Часть 4

Он должен был жениться. Теперь всё закончилось. Теперь он знал правду. Знал, кто его невеста. Он должен был исполнить свой долг. И он понимал это разумом, но сердце говорило, что, если он так поступит, сделает несчастной её, а в дальнейшем и их ребёнка. Они прошли вместе многое, и это их сплотило, однако его чувства уже совершенно не те, что были в начале. Увы, в их обществе чувства не играют роли, есть лишь долг, но она отличалась. Она заслуживала большего. Не заслуживала каждый день наблюдать, как, смотря на неё, он видит другую, представляет другую. Не заслуживала видеть, как он мечтает о другой. О той, с которой никогда не сможет быть вместе. И даже не из-за их социальных статусов, эту проблему ему было решить по силам, а потому что между ними десятилетия, столетия, тысячи дней, далеко не одна эпоха. И он знал, что А-Цин никогда не останется в его эпохе, потому что в её времени у неё есть семья, а он не мог оставить свою эпоху, потому что у него было государство, долг перед его жителями, перед теми, кого он должен защищать и оберегать. Он не хотел заставлять её страдать, тем более после всего ею пережитого. Он отменит помолвку и возьмёт все последствия на себя. Она не пострадает. Сжав челюсти, он подошёл к рабочему столу, убирая с раскрытого свитка бумагу, скрывавшую то, что было изображено. Прямой уверенный в себе взгляд, смотревший прямо в душу. Расправленные плечи. Слегка приподнятый подбородок. Сомкнутые алые губы. Косы, собранные в причёску. Венчавший голову серебряный убор. Сложенные руки. Серебряные серьги. Расшитые одеяния. Её выражение лица казалось холодным и бесстрастным, но в приподнятых уголках губ и на дне обсидиановых глаз крылись глубоко сокрытые нежность. Что толку мечтать? Что толку каждую ночь, лёжа в постели, вспоминать ту ночь в пещере? Пещера, в которой на утро его нашла она, но А-Цин уже не было. Только серебряный браслет с бубенчиком в его руке и перевязки на теле, а ещё оставшийся на нём аромат лечебных трав, мыльного корня и свежеиспеченных лепешёк напоминали об А-Цин. Он достал браслет из потайного кармана на груди и посмотрел на дверь покоев. В саду за этими дверьми, А-Цин танцевала в ту ночь, когда ушла в первый раз. В том саду всё напоминало об А-Цин, поэтому он подошёл к дверям и распахнул их. В лицо ударил морозный ветер и снежинки, вынудив его зажмуриться, а потом распахнуть глаза. Это было невозможно. На дворе стояла осень. Откуда мог взяться снег? Он открыл глаза и огляделся. Перед ним был заснеженный сад. Множество деревьев мэйхуа стояли в цвету, роняя на снег свои алые цветки и лепестки. Снег укрывал мостики, крыши зданий и беседок. Прудики и озерца покрылись льдом. В округе стояла тишина, только ветер завывал под крышами. А ещё поблизости совершенно никого не было. Казалось, что снег в саду никто не убирал. Сердце больно ударило в груди, и он крепко сжал браслет. Всё это очень сильно походило на случившиеся в ночь Циси. Но в ночь Циси он нашёл одинокую А-Цин. В груди стало больно. В ней поселилось нехорошее предчувствие. Ещё крепче сжав браслет, он выбежал на улицу и начал звать А-Цин, но никто не откликался. Он бежал по заснеженным дорожкам и тропинкам, не понимая, что это за поместье, но понимая, что оно пустовало. Все окна и двери были закрыты. Нигде не чувствовалось жизни. Продолжая бежать вперёд и звать А-Цин, он выбежал к задним воротам, за которыми увидел знакомый розовый силуэт. От увиденного внутри всё похолодело. Он сорвался с места и упал на колени перед А-Цин, сидевшей у могильной плиты, на которой было выбито «Вэнь Кэсин». Розово-белые шёлковые одежды с широкими рукавами чуть колом не стояли, запорошённые снегом. Глаза А-Цин покраснели и опухли, губы были сизыми, сильно выделяясь на бледном лице. А-Цин была ледяной и не отзывалась, находясь без сознания. Он снял с себя верхнее пао и укутал в него А-Цин, забирая её прочь из этого места. Пока он это делал, ему на глаза попались и другие могильные плиты: «Чжоу Цзышу», «Цао Вэйнин», «Госпожа Цао Гу Сян». Он знал имена младших сестры и брата А-Цин, поэтому сразу узнал имя Гу Сян, но он не видел плиты с именем «Чэнлин», что вселяло надежду. И сразу же забирало, стоило взгляду упасть на имя «Вэнь Кэсин». Он не знал имени дагэ А-Цин, но он чувствовал, что это была его могила. Он занёс А-Цин в ту комнату, в которой сам появился, укладывая А-Цин в кровать и накрывая всем, что только смог найти. Он развёл огонь в очаге и подвесил над ним котелок с водой. Он не разбирался в лекарственных травах, но даже он знал, что имбирь обладает согревающим свойством. Благо, по покоям то тут, то там лежали и висели мешочки с травами, и от одного он услышал аромат имбиря. Только ища имбирь, он обратил внимание, что комната казалась застывшей во времени. Он не знал, как это было возможно. Не знал, что здесь произошло. Но вдруг кое-что понял. То, что всегда казалось ему странным. А-Цин много говорила о своей семье, но это всегда были воспоминания. И каждый раз, когда она говорила о них, на её лице появлялась невыносимая боль, появлялась печаль, появлялась обреченность. Даже когда он пришёл в мир А-Цин на Циси, он не увидел рядом её семьи. Той самой семьи, которая из рассказов не чаяла в ней души. А-Цин всегда казалась будто старше, мудрее, а ещё невероятно одинокой. Могло ли быть так, что уже в первую их встречу её семья была мертва? Залив сушёный имбирь водой и размешав, он подошёл к А-Цин и осторожно смочил имбирной водой её губы. Приподняв и облокотив на себя, он начал поить её с ложки. Её ресницы дрогнули, и он отставил отвар. А-Цин открыла красные опухшие глаза: «Чернила и сандал… Хань Е. Прости… Ты пришёл в Поместье Четырёх Сезонов, а я не могу… Познакомить тебя с семьёй», — тихо произнесла А-Цин. «Как давно?» — спросил он, не став ни о чём расспрашивать. И в ответ ему последовало: «Весной будет год». «А где твой младший брат? Где Чэнлин?». «Он не просыпался с тех пор, как мы нашли тела дагэ и брата Чжоу в Арсенале. Я попросила Е Байи и монаха У забрать его на гору Чанмин. Если А-Лин проснётся и увидит старшую сестру, что не спасла семью, боюсь, он не выдержит». «Думаешь, он выдержит, если узнает, что его старшая сестра, единственная семья, умерла на могиле старшего брата?» — Хань Е крепко обнял А-Цин, прижимая её голову к своему плечу, чтобы она смогла плакать столько, сколько ей потребуется. «Я попросила Е Байи и монаха У дать ему супа Мэн По, когда он очнётся, чтобы Чэнлин смог начать новую жизнь», — слетело с бледных губ А-Цин. «А ты? Что ты, А-Цин? Будешь умирать у могильной плиты? Думаешь, этого бы желала твоя семья?» — он чувствовал, как в его глазах появляются слёзы. Одно только знание, что А-Цин страдает, что его любимой больно, рвало его на мелкие куски. «Я никого не могу спасти… Даже тебя. Когда я открыла глаза, тебя уже не было рядом. Я не знала, жив ли ты, Хань Е! Я боялась, что и ты умрёшь. Хань Е, все умерли, выжил только Чэнлин. Они ворвались в Долину посреди свадьбы и убили всех. Брата Чжоу смертельно ранили, дагэ повёз его в Арсенал, но Метод Шести Совершенств убил их обоих. Я не успела. Хань Е, если бы умер ещё и ты…» «Но я не умер. Я жив. Чэнлин жив. Ты спасла меня и, уверен, Чэнлина», — он коснулся губами виска А-Цин, баюкая её в своих объятьях. Сколько же она перенесла за этот год? Сколько страдала? И всё это таила в себе. Лишь иногда её боль прорывалась наружу, но он даже не подозревал, что с ней творилось в её эпохе. И хотел убить себя за это. Но он не мог предаваться самобичеванию, А-Цин было куда хуже. Он должен был позаботиться о ней. «Я хочу увидеть его, Хань Е… Я хочу увидеть А-Лина! Хотя бы раз, Хань Е!» — рыдания становились всё сдавленнее и сдавленнее. Ей будто нечем было уже плакать. Не осталось слёз. «Значит, увидишь. Мы пойдём на гору Чанмин. Слышишь? Мы пойдём туда вместе, и никакие силы не заберут меня отсюда, пока ты не увидишь своего младшего брата». — он надел на её исхудавшую руку серебряный браслет с бубенчиком. От Поместья Четырёх Сезонов до горы Чанмин путь оказался неблизкий, но ему удалось найти на карте места, через которые они могли срезать, поэтому уже через чуть меньше месяца они стояли у нужного подножия. Им пришлось ехать налегке. Одна лошадь на двоих, совсем немного припасов. И вот теперь они были на месте. Гора Чанмин была живописным местом, но одиноким. До ближайшего селения было полдня пути верхом, а вершина горы была покрыта снегом. Присмотревшись, они увидели скрытую тропу, петлявшую между деревьев. Тропа уводила вверх, вглубь леса. И они пошли по ней. Чем дальше они уходили, тем холоднее становилось. Но уже совсем скоро среди стоявших в снегу деревьев показались старые ворота. Старые, но крепкие. За воротами стояли несколько небольших домов-павильонов, между которыми петляла тропа. А-Цин с тоской посмотрела на это место и кивнула ему, что они могут идти дальше. Лошадь в эти места уже не могла подняться, а А-Цин была ещё слаба, поэтому он нёс её на руках, крепко прижимая к себе. Они прошли через ворота. В тот же миг дверь одного из домиков резко распахнулась, и на пороге с большим мечом за спиной появился высокий мужчина в белых одеждах и с седыми прядями в волосах. Он словно отвечал кому-то в доме, на повышенных тонах говоря, что в этот раз точно притащит на гору дурную девицу. Потому что неизвестно, что с ней может случиться. «В первый раз мы нашли её без сознания посреди сада Поместья. Второй раз мы обнаружили её на утро после Циси на уступе за городом. А в третий раз? А в третий раз мы вообще случайно наткнулись на неё в пещере у подножья Цинъя! Из неё и слова не вытянешь! А ещё те вещи. Ты же тоже их видел! Чьи они?! Почему она их хранит?!» — кричал мужчина, монах на вид. Взмахнув рукавами, он обернулся и замер на месте. Его глаза широко раскрылись, а брови устремились к переносице. Тяжёлый подозревающий взгляд прошил его с головы до пят, но он и бровью не повёл. Давно привык к подобному. На пороге домика появился ещё один мужчина, тоже облачённый в белое. Только в руках он держал метёлку-фучэнь. Они столкнулись взглядами, и он почувствовал что-то странное. В голове стали всплывать какие-то образы. Неожиданно второй мужчина сложил руки и поклонился: «Приветствую, Ваше Высочество Наследный Принц. Здравствуй, А-Цин», — поклонился второй монах. Раздался звон серебряного бубенчика на браслете А-Цин. Хоровод беспорядочных образов в его голове превратился в единую картину. Он вспомнил. Он уже второй раз проживал жизнь Наследного Принца Северной Цинь. Он уже встречал раньше её, он уже говорил раньше, что женится лишь на своей невесте, он уже сражался в том бою раньше, его уже ослепляли ядом раньше, пронзали стрелами раньше. Но он не помнил дальше, словно после того момента наступала тьма. А ещё… Тогда, раньше, он не встречал А-Цин, он не знал её. Он всё прожил заново, но в этот раз его воспоминания не оканчивались битвой, в этот раз он встретил А-Цин. И откуда его знал этот монах, если их эпохи разделяет не одно десятилетие? «Хань Е?» — осторожно и взволновано позвала А-Цин. Он слышал звон серебряного бубенчика, но звук исходил не от браслета А-Цин. А ещё ему казалось, что на его запястье тоже что-то было. «Его душа изранена сильнее, чем тело, поэтому он и не просыпается. Нужно излечить душу, нужно дать ей возможность совершить то, что душа хотела. Однако, когда его душа вернётся в прошлое, он может сделать совершенно другие выборы, отчего изменится и настоящее», — раздался, как сквозь толщу воды и дыма, голос второго монаха в его голове. А вместе с голосом и звон бубенчика.