глава (2). “игра началась.”

Сон не приходил. Он заменялся другим состоянием — тягучим, полусознательным бдением, где реальность фотографии на столе в комнате Брагина сплеталась с призрачными тенями из моего собственного прошлого. «Серёжа. 1972». Солдатская шинель, размытое лицо. Ещё один обломок, выброшенный на берег этим странным делом. Я лежала на спине на своей нерасстеленной кровати и смотрела в потолок, где трещина в штукатурке в свете уличного фонаря напоминала извилистую реку на карте несуществующей страны. Внутренний хищник не спал. Он сидел, свернувшись клубком где-то под рёбрами, и внимательно наблюдал. За мной. За тенями за окном. За тиканьем часов, которое теперь звучало не как отсчёт к забвению, а как обратный отсчёт к чему-то, что я ещё не могла определить. Брагин говорил о «болоте». Я знала это болото. Оно было не только вокруг Воронцова и его куклы. Оно было повсюду в этом городе. Грязь 90-х лишь размыла границы старой, советской трясины, позволив ей выплеснуться на поверхность вместе с запахом распада и дешёвого хлорки. Болото состояло из полуправд, забытых приказов, списанных дел, людей, которые «слишком много знали» и потому тихо спивались в коммуналках или так же тихо исчезали. И теперь, похоже, «Леди Элеонора» была ключом, который открывал шлюз в одну из таких старых, заболоченных канав. Утром я действовала методично, как машина. Привела в порядок свои жалкие запасы: протерла лезвие складного ножа, проверила фонарик, нашла в глубине шкафа почти забытый диктофон на мини-кассетах — реликт прошлой жизни. Батарейки, к счастью, еще не потекли. Потом надела самое тёмное, что было — чёрные джинсы, тёмно-серый свитер, чёрное драповое пальто, бывшее когда-то элегантным, а теперь просто невзрачным. Надо было слиться с городом, стать тенью. Первым делом — «Серёжа». Фотография 1972 года. Инженерный замок. Четверо друзей. Найти человека по прозвищу сорокалетней давности и размытой фотографии было безумием. Но в этом безумии была своя логика. Если он был частью того круга, он должен был остаться в орбите Воронцова или Брагина. Или быть выброшенным из неё с силой. Я поехала в Публичку. Старые газеты, справочники, адресные книги. Методичная, пыльная работа. Я искала не Сергея, а контекст. 1972 год. Студенты? Молодые учёные? Художники? Инженерный замок — рядом с ЛЭТИ, с Политехом. Я выписала несколько имён Сергеев, связанных с этими вузами и антикварными кругами в позднесоветское время, по данным скудных статей о выставках или аукционах. Большинство были мертвыми уликами. Но одно имя зацепилось: Сергей Николаевич Грачёв, выпускник ЛЭТИ 1973 года, упоминался в связи с несостоявшейся выставкой частных коллекций в 1984-м. После этого — тишина. Ни смерти, ни новых упоминаний. Как будто испарился. У него могла быть прописка, родственники. Архивы ЗАГСа или паспортного стола были для меня закрыты навсегда — мои старые козыри в угрозыске давно истлели. Оставались старые, грязные методы. Я нашла телефонный автомат на Литейном, вставила монету и набрала номер Воронцова. Он ответил на второй гудок, голос напряжённый, натянутый. — Воронцов. — Ланская. У меня вопросы. — Вы… Нашли что-то? — Пока нет. Кто такой Серёжа на фотографии 1972 года у Инженерного замка? С вами, с Брагиным, с вашей женой. Молчание.Такое долгое, что я подумала, связь прервалась. — Откуда вы знаете об этой фотографии? — наконец спросил он, и в его голосе не было ни гнева, ни удивления. Был холодный, бездонный ужас. — У Брагина. Он в панике. Говорит о болоте, о свидетельнице, о дочке. О том, что Фарфор уже убивал. Кто такой Серёжа, Пётр Сергеевич? — Он мёртв, — отрезал Воронцов. — Умер давно. Не имеет к этому никакого отношения. — Мёртвые имеют самое прямое отношение, — сказала я. — Особенно если кто-то пытается выкопать их тайны. Имя. Он снова помолчал. Я слышала его тяжёлое дыхание в трубку. — Сергей Николаевич Грачёв. Наш… Друг. Умер в 1985 году. Несчастный случай. Всё. — Какой несчастный случай? — Он упал. С лестницы. В метро. Теперь, если вы не против, у меня дела. Он положил трубку. Грубо, по-хамски. Не в его стиле. Значит, задел за живое. Грачёв. Значит, я на правильном пути. И его смерть в метро в 1985-м… «Несчастный случай» в те годы часто имел очень определённый, зловещий оттенок. Следующий шаг был опаснее. Фарфор. Он хотел, чтобы его нашли. Что ж, попробуем. Я набрала номер пейджера с белой визитки. Отправила короткое сообщение с чужого, купленного у бомжа на вокзале аппарата: «От Ланской. По вопросу «Леди Элеоноры». Готова к встрече. Прошу указать время и место». Ответ пришёл через два часа, пока я пила чай в забегаловке на Боровой. На пейджер пришло цифровое сообщение: «22:00. Новая Голландия. У кирпичной арки у западной стены. Приходите одна». Новая Голландия. Искусственный остров, царство разрухи, заброшенных цехов и всепоглощающей тишины посреди города. Идеальное место для встречи, которую не должны видеть. 22:00 — кромешная тьма. Я почувствовала, как мышцы на плечах напряглись. Хищник приподнял голову, уловив запах опасности. Настоящей. До вечера оставалось время. Я решила проверить последнюю ниточку — смерть Сергея Грачёва. Для этого нужен был доступ к старым архивам МВД или, на худой конец, к сплетням старожилов. Мой доступ был утерян, но ржавые связи могли всё ещё иметь какую-то проводимость. Я поехала на Конногвардейский бульвар, в старую, с иголочки отремонтированную парадную. Поднялась на третий этаж, к двери с глазком. Несколько секунд стояла, собираясь с духом, потом нажала на звонок. Дверь открыл мужчина моего возраста, в дорогом, но небрежном кашемировом свитере. Он выглядел хорошо — подтянуто, сыто, с той лёгкой усталостью успешного человека, которая не имеет ничего общего с моей тотальной изношенностью. Увидев меня, он замер, и его лицо, за долю секунды выразившее привычную вежливую отстранённость, вдруг исказилось шоком. — Валери? Боже… Валери Ланская? — Привет, Кирилл, — сказала я, и мой голос прозвучал ещё более чужим, чем обычно. Кирилл Волков. Когда-то — мой напарник, подающий надежды оперативник. Сейчас, как я знала по слухам, — начальник отдела в каком-то коммерческом банке, связанном со структурами. Он быстро оглянулся через мое плечо в пустой коридор, потом схватил меня за руку и втянул внутрь, резко закрыв дверь. — Ты с ума сошла? Приходить сюда? Что случилось? — Он говорил шёпотом, хотя в квартире, судя по тишине, никого не было. — Мне нужна информация, Кирилл. Одно старое дело. Неофициально. Он провёл рукой по лицу. В его глазах читалась паника — не за меня, а за себя. Моё появление было призраком из прошлого, который мог потревожить его новую, благополучную жизнь. — Я давно не в системе, Валери. Ты знаешь. — Но у тебя остались связи. Те, кто роет. Архивные черви. Мне нужны подробности о смерти человека. 1985 год. Сергей Николаевич Грачёв. Падение под поезд в метро. Станция «Технологический институт». Кирилл смотрел на меня,как на неизлечимо больную. — Зачем тебе это? Валери, послушай… Ты выглядишь… Тебе нужна помощь? Деньги? Я могу… — Мне нужна информация, Кирилл, — повторила я без эмоций. — Не деньги. Не помощь. Конкретно это. Ты был в курсе всех негласных дел. Если это был «несчастный случай», ты мог о нём слышать. Он отвернулся,подошёл к бару, налил себе коньяку, выпил залпом. Потом облокотился на стойку. — Грачёв… Да, припоминаю. Тихий скандал. Инженер, что ли? Или связан с искусством? Дело быстро закрыли. Давление сверху. Очень сильное. Шептались, что парень полез не в своё дело. Копался в каких-то архивах, не то музейных, не то… личных. Искал что-то. И нашел. — Что он искал? — Чёрт его знает. Какие-то документы военного времени. Что-то связанное с эвакуацией музейных ценностей. Или наоборот, с захоронениями. Не помню точно. Но его интересовала одна конкретная фамилия. И, кажется, он получил доступ к чему-то, чего не должен был касаться. А потом — хлоп. Под поезд. Протокол написали за полдня. Самоубийство на почве нервного расстройства. — Какая фамилия? Кирилл пожал плечами. — Забыл. Немецкая, кажется. Или псевдоним. Вроде… Майер? Нет. Фогель? Не уверен. Валери, ради бога, брось это. Всё, что связано с теми делами, с теми тайнами — это динамит. Он до сих пор может рвануть. Я смотрела на него — на этого сытого, испуганного человека, который когда-то был моим другом и который предал меня молчанием, когда меня выкинули из системы. Я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только холодное презрение и понимание, что он прав. Это был динамит. — Спасибо, — сказала я и повернулась к выходу. — Валери! — он окликнул меня. — Ты… ты в опасности? Я не обернулась. — Я всегда в опасности, Кирилл. Просто иногда об этом забываю. Я вышла в подъезд,оставив его с его коньяком и страхом. Фамилия. Немецкая. Фогель? Или… Фарфор? Не фамилия, а псевдоним. Дэвид Фарфор. Связь начинала проступать, как проявляющаяся фотография в красной комнате. Грачёв что-то искал в архивах, связанное с эвакуацией или захоронением ценностей. Нашёл. И был убит. Теперь, спустя одиннадцать лет, кто-то под именем Фарфор ищет куклу, связанную с тем же кругом людей. Куклу, в медальоне которой спрятана «правда» о несуществующей дочери. И все, кто знал эту правду — Елена Воронцова (умерла год назад, по официальной версии, от сердечной недостаточности), Леонид Брагин (сходит с ума от страха) и Пётр Воронцов (заперся в своём склепе с коллекцией) — либо мертвы, либо на грани. Я была следующей в этой цепочке. И в этом была какая-то извращённая справедливость. Вечер сгущался, превращаясь в чёрную, влажную пелену. Я поехала домой, чтобы подготовиться. Надела под свитер тонкий тёплый флис, зарядила диктофон, проверила нож. Деньги от Воронцова я спрятала в другом месте — на встречу с Фарфором брать их было бы глупо. В 21:30 я уже стояла в тени разваливающегося склада напротив входа в Новую Голландию. Остров был огорожен, но дыры в заборе были местной достопримечательностью. Я знала одну, со стороны набережной Адмиралтейского канала. Пробраться внутрь было нетрудно — мрак и полное отсутствие освещения были союзниками. Внутри царила гнетущая, почти физическая тишина, прерываемая лишь скрипом железа на ветру и редкими всплесками воды в каналах. Высокие кирпичные стены бывших мастерских и складов вздымались в чёрное небо, как стены забытой крепости. Я двигалась бесшумно, держась теней, сливаясь с очертаниями развалин. Мои глаза давно привыкли к темноте. Кирпичная арка у западной стены. Я нашла её — громадный, полуразрушенный портал, ведущий в какой-то внутренний двор. В арке царила кромешная тьма. Я остановилась в десяти метрах, прислонившись к холодной кирпичной кладке, и замерла, стараясь дышать тише. Ждать пришлось недолго. Ровно в двадцать два из-за угла одного из зданий вышла фигура. Не один, а два человека. Первый — высокий, в длинном тёмном пальто, с прямой осанкой. Второй — приземистый, более массивный, с характерной позой телохранителя — руки свободны, голова поворачивается сканирующими движениями. Они остановились под аркой. Высокий достал сигарету, закурил. Вспыхнувшая на мгновение зажигалка осветила узкое, бледное лицо с острым подбородком и тёмными очками, несмотря на ночь. Дэвид Фарфор, если это был он, выглядел на сорок с небольшим. Его лицо ничего не выражало. Я выждала ещё минуту, наблюдая, не идёт ли кто-то ещё. Казалось, их только двое. Сделала глубокий вдох и вышла из тени, идя к ним медленно, чтобы не спровоцировать резких движений телохранителя. — Ланская? — спросил высокий, не делая шага навстречу. Голос был низким, спокойным, с едва уловимым акцентом. Не американским, скорее, центральноевропейским. — Да. — Подойдите ближе. Дайте себя осмотреть. Я подошла на расстояние трёх метров. Телохранитель быстро, профессионально прошелся взглядом по моей фигуре, ища очевидные очертания оружия. Вряд ли он ожидал ножа в голенище сапога. — Одна? — спросил Фарфор. — Как и договаривались. — Хорошо. У вас есть для меня информация? — Сначала вопрос. Почему вы так хотите получить эту куклу? Она не стоит тех денег, которые вы, судя по всему, предлагали. Он сделал затяжку, кончик сигареты осветил его тонкие, насмешливые губы. — Ценность — понятие относительное, мисс Ланская. Для Воронцова это память. Для меня — инвестиция. Для других… предмет культа. Я представляю клиента, который готов платить за завершение коллекции. «Леди Элеонора» — последний недостающий элемент. — Коллекции чего? Фарфоровых кукол? — Коллекции правды, — сказал он просто, и в его голосе впервые прозвучала нотка чего-то настоящего. — Есть определённые артефакты, которые служат ключами. К прошлому. К происхождению. К наследству. Моему клиенту нужно это наследство. И кукла укажет путь. — К наследству Грачёва? — рискнула я. Он замер. Даже в темноте я почувствовала, как изменилась его поза. Расслабленность исчезла. — Вы копали глубоко, мисс Ланская. Глубоко и опасно. Откуда вам это имя? — Это неважно. Вы убили его? Он фыркнул. — Я в 1985 году заканчивал школу в Цюрихе. Нет, я не убивал Сергея Грачёва. Но я знаю, кто это сделал. И знаю, почему. И теперь я собираю все части мозаики, которую он пытался сложить. Кукла — центральный фрагмент. Где она? — Я ещё не нашла её. Но знаю, что в её медальоне была не просто безделушка. Там была записка. И, кажется, вы знаете, что в ней. Он бросил сигарету, раздавил её каблуком. — Знаю. Там было имя. И координаты. И то, и другое бесполезно без второго. Записка — ничто. Координаты — ничто. Вместе — это карта. Карта к тому, что было спрятано в последние дни войны. Моему клиенту нужно то, что на этой карте обозначено. Воронцову нужна кукла как память о жене. Брагину… Ему нужна кукла как искупление. У каждого свои мотивы. Мои — самые простые. Деньги. Итак, где кукла? — Я думаю, Брагин её забрал. Или знает, где она. Он в панике. Боится и вас, и своей тени. Фарфор кивнул, как будто подтверждая свои догадки. — Брагин — слабое звено. Ненадёжное. Он мог её уничтожить. Или спрятать так, что не найдёт никто. Его нужно найти. Быстро. — Он сбежал. Ищут его не только я. — Потому что есть и другие заинтересованные стороны, — сказал Фарфор. — Те, кто изначально спрятал то, что мы ищем. Или их наследники. Они не такие цивилизованные, как я. Они не будут разговаривать. Если нашли Брагина — он уже мёртв. Или скоро будет. Внезапно телохранитель резко поднял голову, прислушиваясь. Фарфор тут же оборвал разговор. — Нас прервали. Уходите. Ищите Брагина. Найдёте куклу — свяжитесь со мной. Цена для вас удвоится. Но если вы попробуете играть в свою игру… — он не договорил, просто повернулся и, сопровождаемый телохранителем, быстро зашагал вглубь двора, растворившись в темноте. Я не двинулась с места. Прислушалась. Сначала ничего. Потом — отдалённый скрежет гравия под ногами. Не с той стороны, куда ушли они. С другой. Кто-то ещё был здесь. Кто-то следил за встречей. Я прижалась к кирпичной стене, затаив дыхание. Из-за угла здания, метрах в пятидесяти, показались две другие фигуры. Они двигались быстро, целенаправленно, не скрываясь. Не профессионалы, как телохранитель Фарфора, а грубые, тяжёлые ребята в куртках-алкашках, с характерной переваливающейся походкой бывших силовиков или спортсменов. Один из них что-то держал в руке — короткую дубинку или монтировку. Они подошли к тому месту, где я только что разговаривала с Фарфором, осветили фонарём землю, переговорили вполголоса. Потом один из них указал в ту сторону, куда ушёл Фарфор, и в мою. Они разделились. Один пошёл за Фарфором, второй — ко мне. Адреналин, острый и знакомый, ударил в кровь. Хищник внутри мгновенно проснулся, собранный и яростный. Я отступила глубже в тень арки, нащупывая рукой холодный кирпич. У меня не было пути отступления — сзади был тупик, глухой двор с грудой битого кирпича. Оставалось только вперёд, навстречу. Он вошёл под арку, тяжёлый, дышащий ртом. Фонарь в его руке выхватывал из мрака куски стены, пола. — Эй, тёлка, вылазь! Поговорить надо! — прокричал он хриплым голосом. Я молчала, затаившись за выступом. Он сделал ещё шаг. И ещё. Теперь он был в полутора метрах, его спина была ко мне. Я двинулась, как тень — два быстрых, скользящих шага. Он начал поворачиваться, услышав шорох, но было поздно. Я схватила его за волосы левой рукой и резко дёрнула голову назад, одновременно приставляя лезвие ножа к его горлу, прямо под кадыком. — Брось фонарь и то, что в другой руке, — сказала я ему прямо в ухо. — Тихо. Он замер,тело напряглось, но не от страха, а от ярости. Профессионал бы уже сдался. Этот был из тех, кого ярость ослепляет. — Сука! — прохрипел он и попытался ударить меня назад локтем. Я уклонилась, но ослабила хватку. Он рванулся вперёд, вырываясь, и в тот же миг развернулся, занося монтировку. Я присела, удар просвистел над головой. В следующее мгновение я всадила нож ему в бедро, неглубоко, но болезненно. Он взревел от боли и удивления, потерял равновесие. Я выбила монтировку из его ослабевшей руки, она с грохотом упала на кирпичи. Он схватился за рану, ругаясь сквозь зубы. — Кто ты? Кто вас прислал? — спросила я, стоя над ним, нож наготове. — Иди на хрен! — плюнул он. — Хорошо, — сказала я и сделала вид, что наклоняюсь, чтобы ударить снова. — Стой! — выдохнул он. — Мы… мы от Коллекционера. — Какого Коллекционера? Фамилия. — Не знаю фамилии, бля! Его так все зовут. Он платит. Сказал найти куклу и всех, кто о ней спрашивает. Особенно иностранца. — Дэвида Фарфора? — Да, его. И тебя тоже. Ты Ланская? — Где ваш Коллекционер? — Хер его знает. На связи по телефону. Мы просто ищем. — Сколько вас? Он заколебался.Я надавила ногой на его рану. Он застонал. — Трое! Нас трое! Третий на машине, у ворот. Мы видели, как ты зашла. Значит, у ворот ещё один. И второй ушёл за Фарфором. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. — Вставай, — скомандовала я. — Иди вперёд. К выходу на набережную. Попробуешь крикнуть — перережу горло. Он, хромая, поднялся. Я подобрала его фонарь и монтировку, сунула монтировку за пояс. Мы двинулись в темноте, я — сзади, направляя его. Нужно было выбираться отсюда, пока третий не забеспокоился и не пошёл на выстрелы или не вызвал подмогу. Мы вышли к дыре в заборе. На набережной было пусто, только желтоватый свет редких фонарей отражался в чёрной воде канала. Никакой машины у ворот я не увидела — значит, они припарковались где-то в стороне. — Где машина? — спросила я. — За углом, у моста. — Иди туда. Скажи своему, что никого не нашёл. Что Фарфор ушёл, а я сквозь дыру на улицу. Если скажешь про меня правду, твой Коллекционер узнает, что ты сдал его. А я найду тебя снова. Понял? Он кивнул, лицо искажено болью и злобой. — Понял. — Иди. Он заковылял в сторону моста. Я бросилась в противоположном направлении, быстро пересекла набережную и скрылась в лабиринте тёмных переулков за Театральной площадью. Сердце колотилось, но разум был холоден. Я свернула за угол, прижалась к стене и выждала несколько минут. Никто не следовал. Только тогда я позволила себе выдохнуть. Рука, сжимавшая нож, дрожала от напряжения. Запах крови — его крови — смешивался с запахом ржавого железа и сырости. Я протерла лезвие о мокрую штанину и убрала нож в ножны. Теперь игроков было как минимум трое: Воронцов (и я как его агент), Дэвид Фарфор с его таинственным клиентом, и «Коллекционер» с его брутальными головорезами. И где-то между ними металась живая мишень — Леонид Брагин, возможно, с куклой в руках. И ещё тени прошлого: мёртвый Грачёв, мёртвая Елена Воронцова. Я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Город вокруг жил своей ночной жизнью — мигал неон, гудели редкие машины, где-то вдали слышались пьяные крики. Но я стояла в другом городе — городе тишины, страха и старых костей, которые кто-то отчаянно пытался перезахоронить. Нужно было найти Брагина. До того, как это сделают они. И у меня появилась идея, где его искать. Если он боялся всех — Воронцова, Фарфора, Коллекционера — он мог побежать только в одно место. Туда, где всё началось. К Инженерному замку. К месту, где была сделана та фотография, где они все были молоды и счастливы, не подозревая, какое болото раскинется у их ног спустя двадцать лет. Я поправила пальто и пошла в сторону Садовой, растворяясь в ночи. Охота только начиналась. И теперь я знала, что за мной тоже охотятся. Это… Оживляло.