глава (3). “бумажный след.”

Сон не шёл. Вернее, он приходил, но это был не отдых, а продолжение бодрствования — те же образы, только сдвинутые, искажённые. Проклятая кукла смотрела на меня со стола, её стеклянные глаза отражали не свет, а ту самую трещину на потолке. Брагин бежал по бесконечному коридору, а из его кармана выпадал не пинцет, а маленький, кричащий комок плоти. И тень по имени Фарфор стояла в конце этого коридора, без лица, просто силуэт, впитывающий в себя весь свет. Я встала на рассвете, если это можно было назвать рассветом. За окном висела густая, серая муть - не ночь и не день, а некое промежуточное состояние, идеальное для призраков и невыясненных обстоятельств. В кармане лежали визитка Фарфора и фотография. Адрес Брагина был бесполезен - он не вернётся туда. Оставался «Серёжа» с размытым лицом и 1972 годом. Кофе на плитке я не стала греть. Выпила воду из-под крана - ледяную, с привкусом ржавых труб. Это было правильно. Это соответствовало всему. Первым делом — городской архив. Если «Серёжа» был другом семьи Воронцовых в 72-м, следы можно было найти там. Дружба, учёба, работа — всё это оставляет бумажный след. А бумага, в отличие от людей, не сходит с ума и не исчезает. Она просто желтеет. Архив помещался в старом здании на Литейном. Тот же запах пыли и старости, что и у Воронцова, но здесь он был официальным, казённым. Дежурная, женщина с лицом, как у засохшего яблока, не проявила ни малейшего интереса. — Фото? 1972 год? Без полного имени — это иголка в стоге сена, милочка. — Сергей. Друг семьи Петра Воронцова и Елены Воронцовой, возможно, студент или молодой специалист тогда. Может, связан с искусством, с коллекционированием. — Воронцовы… — она что-то вспомнила, её глаза сузились. — Такие не в наших картотеках водятся. Их дела в других местах хранятся. — В каких? — я положила на стойку две хрустящие купюры. Они исчезли так быстро, что я усомнилась, были ли они вообще. — Есть личные фонды. Необработанные. В подвале. Но туда без спецпропуска… Ещё две купюры совершили тот же фокус. — Подождите здесь. Она удалилась, оставив меня в холле под безжалостным взглядом бюста какого-то партийного деятеля. Минут через двадцать вернулась, держа в руках тонкую, пыльную папку. — Не нашла вашего Сергея. Но нашла кое-что по Воронцовой. Елена Михайловна. До замужества — Елена Крылова. Дело студентки ЛГУ, исторический факультет, 1969-1974 годы. Там могут быть групповые фото, списки. Смотрите быстро. Она протянула папку. Я взяла её как минное поле - осторожно. Отнеслась к столу в углу, под слабой лампой. Папка была полупустой. Несколько заявлений, автобиография, листки успеваемости («история КПСС» – отлично, «английский язык» – хорошо). И фотография. Та самая, что у Брагина, но целая, не потрёпанная. Четыре человека. Петя, Лёня, Елена. И он - Серёжа. Здесь его лицо было чётче. Не красивое, но сильное. Широкая челюсть, тёмные волосы, коротко стриженные, прямой, тяжёлый взгляд. На обороте та же надпись, и ещё одна, другой рукой: «Сергей Макаров. Ленинградец. Друг». Сергей Макаров. Имя, наконец. Я листала дальше. Среди бумажек выпал пожелтевший листок, сложенный вчетверо. Это была выписка из какой-то медицинской карты. Не из университетского медпункта. Бланк был другим. «Женская консультация №…». Имя: Крылова Е.М. Дата: октябрь 1973 года. Диагноз: «Беременность, 12 недель. Рекомендовано встать на учёт». А внизу, красным карандашом, жирная, размашистая пометка: «Учёт НЕ оформлен. По личному заявлению. Прервана». Воздух в архиве стал ещё гуще. Я медленно положила листок обратно. 1973 год. За год до окончания университета. За несколько лет до брака с Воронцовым. Беременность. Прервана. «По личному заявлению». Чьему? Её? Или того, кто мог заставить? И тут же, холодным уколом, пришла мысль: а если не прервана? Если эта запись — для отвода глаз? Если «локон детский» в медальоне куклы — не символ, а реальность? Той самой «несуществующей дочки»? Я закрыла папку. Голова гудела. История обрастала плотью, и плоть эта была гниющей, больной. Я вернула папку женщине за стойкой. — Сергей Макаров. Что-нибудь о нём? Она покачала головой. — Нет. Но если он ленинградец и был в том кругу… Попробуйте старые домовые книги. Район Петроградской. Но это уже не ко мне. Я вышла на улицу. Туман не рассеялся, он впитал в себя все запахи города — выхлопные газы, дым из труб, влажный камень. Имя у меня было. Сергей Макаров. И новая деталь — возможная беременность Елены Крыловой в 1973 году. Если ребёнок родился, ему сейчас было бы… 23 года. Почти мои ровесники. Нужно было найти Макарова. И нужно было вытащить Фарфора из тени. Он слишком активно интересовался куклой, чтобы не знать этой подоплёки. Возможно, он и был тем «зарубежным клиентом», который искал «призрака». Я нашла убогий переговорный пункт с рядом потрёпанных телефонных будок. Взяла трубку, набрала номер пейджера с визитки Фарфора. Женский автоматический голос попросил набрать номер для обратной связи. Я продиктовала номер аппарата в будке и положила трубку. Ждать. Я стояла, прислонившись к стене, и смотрела на улицу. Люди плыли в серой дымке, безликие, как манекены. Где-то среди них мог идти Брагин. Или сам Фарфор. Через пять минут телефон резко зазвонил, заставив меня вздрогнуть. Я сняла трубку. — Алло. — Это Ланская? — Голос был мужским, низким, спокойным. Без акцента, но с едва уловимой, плавной интонацией, выдававшей долгое жизнь не здесь. — Да. — Вы ищете меня. И куклу. — Вы предлагали за неё деньги. Значит, знаете её ценность. Не только художественную. На другом конце короткая пауза. Я слышала ровное дыхание. — Художественная ценность меня интересует меньше всего, мисс Ланская. Вы говорили с Брагиным. Он, я полагаю, был… не вполне корректен. — Он был напуган. Он говорил о свидетельнице. О локоне. О дочери. Ещё пауза, более длинная. — Брагин — сломанный человек. Он живёт прошлым, которое само по себе является мифом. Не верьте всему, что он говорит. — А чему верить? Словам Воронцова, который тоже что-то скрывает? Или вам? Лёгкая, сухая усмешка в трубке. — Вам стоит верить фактам. А они таковы: кукла «Леди Элеонора» была изготовлена на заказ в 1898 году. В 1975 году её приобрёл у одного болгарского дилера Пётр Воронцов. В 1976 году он женился на Елене Крыловой. Кукла стала её талисманом. В 1995 году Елена Воронцова умирает от скоротечной болезни. Через год после её смерти кукла похищена. Вот факты. Всё остальное — домыслы. — А медальон? А бумажка внутри? Голос Фарфора стал чуть холоднее. — Вы осведомлены больше, чем я предполагал. Медальон — это семейная реликвия Воронцовых. Не более. Моему клиенту нужна кукла в сборе, в оригинальном виде. За это он платит. Щедро. И вам, если вы её найдёте, достанется вдвое больше, чем заплатил Воронцов. — Я не наёмник, который продаётся тому, кто больше заплатит. Я нанята Воронцовым. — И вы исполните свой долг перед ним, найдя куклу. А что будет дальше… — он сделал многозначительную паузу, — это уже дело рынка. Воронцов — старик, ему нужны воспоминания. Моему клиенту — сам артефакт. Вы можете сделать так, чтобы обе стороны остались довольны. И чтобы вы сами не остались внакладе. В его словах была чёткая, отлаженная логика торгаша. Но было и давление. Лёгкое, почти неощутимое. — Кто ваш клиент? — Это конфиденциально. Человек, ценящий прекрасное. — И готовый убивать за это прекрасное? — бросила я, вспомнив слова Брагина. В трубке воцарилась тишина. Такая густая, что я подумала, не положил ли он трубку. — Мисс Ланская, — наконец сказал он, и его голос потерял всякую теплотинку, став гладким, как лезвие. — Вы погружаетесь в воды, которые значительно глубже, чем кажется. Брагин болен. Его страхи — плод больного воображения. Не делайте ошибку, принимая бред за истину. Ищите куклу. Получите деньги. Забудьте обо всём остальном. Это самый здоровый выход. — А если я не хочу «здорового выхода»? — Тогда, — он произнёс это почти с сожалением, — вы рискуете узнать, насколько хрупок фарфор. И насколько хрупки те, кто встаёт у него на пути. Подумайте. Я позвоню вам завтра. Щелчок. Гудки. Я медленно положила трубку. Ладонь была влажной. Он не отрицал, не угрожал прямо. Он предостерегал. И в этом предостережении было больше угрозы, чем в прямой грубости. Он знал, что я говорила с Брагиным. Значит, следил. Или имел информатора. Фарфор был не просто торговцем. Он был стратегом. И он явно играл в более сложную игру, чем просто покупка раритета. Теперь у меня было два пути. Искать Сергея Макарова. Или… попробовать понять, что за «бумажка» могла быть в медальоне. Если это было свидетельство о рождении, справка, что угодно — её могли оформить. Даже тайно. Значит, могли остаться записи. Но где? Архив ЗАГСа? Но без имени ребёнка, без даты… Или. Или другой вариант. Если ребёнок действительно существовал, но его отдали, скрыли — могли быть задействованы не официальные каналы, а частные. Врачи. Частные клиники. В семидесятые это было рискованно, но за деньги и связи — возможно. Я вышла из будки. Туман начал рассеиваться, превращаясь в грязную, моросящую взвесь. Я решила двигаться по обоим направлениям. Сначала — попытаться найти следы Макарова через старых друзей, соседей. Петроградская сторона не так велика, и люди там живут оседло. Кто-то мог помнить крепкого парня по имени Сергей, дружившего с богатым коллекционером. А вечером… вечером нужно было сделать рискованный шаг. Вернуться к Воронцову. Но не с вопросами. С утверждениями. Расколоть его тихую, затворническую скорбь. Потому что если он действительно что-то знал о ребёнке, его реакция могла всё прояснить. Или окончательно запутать. Я шла по мокрому тротуару, и город вокруг уже не был безразличным саркофагом. Он стал полем боя. Полем, где сражались призраки прошлого, алчность настоящего и тихое, накапливающееся безумие. И я, Валери Ланская, бывший опер, полупризрак сама, стояла посередине. Моя усталость, мой внутренний мрак теперь обрели фокус. Они сгустились в холодное, целеустремлённое внимание. Хищник внутри окончательно проснулся. Он больше не рыскал бесцельно. Он учуял конкретный запах. Запах старой лжи, страха и, возможно, крови. Остановившись у киоска, я купила самую дешёвую записную книжку и карандаш. Пора было приводить мысли в порядок. На первой странице я вывела: 1. Сергей Макаров. Друг. Где сейчас? 2. 1. Беременность Е.К. Исход? 3. Медальон. Что ВНУТРИ на самом деле? (Бумага? Локон чей?) 4. Фарфор. Кто клиент? Связь с прошлым? 5. Смерть Елены В. (1995). Болезнь? Несчастный случай? Врач? Последний пункт возник сам собой. Если кукла была свидетельницей чего-то, что привело к её краже через год после смерти хозяйки… то, возможно, смерть самой Елены Воронцовой была не такой уж естественной. И Брагин, с его «они убили», мог иметь в виду не абстрактное «прошлое», а совсем конкретное убийство. Я закрыла книжку. Дождь усилился. Люди вокруг поспешили укрыться под зонтами, в подъездах. Я же стояла и смотрела, как капли падают на обложку, расплываются грязными пятнами. Мне уже не хотелось никуда спешить. Я хотела понять эту паутину. Хотела докопаться до той мерзости, о которой говорила цитата в самом начале. Не в душах абстрактных «большинства из нас». А в душах вот этих конкретных людей: Воронцова, Брагина, Фарфора. И, возможно, в своей собственной. Потому что то холодное любопытство, с которым я рвалась в эту трясину, было ненормальным. Это был не здоровый азарт детектива. Это было влечение утопающего к тёмной, илистой глубине. Я сунула книжку в карман и пошла в сторону Петроградской. Пора было начать рыть.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Петроградская сторона в сумерках была похожа на декорацию к чужому воспоминанию. Огни в окнах зажигались жёлтыми, неровными пятнами. Тени от карнизов ложились длинные и чёрные, как провалы во времени. Я начала с дома, где жил Воронцов. Не заходить внутрь, а обойти вокруг, поговорить с теми, кто врос в эти стены корнями — со стариками на скамейках у парадных, с дворниками, с продавщицей из коммерческого ларька, что торговала сигаретами и пивом. Первые попытки ни к чему не привели. «Воронцов? Мало ли их. Живёт тихо, не буянит». «Брагин? А, этот псих с заднего двора… Видали, бегает как угорелый». Имя «Макаров» не вызывало никакой реакции. Слишком распространённое. Слишком много времени прошло. Я уже собиралась менять тактику, когда заметила крошечную часовенку, втиснутую между двумя домами. Не действующую, а скорее памятник — кирпичную, облупленную. Возле неё, под карнизом, сидела на раскладном стульчике древняя старуха. Она кормила голубей, рассыпая на мокрый асфальт крошки чёрного хлеба. В её движениях была та размеренность, которая бывает только у тех, кто никуда не торопится уже лет пятьдесят. Я купила в том же ларьке пачку печенья «Юбилейное» и бутылку дешёвого нарзана. Подошла, присела на корточки рядом, не нарушая круга кормящихся птиц. — Добрый вечер. Она посмотрела на меня не глазами, а какими-то светлыми, мутными озёрцами. — Вечер не добрый, милая. Вечер сырой. А ты чего? Не местная. — Ищу человека. Может, помните. Сергей Макаров. Жил здесь, на Петроградской, в семидесятых. Дружил с Петром Воронцовым, коллекционером, из того особняка. Она медленно кивала, продолжая бросать крошки. — Воронцов… Петя. Да. С Еленой красавицей. Трагедия. — А Сергей? — Серёжа… Серёжа Макаров. — Она произнесла имя, будто пробуя на вкус что-то забытое. — Крепкий такой парень. Не отсюда, с Выборгской стороны, кажется. Но к Петьке в дом часто ходил. И к Лёньке Брагину, тому, что потом с приветом стал. Втроём они были не разлей вода. Пока не стали. — Что случилось? Старуха наконец перестала кормить голубей и уставилась куда-то в пространство перед собой. — Женщина случилась. Елена. Красивая, умная. И как это часто бывает — одно сердце, а претендентов много. Пётр — он благородный, с деньгами, но холодный. Лёня — душа-человек, но слабый, ненадёжный. А Сергей… Сергей был как кремень. И он её любил. Сильнее всех, мне кажется. Но она выбрала Петра. Деньги, знаете ли, стабильность. А может, просто испугалась той силы, что в Сергее была. Это как огонь — греет, но и спалить может. — А потом? — Потом женитьба. Потом… Потом что-то случилось. Скандал был тихий, но весь дом слышал. Кричали они у Воронцова. Сергей и Пётр. Лёня между ними метался, как перепуганный кот. Потом Сергея не стало. Исчез. Словно сквозь землю провалился. Говорили, уехал на Север, на стройки. А может, и не уехал… — она многозначительно хмыкнула. — После этого и Елена какой-то угасшей стала. А Лёня… ну, вы его видели. — Когда это было? В каком году? — Да после женитьбы ихней… Год-два… Где-то в середине семидесятых. Точнее не скажу. Время тогда текло иначе. — А ребёнок? У Елены и Петра… Или у Елены и… Кого-то ещё? — я рискнула задать прямой вопрос. Старуха резко повернула ко мне своё морщинистое лицо. Её мутные глаза на мгновение стали острыми, проницательными. — Ты откуда про ребёнка знаешь? Этого никто не знал. Тайна была. — Какая тайна? Она оглянулась, хотя вокруг кроме нас и голубей никого не было. — Была девочка. Родилась, говорят, недоношенной, слабенькой. И не выжила. Отпевали тихо, хоронили где-то за городом. Но… — она понизила голос до шёпота, — но служанка ихняя, Марфа, покойница уже, сказывала мне, что не похороны это были. А отъезд. Куда-то ребёночка отправили. Потому что плакала Елена не как по умершему, а как по украденному. И маленький гробик, что выносили, был… пустым, на слух. Так Марфа говорила. Пустой гробик. Отъезд. Тайное дитя. — А Сергей? Он мог быть отцом? Старуха тяжело вздохнула. — Кто его знает. Сердце человеческое — потёмки. Но если и он… тогда понятно, почему исчез. Пётр бы такого не стерпел. Честь фамилии, все дела… Он бы стёр всё на своём пути, чтобы скрыть позор. Он ведь не просто коллекционер. У него связи были. И есть. Куски мозаики, уродливые и острые, начинали складываться. Любовный треугольник, перешедший в трагедию. Тайный ребёнок, возможно, от любовника. Фальшивые похороны. Исчезновение одного из мужчин. И кукла, подаренная женой, ставшая хранительницей тайны в виде локона в медальоне. Я поблагодарила старуху, оставила ей печенье и нарзан. Она кивнула, уже снова погружаясь в своё забытье, и протянула руку к крошкам. Дальше я направилась в сторону Выборгской. Если Макаров был оттуда, если у него осталась хоть какая-то семья… Но этот район был большим, без имени или точного адреса — квест почти безнадёжный. Я полагалась на удачу и на то, что такие истории, как исчезновение человека, часто оставляют шрамы в памяти местных. Мне повезло во втором по счёту пабе с тёмными стёклами и вывеской «Бар “Арсенал”». За стойкой стоял мужчина лет шестидесяти, с бычьей шеей и умными, усталыми глазами вышибалы, который уже давно всё видел. Я заказала рюмку дешёвой водки, не для того чтобы пить, а для билета в разговор. — Ищу человека. Макаров Сергей. Рос здесь, в семидесятых исчез. Могли слышать? Бармен медленно протёр бокал тряпкой,изучая меня. — Коп? — Частный детектив. Расследую старое дело. — Сергей Макаров… — он отложил бокал, налил себе стопку из-под стойки, опрокинул. — Пропавший без вести. Официально — уехал. Неофициально — многим было выгодно, чтобы он исчез. — Почему? — Парень был с характером. И со связями, но не с теми. Работал грузчиком в порту, но умный был, глазастый. Видел то, чего видеть не должен был. И с женщиной той, с которой не стоило связываться. — С Еленой Воронцовой? Бармен кивнул. — Она тут бывала с его друзьями. Из высшего света, так сказать. Красивая парочка была — он из стали, она из фарфора. Ясен пень, чем кончилось. Её замуж выдали за своего, за коллекционера. А Сергей… Сергея предупредили. Не послушался. Потом был инцидент на складе. Драка. Якобы. Его там избили почти до смерти, а потом он… испарился. Говорили, его люди Воронцова вывезли куда-то и прикопали. Другие говорили — он сам сбежал, начал новую жизнь. Но мать его, Анна Макарова, до самой смерти в 89-м верила, что он жив. Ждала. — А где она жила? — В старом доме на Лесном проспекте, 24, кв. 17. Квартиру, наверное, уже другие захватили. Но попробуй. Соседи старые могут что-то знать. Я выпила свою водку. Она обожгла горло, разлилась по телу густым, противным теплом. Я поблагодарила бармена, оставила на стойке деньги с запасом, и вышла. Лесной проспект встретил меня мрачной, почти промышленной пустотой. Дом №24 был огромным, замшелым, с тёмными подъездами. В подъезде пахло кошками, щёлоком и безнадёгой. Я поднялась на пятый этаж. Дверь квартиры 17 была обита новым дерматином, кричащим о том, что старые жильцы давно вымерли. Я постучала в соседнюю, 16. Мне открыла женщина лет семидесяти, в стёганом халате, с подозрительным взглядом. — Что? — Простите за беспокойство. Я ищу информацию о семье Макаровых, которая жила в 17-й квартире. Об Анне и её сыне Сергее. — А вам зачем? Опять эти тетради искать? — буркнула она. — Какие тетради? — Да после смерти Анны тут какой-то мужчина приходил, всё выспрашивал про её сына, про какие-то записи. Не родственник. Холёный такой, в дорогом пальто. Как вы. Он тоже говорил, что помогать хочет. А сам глаза бегают. Фарфор. Это мог быть он. — Он что-то забрал? — Да что там забирать-то было? Старуха десять лет как умерла, квартиру коммунальная служба опечатала, потом новые вселились. Хлам какой-то выкинули. Тетрадки, книги старые. На помойке всё неделю валялось, пока дворники не увезли. — А что было в этих тетрадях? — Да кто их знает. Анна писала. Всё про сына своего, пропавшего. Может, дневники. Может, письма какие копировала. Я не любопытная. Дверь захлопнулась перед моим носом. Ещё одна ниточка обрывалась. Личные записи Анны Макаровой, матери Сергея, пропали на помойке. Или были кем-то подобраны. Возможно, тем самым «холёным мужчиной». Я спустилась во двор, к большим мусорным контейнерам. Конечно, там уже ничего не было. Но стоя рядом с этими вонючими баками, я представила, как тут, среди пищевых отходов и битого стекла, годами лежали чьи-то надежды, чья-то боль, чья-то тайна. И их просто вывезли на свалку, как ненужный хлам. В этом был какой-то страшный, окончательный приговор. Я уже собиралась уходить, когда заметила старика, копошащегося в сарайчике для хранения дров. Он что-то перебирал, бормотал. — Извините, — окликнула я его. — Вы не знаете, куда делись вещи из квартиры 17, с пятого этажа, когда там жильцов меняли? Старик обернулся. У него было доброе, простое лицо. — А, из Макаровых? Да… Жалко старуху. Сына ждала, не дождалась. А вещи… Да часть в подвал скинули, что подоходнее было. Там до сих пор, поди, лежит. Кому оно надо-то? — Подвал? Можно посмотреть? — Да запор сломан давно. Лезь, коли охота. Только темно там и крысы. Он махнул рукой в сторону чёрного провала рядом с подъездом. Я нашла в сумочке зажигалку (давнишняя привычка) и спустилась по скользким бетонным ступеням. Запах сырости, плесени и чего-то мёртвого ударил в нос. Зажигалка высекла слабый, прыгающий огонёк. Подвал был забит хламом: сломанными санками, ржавыми ваннами, картонными коробками, расползающимися от влаги. Я стала методично, коробка за коробкой, проверять содержимое. Большинство было пустыми или набитыми тряпьём. И вот, в углу, заваленная обломками старой мебели, я нашла небольшую картонную папку, затянутую резинкой. Она была damp, но целой. Я вытащила её, отнесла к свету лестницы. Резинка лопнула от первого прикосновения. Внутри были не тетради, а письма. Конверты с выцветшими марками, адресованные Анне Макаровой. И несколько без конвертов, просто исписанные листы в линейку. Почерк был разным — мужским, угловатым, и более округлым, женским. Я быстро пробежала глазами по нескольким строчкам. Это была переписка. Между Анной и… кем-то, кто подписывался инициалом «С.». Сын? Но почерк в этих письмах был другим, более утончённым. «…сведения о мальчике подтвердились, но канал закрыт. Нужно искать другие пути…» «…Е.очень подавлена. П. ничего не подозревает, или делает вид. Л. пытается помочь, но он как трость камышовая — гнётся от любого ветра…» «…медальон— единственная гарантия. Пока он у неё, они не посмеют…» И последнее письмо, самое короткое, датированное весной 1976 года, тем же утончённым почерком: «Анна, примите мои соболезнования. С. пропал. Мы оба знаем, что это не случайность. Теперь вы и я — единственные, кто хранит ключ. Молчите. Ради неё. Ради той, что может однажды вернуться. Уничтожьте это письмо. В.». Я замерла, прижав листок к груди. В. Кто это? Возможно, сама Елена? Или кто-то третий, посвящённый в тайну? «Ключ». «Та, что может однажды вернуться». Ребёнок. Девочка. Мне нужно было забрать эти письма. Они были уликой, ниточкой, уцелевшей в этом хаосе. Я сунула папку под куртку, плотно прижав её, и выбралась из подвала. Старика уже не было. Сумерки окончательно сгустились в ночь. Я шла обратно в центр, к Неве, с драгоценной, мокрой папкой под курткой. Голова горела. Переписка подтверждала: был ребёнок («мальчик»? в одном письме «мальчик», в другом «та, что может вернуться» — путаница? или двойная тайна?). Было исчезновение Сергея, которое кто-то скрывал. Была угроза. И был «ключ» — медальон куклы. Фарфор охотился за этим ключом. А Брагин боялся его. Я остановилась на набережной. Чёрная вода стояла неподвижно, отражая редкие огни. Где-то в этом городе, возможно, жила теперь взрослая женщина, не знающая, кто её настоящие родители. И за ней, как тень, шёл Дэвид Фарфор. Или шёл к ней, чтобы… Что? Вернуть? Использовать? Уничтожить как неудобное доказательство? Мой внутренний хищник больше не просто наблюдал. Он жаждал действия. Хотел докопаться до сути, разорвать эту паутину лжи, чтобы увидеть — что же скрывалось в её центре. И в этом желании было что-то от того самого мрака, что я полюбила. Но теперь это был не пассивный мрак забвения, а активный, пожирающий мрак расследования. Я достала из кармана визитку Фарфора. Завтра он должен позвонить. И у меня теперь будут вопросы нового уровня. И немного доказательств. Но сначала нужно было найти безопасное место для писем. Моя комната не подходила — слишком очевидна, слишком уязвима. Я вспомнила про старый, автоматический камеры хранения на Финляндском вокзале. На сутки. Пока я шла к вокзалу, мой пейджер, лежавший на дне сумки, вдруг завибрировал. Я достала его. На экране высветлся незнакомый номер и короткое сообщение: «БЕГИ. ОНИ ЗНАЮТ ПРО ПОДВАЛ. Б.» Брагин. Он предупреждал. Значит, он не просто безумец. Значит, за мной действительно следили. И теперь они знали, что я нашла что-то в подвале. Я ускорила шаг, оглядываясь. За мной по мокрому тротуару струились отражения фонарей. Ничего подозрительного. Но чувство, знакомое по старым операм, — чувство прицела на спине — вернулось ко мне с пугающей чёткостью. Игра вступила в новую фазу. Из расследования кражи она превратилась в охоту. И я пока не понимала до конца, охотником я была или дичью…