«Желая, но не обретая можно вечно сходить с ума. 1/2»

Люди желают. Желают от начала и до конца. Не обязательно чего-то конкретного, просто желают. Каждый в своей жизни хотя бы раз, но чего-то желал. Люди склонны желать по своей сути, по своей природе. Я тоже желала. Я тоже желаю. Моё желание было одно: от начала и до конца. Самым искренним и отчаянным моим желанием было и остаётся обрести покой. Раз и навсегда остаться на задворках человеческой памяти, чтобы более никому не было до меня дела. И нет, здесь не идёт речи о смерти — пожалуй, о своей смерти я даже никогда и не думала. Я просто хотела покоя. Я хотела покоя в собственной голове, в собственной жизни и во сне… Во сне, которого у меня, в общем-то, нет и никогда не было. Мне никогда не удавалось спать так, чтобы чувствовать себя живой. Мне не удавалось высыпаться. Не удавалось чувствовать себя человеком, лишь едва живым мертвецом с простейшим набором двигательных функций. По сути это тоже напоминает сон. Напоминает, потому как подобно времени, когда спишь, не всегда удаётся управлять собственным телом и разумом. А ощущение нереальности, тяжести, мутности и затхлости — верные сходства с теми ощущениями, которые мне удавалось пережить в кратких и жутких сновидениях. Но эти сны давно исчезли. Я перестала видеть сны. Они исчезли вместе с последними часами, что я могла провести в покое. С тех пор я не могу спать, почти совсем. Или не почти. Честно говоря, я и понятия не имею сколько уже не сплю. День? Пять? Месяц?.. Впрочем, вряд ли так долго как это ощущается. Максимум дней пять или шесть, — в ином же случае я бы просто умерла… Перевернувшись на другой бок, я задумчиво ковыряю край стоящего рядом комода. Изо дня в день, из года в год я лишь больше укреплялась в мысли, что моё существование необоснованно. Всё наше существование необоснованно. Жизнь это просто жизнь, мы просто есть и на этом всё. И чем дольше я существовала, тем меньше мне этого хотелось. И нет, опять же: не сказать, что я хочу умереть, но и не сказать, что возжелала жить. Но я не желаю суеты, не хочу движения, не хочу яркости и интенсивности. Не хочу перепадов мыслей и эмоций от плохих к прекрасным. Я хочу спать. Хочу заснуть, — погрузиться в вечный размеренный сон, что не будет нести в себе смысловой нагрузки. Я не хочу мыслить, ведь мысли причиняют боль. Но. Тогда получается, что я всё же желаю исчезнуть?.. Ведь если ты не мыслишь, ты не существуешь, не так ли?.. Сегодня мне не хочется лежать. Мне не хочется даже пытаться имитировать нормальный сон. Какой в этом смысл?.. Я приподнимаюсь, бросая пустой взгляд на гуляющие по стенам тени. Они не страшные, они кажутся смешными. Шорохи и стуки по-прежнему давят на меня, но теперь это больше раздражает. На миг ко мне даже вернулось знакомое желание зажать уши руками. Желание пропадает также быстро как и появляется — оно просто забывается, словно его и не было. Это желание более не имеет смысла. Не имеет смысла, как мои попытки сохранить остатки рассудка. Из не зашторенного окна на стену комнаты осыпается свет. Свет холодный, слабый, но на фоне общей тьмы он кажется слишком ярким, болезненным. Я морщу лицо в недовольной гримасе — я слишком много времени провела в темноте. Я скашиваю взгляд в сторону окна. На чёрном бескрайнем небе, словно последняя затухающая лампочка, сияла полная луна. Огромная, пугающе светлая на фоне этой ненавистной, но такой приевшейся черноты. Это стало для меня неожиданностью, — пугающе странной неожиданностью. Откуда в этом бесконечном кошмаре, в этой бескрайней ночи могла взяться луна? Такая ясная, такая пугающе светлая… Её никогда здесь не было… Не могло и не может быть! Почему она такая яркая?.. Почему так больно на неё смотреть… Слишком ярко. Смотреть в окно больше не хотелось. Смотреть на луну не хотелось особенно. Её холодный свет проходил через тело разрядом тока и отчего-то вызывал не меньше тревоги, чем знакое мне с ранних лет мрачное покрывало ночи. Только темнота уже давно преследует меня. Она вросла в меня, въелась под кожу, смешалась со струящейся по телу кровью. Эта темнота стала моим продолжением, частью моей жизни и это, увы, уже давно пора было признать. Но свет. Этот холодный, призрачно белый свет я видела впервые. Он жег бледную кожу, слепил глаза, едва не лишая меня возможности видеть. Этот свет не был схож с дневным желтовато-белым отблеском солнца, не напоминал осеннего облачного неба. И это тревожило. Даже больше: это пугало. Этот холодный и яркий свет пугал и будоражил куда больше любых звуков и знакомых теней. Я боюсь света, боюсь больше ночной темноты… Как же это по итогу иронично… Смешно. В свете луны и на фоне густого мрака она выделялась пятном — слишком ярким для этого мира кошмаров. По худым её плечам струились редкие волосы, — пепельно-белые, совершенно седые… Взгляд её ничего не выражал и был туманно-притупленным, руки бесцельно свисали по бокам и напоминали две тонкие макаронины. Да и сама она стояла неподвижно, будто бы и сама она была каким-нибудь стулом, или комодом, или ещё чем-нибудь. Словно бы она и не была никогда живой… Худая, истощенная бессоными ночами и собственными страхами она уже не напоминала живое существо. Не человек — часть интерьера, общей картины, — важная, но не являющаяся центром этой композиции… От окна я так и не отхожу, всё продолжая бессознательно рассматривать яркое пятно на темном небе, даже сквозь боль от его освещения, — с благоговейным ужасом и восхищением одновременно. И также бессознательно я тяну руку к оконному стеклу, словно желая прикоснуться к обжигающему холоду. Рука легко ложится на холодное стекло и замирает в том месте, где светится яркий небесный шар. Становится легче. Я даже подмечаю про себя, что знакомых шорохов и теней более не вижу. Стало тихо. Знакомая предрассветная тишина заполнила эту комнату. Я таки отхожу от окна, чтобы взять телефон. Но на экране по-прежнему светится яркая надпись: два часа ночи…