врезается мне в живот, когда Томми бросается на меня. Мои зубы стучат в черепе, когда я лечу назад, приземляясь прямо на спину на линолеум. Весь воздух выходит из моих легких, и я успеваю придать ему форму одного слова. – Уходи.         К счастью, у Гарета хватает здравого смысла не задерживаться, потому что я вижу, как сквозь заросли приближающихся ног мелькают его конверсы, когда он убегает в противоположном направлении.         – Парень должен нам двадцать пять, – усмехается Томми Х, глядя на меня. – Думаю, нам придется взять с тебя вдвое больше. – он разворачивается, чтобы ударить меня ногой по ребрам...         ...и я хватаю его за ногу в момент удара и переворачиваюсь, увлекая его за собой. Он падает, и из его рта вырывается комбинация из девяти различных ругательств.          – Это и есть тот урок, который ты задумал? – спрашиваю я.         Он с ворчанием отталкивается, вскарабкиваясь на колени. Когда он восстанавливает равновесие, он отводит кулак назад, нависая надо мной, и я сворачиваюсь так, как только могу, когда придурки-баскетболисты теснятся рядом, закрывая лицо руками...         – Что, черт возьми, здесь происходит?         Я не настолько идиот, чтобы опустить руки, а это значит, что я вижу только море ног, расступающихся перед парой практичных брюк хаки. Но, несмотря на то, что я не вижу лица этого человека, я, безусловно, узнаю его голос, когда коричневые лоферы с кисточками останавливаются передо мной.          – Мистер Хэйс, – произносит директор Хиггинс. – Объяснитесь.          – Это был Мансон, – скулит Томми Х. Он все еще скрючился на коленях. Ну и подлиза. – Он не переставал лезть к Крисси...          – Чушь собачья, – слышу я, как Ронни плюется откуда-то из-за спины Хиггинса.         – Это неправда, – одновременно возражает Крисси.          – Пойдем, Крис, – говорит Джейсон и тащит ее по коридору.         Наконец я опускаю руки и поднимаюсь на ноги, успевая бросить последний взгляд на нее, прежде чем ее утащат.          – Все было не так, – говорю я Хиггинсу.         Ронни стоит рядом с Хиггинсом.         – Эти парни набросились на девятиклассника. Эдди хотел убедиться, что с ним все в порядке...         Хиггинс поднимает бровь.         – Где сейчас этот девятиклассник?          Конечно, Гарета не видно. Я сказал ему бежать.         – Слава Богу, что вы пришли вовремя, сэр, – говорит Томми Х. – Я не знал, что этот урод будет делать дальше.          Я закатываю глаза.          – Ты, подхалимский мелкий...          – Достаточно, – рявкает Хиггинс. – Мистер Хейс. Вы и ваши друзья уходите. Наши “Тигры Хоукинса” должны быть сосредоточены на том, чтобы преуспевать в своих внеклассных занятиях, а не ввязываться в... это, – Взмах его руки охватывает всего меня.         – Спасибо, сэр, – говорит Томми Х. Он пихает Коннора в плечо, и, пробормотав "Двигайся, придурок", они вдвоем бегут по коридору.         – Ты тоже, Вероника, – говорит Хиггинс Ронни.         – Но...         – Ронни, – я ловлю ее взгляд. – Все в порядке. Уходи отсюда.         Я вижу, как как она сжимает челюсть, словно сдерживает очередной протест. Но после долгой паузы она уступает.         – Увидимся позже, – говорит она, словно пытаясь вырвать обещание.         – Позже, – говорю я. Обещаю.         А потом она уходит, и мы с Хиггинсом остаемся в пустом коридоре под жужжащими флуоресцентными лампами. Я засовываю руки в карманы.          – Как насчет меня, сэр? – спрашиваю я. – Мы все здесь “Тигры Хоукинса”. Разве у меня нет внеклассных занятий, в которых я должен преуспевать?         Кислота во взгляде Хиггинса может протравить металл.          – Ты со мной, Мансон, – говорит он. – Мы с тобой немного побеседуем.