Воспоминание. Танцы на стёклах — что может быть больнее?

— Я хочу уйти. Прозвучали слова, как гром среди ясного неба. Чжао Чжи застыла, не оборачиваясь. Рядом брат застыл точно так же. Фэн Синь вскрикнул, но Чжао Чжи его не слышала. Она слышала только своё, гулко стучашее, сердце. — Ваши высочества должны меня меня понять! Моя мама… — Всё нормально. Иди, — не дрогнувшим голосом говорит Се Лянь. — Чжи Чжи… — зовёт Му Цин ласково, от чего в груди всё сжимается, а горло сдавливает холодная рука паники. Она оборачивается. Чжао Чжи рвано выдыхает, внутри что-то неумолимо трескается, рушится. Уходит? Бросает их? Но она понимает — Му Цин не может бросить свою семью, так же, как она не может бросить свою. Они оба выберут семью, наплевав на себя. Так хочется кричать, но всегда будет громче тишина… Чжао Чжи кивает брату: — Идите, я сейчас. Фэн Синь и Се Лянь послушно уходят. А они стоят друг напротив друга, не смея сдвинуться с места. «Пожалуйста, скажи, что бы я осталась с тобой… скажи.» — вертится в голове у принцессы, пока она убеждает себя в том, что если он попросит, она останется с ним рядом. Пренебрежет всем, останется с ним. «Скажи… скажи!» Но Му Цин молчит. Внутри что-то ломается, от этого больно. Подойди к нему, сволочь! ПОДОЙДИ! И Чжао Чжи стоит на месте. Эти гляделки длятся, кажется, вечность. А потом он ушёл. Молча. Ничего не сказав и ничего не сделав. Ушел. Не дотронулся на прощание. ______ Прохлада ночи совершенно не помогала остудить горячую голову и сердце. Чжао Чжи кажется, что она пробежала несколько ли без остановки, пока в груди разливалась клокочущая, ноющая боль. Она вздохнула и обратила взор к небу, где ярко блестели белыми огнями звезды. Ещё совсем недавно они были так близко, что можно было дотянуться. Сейчас эти звезды были для неё непостижимо далеки. Четыре дня прошло… Недалеко играли во что-то дети. — Хэй, детки, — послышалось сзади. Чжао Чжи обернулась. За её спиной расположился старик, на земле он расставил бумажные фонари, тускло светящиеся во тьме. Девушка наклонила голову, прищурилась. Что-то в этих фонарях было не так. Дети обратили внимание на торговца фонарями, подошли ближе. Он что-то говорил им про цену, про благословение небес. — «Это же души.» — Чжао Чжи нахмурилась, поправила платок на лице. — Стойте. Не покупайте эти фонари, — в несколько шагов она преодолела расстояние до торговца и кивнула детям в сторону, — В них души. Уходите. Испуганные ребята вскрикнули, кинулись наутек, только пятки засверкали. Старик злобно взглянул на ту, кто так быстро распугала ему покупателей. Он что-то шикнул и вдруг гаркнул: — Ну, и что ты сделала?! Распугала мне клиентов! — В этих фонарях запечатаны души. Ты сам их поймал? — старик фыркнул, кивнул, — Отпусти их. — С чего бы? — даже в полумраке было видно, как торговец скривился. — Отпусти. Тот, кто будет держать эти фонари у себя, лишь горе сыщет. — Плевать я на это хотел. Мне жить на что? Не нравится — сама их выкупи! Чжао Чжи сжала челюсти, вытянула руку, где покоились две золотые. Старик схватил их и тут же, что-то пролепетав, поспешил удалиться. Шершавая рукоять кинжала знакомо легла в руку. Один за другим она разрезала фонари, после каждого надреза проводя обряд упокоения души. Последняя душа, впрочем, осталась. Чжао Чжи наклонила голову, разглядывая яркий призрачный огонёк. — Почему ты остался? Огонечек весело подлетел вверх-вниз, будто бы очень рад, что его заметили и заговорили с ним. Он подлетел ближе. Принцесса отметила, что тот светил ярче многих, таких ярких и светлых душ было один на миллион. — Ваше высочество… я… остался из-за любимой, — Чжао Чжи ласково улыбнулась и села на землю. — Ты умер во время войны? — Нет, немного после… — Твоя любимая… ей наверное, плохо без тебя, — она всё еще улыбается, а сама чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Огонёк помолчал, но подлетел чуть ближе. — Она не знает о моих чувствах… — говорит он после пары секунд молчания. Он уже совсем близко, можно протянуть руку и коснуться, — Ваше высочество, вам плохо? Чжао Чжи мотнула головой, но в эту же секунду всхлипнула, зажмурившись. Любить больно. Очень. И она бы предпочла вырезать в себе это чувство, чем когда-то вновь полюбить. — По правде говоря… я умер, потому что защищал её. Но я продолжу защищать её и сейчас. — Она… — принцесса вдыхает поглубже, — Не сможет жить спокойно, зная, что за ней присматривает дух. Огонёк вновь замолчал на секунду. — Тогда она не узнает, что я приглядываю за ней. ______ Любят люди, божества, духи и даже демоны. И только Чжао Чжи на следующее утро понимает, что всем сердцем возненавидела того, кому еще сутки назад могла без раздумий доверить свою жизнь. Как легко научиться ненавидеть, стоит лишь узнать, что такое боль. Новый дом в городе, где они остановились отличался бедностью. Всего одна отдельная комната, её заняли родители, хотя матушка и предлагала детям поменяться. Наконец троица, уложив родителей спать, уселась за стол в тяжёлых раздумьях. Как быть? — Танцы в прошлый раз принесли нам хорошие деньги. Что, если попробовать снова? — Нет, это всё равно, что торговать телом. — Гэ гэ, это не то же самое. Фен Синь молчал. Умолкли и брат с сестрой. Каждый думал о своём, но каждый об одном. Что было и что будет? Как им поступить? Казалось, с Му Цином из их компании ушло нечто… важное. Друг. Любимый. Напарник. Для каждого разный, но для каждого родной. Чжао Чжи тряхнула головой. Нет. Разве можно любить вот так, до нехватки воздуха? Нельзя. И она больше не откроет свое сердце. Ни за что. Запрёт на сотню замков, замурует в каменные стены, но не откроет. Не сможет, испугается. ______ Под музыку уличных музыкантов люди на площади хлопали в ладоши, улыбались и выглядели вполне себе счастливыми. В послевоенное время важно находить хотя бы иногда что-то хорошее. Так думали все, за исключением королевской семьи, находящейся в бегах. В центр круга вдруг выпрыгнула девушка, встнеченная радостными аплодисментами зрителей и одобрительными взорами музыкантов. Её босые ступни, обтянутые белыми лентами, легко скользили по земле, а тело плавно двигалось в такт звучащим нотам. Она ловким движением вынула из рукава белую полоску ткани, развернув её на земле подле своих ног, сделала эту махинацию элегантным движением танца. Люди под радостные крики кидали на ткань деньги. Золотые, серебряные, медные монеты падали, радуя глаз уличной танцовщицы. — Хм, ничего необычного! — фыркнула какая-то, богато одетая, барышня, — Оборванка! Под ноги танцовщице упала игла, вонзилась в ступню. Девушка втянула воздух сквозь зубы, чего никто не видел из-за ткани, скрывающей лицо. Тут же под ноги начали падать острые предметы, в то время, как темп музыки все нарастал, танец стал быстрее, потому об осторожности не было и речи. Терпи. Молчи. Это ради семьи. Терпи. Ради семьи. В босые ступни вонзалось стекло, острые куски глины, камни, иглы, гвозди, деревянные щепки. Землю под ногами земля окрасилась кровью. Девушка с трудом сдерживала слезы.