глава (4). “игра в правду.”

Я проспала в камере хранения на Финляндском вокзале. Не в самой камере, конечно, а на жёсткой деревянной скамье напротив рядов замшелых железных ящиков. Это было не самое безопасное место, но оно обладало главным преимуществом – постоянным потоком людей, пусть и сонных, злых и пахнущих перегаром. В толпе раствориться проще. А письма, завернутые в полиэтиленовый пакет, лежали в ячейке под номером 114. Ключ – простой алюминиевый жетон – я сжала в кулаке так, что его рёбра впились в кожу. Сон был тяжёлым, прерывистым. Мне снилась та самая кукла, но не целая. Она медленно раскалывалась по фарфоровому шву на лице, и из трещины, вместо пустоты, на меня смотрел живой, человеческий глаз. Полный такого ужаса и понимания, что я просыпалась с криком, зажатым в горле. Первым делом нашла закусочную «Станционную», где за стёклами, залепленными жирными разводами, продавали кофе, больше похожий на жидкую грязь. Выпила две чашки, пытаясь прогнать оставшийся в теле холод подвала и ночных кошмаров. За соседним столиком какие-то оборванцы о чём-то горячо спорили, пахло дешёвым портвейном. Я достала записную книжку и, поверх уже исписанных страниц, начала составлять новую схему. Не хронологию. Сеть. В центре – «Леди Элеонора» (ключ/свидетель). От неё лучи: 1. Воронцов П. (владелец, муж). Мотив: скрыть позор? сохранить память? уничтожить улику? 2. Елена В. (умершая жена). Тайна: ребёнок (от Сергея?). Медальон. «Ключ». 3. Сергей Макаров (друг/любовник?). Пропал в середине 70-х. Возможно, убит Воронцовым или его людьми. 4. Леонид Брагин (друг/свидетель). Сломлен. Боится. Знает часть правды. Предупредил. 5. Дэвид Фарфор (покупатель/охотник). Работает на «клиента». Знает больше всех. Опасен. Следит. 6. Клиент Фарфора. Кто? Возможно, тот самый ребёнок (теперь взрослый). Или враг Воронцова. Или наследник. 7. Анна Макарова (мать Сергея). Ведёт переписку с «В.». Хранила секрет. Умерла. 8. «В.» (соавтор тайны). Кто? Друг Елены? Врач? Посредник? 9. Ребёнок/«Та, что вернётся». Девочка, рождённая втайне, отданная. Где сейчас? Я обвела последний пункт несколько раз, пока карандаш не порвал бумагу. Это была самая тёмная точка. Самая важная. Все остальные вертелись вокруг неё, как планеты вокруг невидимой звезды. Теперь – план действий. Сидеть в обороне и ждать звонка Фарфора было глупо. Нужно было проверить гипотезу о ребёнке. Если роды были тайными, если ребёнка отдали, это могло быть оформлено через частного врача или даже через детский дом под чужим именем. Нужно было искать не по официальным каналам, которые уже наверняка чисты, а по слухам, по старым связям. Или… Через болезнь Елены. Если она умирала в 95-м, были врачи, диагнозы. Медкарты. До них сложно добраться, но можно. Если знать, где искать. Или второй путь – продолжить копать вокруг Макарова. Его исчезновение могло оставить след в милицейских архивах, если, конечно, заявление вообще принимали. А если не принимали… Это тоже показатель. Я заплатила за кофе и вышла на холодный воздух. День обещал быть таким же серым и безнадёжным. Пейджер лежал на дне сумки. Я вынула его, посмотрела на экран. Ни новых сообщений. Брагин молчал. Фарфор молчал. Эта тишина была хуже угроз. Я решила пойти по второму пути. В районный архив ЗАГСа. Не напрямую – это самоубийство. А через знакомых. У меня не осталось знакомых. Но остались навыки и наглость. Я нашла телефонную будку, набрала номер справочной городской больницы №20, той, что ближе всего к дому Воронцова. — Алло, здравствуйте. Это социальная служба района. У нас запрос по уточнению данных по покойной Воронцовой Елене Михайловне. Для перерасчёта пенсии… Нет, не ей, её мужу. Нужна информация о лечащем враче в последний период. Чтобы запросить выписку. Голос на том конце провода,усталый женский, проявил интерес. — Воронцова… Да, помним. Онкология. Но выписки так просто не дадут. Нужно официальное письмо. — Конечно, оно будет. Но чтобы не ошибиться с фамилией врача, можете подсказать? Кто вёл историю болезни? Пауза. Шуршание бумаг. — Врач-онколог Светлова Ирина Витальевна. Но она уже на пенсии. — Большое спасибо. Вы очень помогли. Я положила трубку. Ирина Витальевна Светлова. Врач на пенсии. Которая лечила Елену Воронцову. Которая могла знать не только о её болезни, но и о… Других вещах. Если, конечно, Елена доверяла ей. Если между ними были не просто профессиональные, а человеческие отношения. Найти пенсионерку в Петербурге – задача не из лёгких, но не невозможная. Я пошла в ближайший почтамт, где висели толстые телефонные справочники. Светлова И.В.… Нашлось три номера в разных районах. Я начала обзванивать. Первые два — не те. На третьем, с адресом на Васильевском острове, ответил старческий, но бодрый голос: — Да, я слушаю. — Ирина Витальевна? Простите за беспокойство. Меня зовут Валери. Я занимаюсь… Историей семьи Воронцовых. Для одной мемориальной работы. Не могли бы вы уделить мне немного времени? Меня интересует личность Елены Михайловны. — Воронцова? — голос насторожился. — А зачем вам? Она давно умерла. — Её муж, Пётр Сергеевич, хочет издать книгу памяти. Собрать воспоминания о ней. От всех, кто её знал. Тишина. Потом вздох. — Пётр Сергеевич… Он сам-то как? — Скорбит. Молча. — Да… Он всегда молчал. Хорошо. Приходите. Только не сегодня, у меня внуки. Завтра, после обеда. Я договорилась о времени и положила трубку. Сердце билось чаще. Это был шанс. Прямой контакт с тем, кто видел Елену в последние месяцы, кто мог слышать её исповедь. Пока время до завтрашней встречи нужно было убить с пользой. Я отправилась в свою комнату, понимая риск, но мне нужны были другие вещи – более тёплая одежда, кое-какие инструменты, паспорт. И нужно было проверить, не оставили ли мне «сюрпризов». Подойдя к своему дому, я не пошла сразу к парадной. Обошла здание, зашла со двора. Моё окно на втором этаже было темно, шторы не шевелились. Ничего подозрительного. Я поднялась по чёрной лестнице, прислушиваясь к каждому звуку. На площадке перед своей дверью замерла. Ни следов взлома, ни чужих отметин. Я вставила ключ, повернула и резко распахнула дверь, отскочив в сторону. В комнате было пусто. Ничего не тронуто. Всё так же, как я оставила: недопитая чашка, раскрытый дневник, пыль на столе. Но… Воздух был другим. Он не стоял затхлым и спёртым. Он был холодным, с лёгким, едва уловимым шлейфом чуждого запаха. Дорогого табака. Или одеколона. Кто-то был здесь. И проветривал после себя. Я быстро собрала необходимое в старый спортивный рюкзак: тёплый свитер, запасные носки, фонарик, складной нож (память о прошлой жизни), паспорт, немного денег из тайника под половицей. Дневник я взяла с собой – оставлять его было нельзя. Последним взглядом окинула комнату. Возвращаться сюда было опасно. Это место теперь было скомпрометировано. Я уже собиралась уходить, когда взгляд упал на подоконник. Там, где вчера лежала мёрзлая муха, теперь стоял маленький, фарфоровый… Слоник. Дешёвый, из сувенирной лавки. Но чистый, новый. Его там раньше не было. Он смотрел на меня стеклянными бусинками глаз. Послание. «Мы были здесь. Мы можем прийти снова. Мы наблюдаем». Я резко отвернулась, вышла, захлопнула дверь. Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это была не грубая сила. Это была психологическая игра. Фарфор показывал, что контролирует ситуацию. Что он знает, где я живу. Что он может входить, когда захочет. На улице я смешалась с толпой, стараясь идти неспешно, без оглядок. Нужно было найти на сегодня ночлег. Гостиница отпадала – нужен паспорт, регистрация. Оставались вокзалы, но там уже могли ждать. Я вспомнила про полузаброшенную баню на окраине Петроградской, где иногда ночевали бомжи. Там было грязно, вшиво, но анонимно. По дороге зашла в столовую, съела тарелку жидкого супа, почти не чувствуя вкуса. Мозг работал, перебирая варианты. Завтра – встреча со Светловой. Сегодня вечером можно было попробовать ещё раз выйти на след Макарова через его старых сослуживцев по порту. Но это тоже риск. Я достала пейджер. Молчание. Решила проявить инициативу. Набрала номер Фарфора, продиктовала номер таксофона у вокзала и код: «Встреча. 22:00. Летний сад, у памятника Крылову. Один». Если он хочет куклу, он придёт. Если он хочет меня запугать – тоже. Но встреча на нейтральной, открытой, но безлюдной в такую погоду территории давала мне хоть какие-то козыри. Там будут деревья, тени, пути отхода. И будет возможность увидеть его в лицо. Ответ пришёл почти мгновенно. На пейджере высветилось: «22:00. Один. Ф.» Значит, он согласен. Значит, диалог возможен. Или ловушка. До вечера было несколько часов. Я отправилась в порт. Грузовая гавань встретила меня воем ветра в мачтах, лязгом кранов и запахом рыбы, мазута и гниющих водорослей. Я нашла контору портового начальства, но туда без пропуска не попасть. Зато рядом была «рабочая столовая» – длинный барак с запотевшими окнами. Внутри – шум, пар от щей, мужские голоса. Я купила чай, села за стол к двум пожилым грузчикам, лица которых были похожи на кору старого дуба. — Простите, — начала я, — ищу информацию о человеке. Работал здесь грузчиком в середине семидесятых. Макаров Сергей. Пропал. Мужики переглянулись. — Макаров? — один почесал щетину. — А кто ты ему? — Племянница. Семья ищет. Хотим знать, жив ли, что случилось. Второй, помоложе, с хитрыми глазами, хмыкнул: — Племянница… Да он никого не имел, кроме матери. А та померла. Тебе не следы искать, а от следов бежать надо, девка. — Почему? Первый опустил голос: — Серёга Макаров был парень правильный. Но влип в историю. Не свою. С бабой одной из высшего общества. А у той муж – с клыками. И не простой. Наш бригадир тогда получил звонок свыше – все разговоры про Макарова зажимать. А потом и сам бригадир через неделю уволился, да так, что больше никто его не видел. Говорили, Серёгу в трюме одного сухогруза нашли… Ну, в том смысле, что не всего нашли. А осколки. Или не нашли. Короче, тема гнилая. Забей. Нечего мёртвых ворошить. — А кто его друзья были здесь? Кто может помнить? — Друзья? — хитрый грузчик усмехнулся. — После такого у кого друзья остаются? Все разбежались, как тараканы от света. Один только… Семён, кажется. Семён Грошев. Он тогда с ним в одной бригаде был. Он сейчас на пенсии, в Колпино, кажись, живёт. Но он и гвоздя не вытянешь – онемел после того случая. Совсем. Я поблагодарила их, оставила на столе пачку сигарет «Ява» – универсальную валюту этого мира – и вышла. Колпино… Ехать далеко, а результат сомнителен. Но другого выхода не было. До встречи с Фарфором оставалось четыре часа. Я решила рискнуть. Доехала на электричке до Колпино, этот индустриальный пригород встретил меня кислотным запахом с заводов и унылой панельной застройкой. Поиск Семёна Грошева по старым телефонным книгам в местном почтовом отделении дал результат – он жил в пятиэтажке на самой окраине. Его дверь открыл сам Грошев – высокий, иссохший старик с потухшими глазами. Когда я назвала имя Макарова, эти глаза на мгновение вспыхнули страхом, а затем погасли окончательно. — Не знаю. Уходите. — Я не от властей. Я ищу правду. Он исчез. И из-за этого исчезновения сейчас могут пострадать другие люди. — Все уже пострадали, — пробормотал он, пытаясь закрыть дверь. Я уперлась рукой в косяк. — Его девушка, Елена Воронцова, умерла год назад. Её куклу украли. В кукле был медальон. В медальоне – локон ребёнка. Вашего ребёнка, Сергея? Грошев замер. Его лицо исказилось. — О чём ты… Какие дети… Убирайся! Но он не закрывал дверь. — Вас тоже предупреждали молчать? — спросила я мягче. — Вам тоже угрожали? Я могу помочь. Я хочу найти тех, кто это сделал. — Помочь? — он фыркнул. — Мне уже никто не поможет. Они пришли к нему на склад ночью. Четверо. В масках. Я спрятался за бочками, видел… Они не просто били. Они его… допрашивали. Про что-то спрашивали. Про какой-то «ключ». Про ребёнка. Он молчал. Тогда они… — Грошев закрыл глаза, сглотнув. — Они сделали так, что он закричал. Такой крик… А потом засунули его в мешок и увезли. И сказали: «Кто слово пикнет – следующий». И я не пикнул. И живу с этим. И ты знаешь что? Я рад, что он умер тогда. Потому что если бы он выжил и рассказал… они бы пришли за мной. И за женой. И за дочкой. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая вселенская усталость и вина, что стало не по себе. — «Ключ»? — переспросила я. — Что за ключ? — Не знаю! Может, документ. Может, вещь. Они кричали: «Где ключ от тайны? Где доказательство?» Он отвечал: «У неё. Всегда у неё». Больше я ничего не знаю. И знать не хочу. Уходи. И забудь дорогу сюда. Дверь захлопнулась. Я стояла на лестничной площадке, слушая, как он изнутри щёлкнул засовом. «У неё. Всегда у неё». Елена. Значит, Сергей до последнего защищал её тайну. И умер за неё. А «ключ»… возможно, это и был медальон. Или его содержимое. Время поджимало. Я еле успела на обратную электричку. В голове гудело от информации. История обретала чёткие, жестокие очертания. Любовь, предательство, убийство, украденный ребёнок… И все эти нити вели к маленькой фарфоровой кукле. Вернувшись в город, я поехала в Летний сад. Было без двадцати десять. Парк был пустынен. Фонари освещали пустые аллеи, мокрые от дождя скамейки, скелеты деревьев. Я подошла к памятнику Крылову, застывшему в бронзе среди своих сказочных зверей. Ветер гудел в голых ветвях. Я встала так, чтобы спиной быть к решётке, с обзором на две аллеи. Рука в кармане пальто сжимала рукоять ножа. Ровно в десять из тени высокой липы вышел мужчина. Он был высоким, в длинном тёмном плаще, с прямым, почти военным силуэтом. Шаги его были бесшумными по сырой земле. Он остановился в трёх метрах от меня. Свет фонаря падал на него, и я, наконец, увидела Дэвида Фарфора. Лицо… Не молодое, но и не старое. Лет сорока пяти. Чёткие, холодные черты, гладко выбритые, седина висков, тщательно уложенная. Глаза – тёмные, внимательные, без единой искорки тепла. Он смотрел на меня как коллекционер на новый, не до конца понятый экспонат. — Мисс Ланская, — его голос вживую был ещё более бархатным и опасным, чем по телефону. — Вы проявляете неосторожную активность. — Вы оставляете фарфоровых слонов в чужих комнатах. Это тоже активность. На его губах дрогнуло подобие улыбки. — Сувенир. Напоминание. О хрупкости. — Я не фарфор. — Всё в этом мире — фарфор, рано или поздно. Просто одни вещи бьются от неосторожного прикосновения, другие – от сильного давления. — Чего вы хотите? — спросила я, опуская церемонии. — Я уже говорил. Куклу. В сборе. Вы приближаетесь к ней. Я это чувствую. И предупреждаю: когда найдёте, не делайте глупостей. Не отдавайте её Воронцову. — Я нанята им. — Он заплатит вам за работу. А я заплачу за результат. Вдвое больше. И гарантирую, что после этого вас оставят в покое. Все. И Брагин, и те тени, что за вами следят. — А если я откажусь? Он сделал шаг вперёд. Я не отступила. — Тогда вы станете частью истории, которую все хотят забыть. Вы уже в неё ввязались. Вы говорили с Грошевым. Копались в подвале. У вас есть письма. Вы думаете, это делает вас сильнее? Это делает вас мишенью. Он знал. Значит, слежка была плотной. Или у него был информатор очень близко. — Кто ваш клиент? — повторила я свой главный вопрос. — Тот, кому эта кукла принадлежит по праву. Не по деньгам. По крови. — Дочь? — выпалила я. Его глаза сузились. Но он не опроверг. Не подтвердил. — Медальон, — сказал он тихо. — В нём есть то, что подтвердит право. Без него кукла – просто безделушка. Воронцов знает это. Поэтому он и держит её в тайне, даже мёртвой. Он украл чужую жизнь. И продолжает красть. — Он украл ребёнка? — Он украл будущее, — поправил Фарфор. — И я здесь для того, чтобы вернуть его. Вы можете помочь. Или можете помешать. Помешаете – вы умрёте. Поможете – станете богатой и свободной. Выбор кажется простым. — А если я найду куклу и уничтожу медальон? — сказала я, проверяя его реакцию. В его лице впервые мелькнуло что-то настоящее – вспышка чистой, леденящей ярости. Она была так сильна, что я невольно отшатнулась. — Не испытывайте судьбу, мисс Ланская, — его голос стал металлическим. — Вы не представляете, что стоит на кону. Он сделал паузу,овладев собой. Ярость исчезла, как будто её и не было. — Завтра, в это же время, здесь же. Принесите то, что нашли в подвале. Письма. В качестве жеста доброй воли. И я дам вам первую часть денег. И информацию, которая убережёт вашу жизнь. — А если я не приду? — Тогда, — он повернулся, чтобы уйти, — я сочту, что вы выбрали сторону Воронцова. И буду относиться к вам соответственно. Он растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Я осталась одна под бронзовым взглядом баснописца, с бешено колотящимся сердцем. Он не просто торговался. Он вёл войну. И в этой войне я была пешкой, которую пытались переманить на свою сторону. Но в его последней вспышке я увидела нечто важное: он не был просто наёмником. Он был фанатично предан своей миссии. «По праву крови». Значит, клиент – скорее всего, тот самый ребёнок. И Фарфор – её рыцарь. Или палач. Вопрос – какой именно? Я медленно пошла прочь из парка. У меня не было намерения отдавать ему письма. Это был мой единственный козырь. Но теперь я знала, что игра пошла по-крупному. И что завтрашняя встреча со Светловой может стать ключевой. Она может рассказать, что за ребёнок был у Елены, и, возможно, куда его дели. А ещё я поняла, что Воронцов мне солгал. Не умолчал – солгал. И, возможно, он был не жертвой, а архитектором всей этой трагедии. Возвращаясь к вокзалу, чтобы переночевать в бане, я чувствовала, как меняется внутри. Страх отступал, уступая место холодной, ясной решимости. Я больше не была призраком в своём саркофаге. Я была охотником, забравшимся в самую гущу давней, смертельной схватки. И чтобы выжить, мне нужно было стать самым умным, самым безжалостным хищником в этом лесу теней. В кармане жетон от камеры хранения жал кожу. В нём была история. История, за которую уже убили. И, возможно, убьют ещё.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Ночь в бане была похожа на испытание на прочность. Не сама баня – топившаяся раз в неделю, а её предбанник, где в густом, кислом пару на полках спали потерянные души. Я устроилась в углу, завернувшись в своё старое пальто, положив рюкзак под голову. Нож лежал в кармане, рука сжимала жетон от камеры хранения. Спать не получилось. Сквозь сонный стон и храп соседей, сквозь скрип набухших от влаги досок, я снова и снова прокручивала слова Фарфора. «По праву крови». «Он украл будущее». И тот мгновенный, животный ужас в его глазах при упоминании уничтожения медальона. Я поняла одну важную вещь. Дэвид Фарфор не был просто посредником. Он был одержим. И одержимость – самый опасный из мотивов. Она не поддаётся логике, не останавливается перед препятствиями. С холодным, расчётливым торговцем можно торговаться. С фанатиком – нет. Либо ты на его стороне, либо ты – помеха, которую нужно убрать. Мой отказ отдать письма уже поставил меня на грань. На рассвете, когда первые бледные лучи пробились сквозь закопчённое окно, я выбралась наружу. Тело ныло от неудобной позы и сырости, но ум был ясен, как лезвие. Я купила в ларьке булку и стакан кипятка, отогревая руки о тонкий пластик. Сегодня – встреча со Светловой. Это был мой шанс получить информацию из первых рук, не опосредованную страхом, как у Брагина или Грошева, и не отравленную маниакальной целью, как у Фарфора. Перед визитом я заглянула на Финляндский вокзал, сменила ячейку хранения, положив письма в другую, а жетон от старой спустила в унитаз. Паранойя? Возможно. Но тот, кто мог оставить фарфорового слона, мог и подкупить служащего вокзала. Лучше перестраховаться. К одиннадцати я была на Васильевском острове, в тихом дворе-колодце старого доходного дома. Квартира Ирины Витальевны Светловой оказалась на пятом этаже, без лифта. Лестница пахла котом, лавандой и воском. Мне открыла она сама – невысокая, очень прямая женщина лет семидесяти, с седыми, аккуратно уложенными волосами и внимательными, острыми глазами за очками в тонкой оправе. В её взгляде не было ни страха, ни простодушия. Был спокойный, профессиональный интерес. — Заходите, Валери, — она назвала моё вымышленное имя без тени сомнения. — Чай уже готов. Её квартира была маленькой, но безупречно чистой. Книжные полки до потолка, старый, но добротный мебельный гарнитур, на стенах – репродукции импрессионистов и фотографии семьи. Уютно, интеллигентно, безопасно. Такой резкий контраст с миром, в котором я крутилась последние дни, что на мгновение я растерялась. — Садитесь, — она указала на кресло у стола, уже накрытого к чаю с простым, но красивым сервизом. — Вы сказали, вас интересует Елена Воронцова. Для книги памяти. Не верю. Я села, сняв мокрое пальто. — Почему? — Потому что Пётр Сергеевич никогда не был сентиментален. И книга памяти – не в его стиле. И потому что вы не похожи на литературного агента. Вы похожи на… Следователя. Или на кого-то, кто ищет правду. Она налила чай в две тонкие фарфоровые чашки. Руки у неё не дрожали. — Вы не ошиблись, — сказала я, отбросив лишние игры. — Я частный детектив. Куклу «Леди Элеонора» украли. Я нанята её найти. Но чем больше я копаю, тем больше понимаю, что кража – лишь верхушка. Под ней – история. Очень тёмная. И Елена Михайловна, кажется, была в её центре. Светлова медленно помешала ложечкой в чашке. — Я так и думала. Что-то должно было случиться. После её смерти… Я чувствовала, что покой будет недолгим. Она несла в себе слишком много тишины. А тишина – она как лёд на реке. Кажется прочной, пока не провалишься. — Вы лечили её? — Да. Рак молочной железы. Обнаружили поздно. Метастазы. Мы боролись, но… Это была битва, обречённая на поражение. Она приняла это с потрясающим достоинством. И с огромным… Облегчением. — Облегчением? Светлова посмотрела на меня поверх очков. — Вы когда-нибудь видели людей, которые устали не от жизни, а от тайны? От груза, который они несут годами? Елена была такой. Болезнь для неё стала не врагом, а избавителем. Она знала, что умирает. И была почти рада. — Какую тайну она носила? Старуха отпила чай,поставила чашку с тихим звоном. — Вы уже что-то знаете. Иначе не пришли бы ко мне. Говорите, что вам известно. Тогда я решу, могу ли я дополнить картину. Или… Исправить её. Я сделала глубокий вдох. Рисковала, но выбора не было. — Мне известно, что у Елены Михайловны в 1973 или 1974 году была беременность. Что ребёнок, возможно, не умер, а был тайно отдан. Что отцом мог быть не Воронцов, а другой человек – Сергей Макаров. Что Макаров исчез при загадочных обстоятельствах. И что кукла «Леди Элеонора» хранила в медальоне локон этого ребёнка и, возможно, документ. Теперь куклу ищут не только Воронцов и я, но и некий Дэвид Фарфор, который, кажется, представляет интересы… того самого ребёнка, ставшего взрослым. Ирина Витальевна слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз собрались мелкие морщинки – от печали, а не от удивления. — Почти всё верно, — тихо сказала она, когда я закончила. — За исключением одной детали. Ребёнок был не один. Я почувствовала,как что-то холодное и тяжёлое опускается мне в живот. — Близнецы? — Нет. Два ребёнка. От двух разных отцов. С разницей в год. Комната поплыла перед глазами. Я ухватилась за край стола. — Повторите. — В 1973 году Елена, ещё будучи невестой Петра Воронцова, забеременела от Сергея Макарова. Она любила его, это было взаимно. Но её семья… Да и сама она, пожалуй, испугалась его буйной, непредсказуемой натуры. И выбрала стабильность, безопасность Петра. Когда она сказала Сергею, что выходит замуж и что ждёт его ребёнка, он, по её словам, не взорвался, а окаменел. Потребовал оставить ребёнка. Грозил раскрыть всё. Тогда Пётр вмешался. Он… Договорился. Он был могущественным человеком даже тогда. Он предложил Елене тайно родить, отдать ребёнка в надёжные руки, а всем объявить, что беременность прервана по медицинским показаниям. А Сергею… Он предложил деньги и карьеру в другом городе. Сергей отказался. Тогда… Тогда Сергей исчез. — Его убили, — не вопрос, а констатация. Светлова кивнула, опустив глаза. — Елена в этом не была уверена, но подозревала. Это съедало её изнутри. Она вышла замуж за Петра, жила в его золотой клетке, с его коллекцией мёртвых вещей. И через год, в 1974-м, родила его ребёнка. Девочку. Здоровую, крепкую. — Но… Тогда почему… Локон в медальоне… Чей он? — Локон – первого ребёнка. Мальчика. От Сергея. Когда его забирали… она успела отрезать прядь. Это была вся память, всё, что у неё осталось. Она вложила её в медальон куклы, которую Пётр подарил ей на годовщину свадьбы. Иронично, не правда ли? Тайну своего позора и горя она хранила в подарке от человека, который это горе устроил. — А её собственная дочь? Дочь от Воронцова? — Елена хотела оставить её. Отчаяться, она умоляла Петра. Но он был непреклонен. Ребёнок, рождённый в тайне, даже его собственный, был угрозой его репутации, его безупречному фасаду. Он организовал и второе «усыновление». Через те же каналы. Но… Тут был нюанс. Светлова встала, подошла к старинному секретеру, открыла потайной ящик. Достала пожелтевшую, сложенную вчетверо бумагу. Протянула мне. — Это копия. Подлинник Елена хранила у себя. Я сделала эту копию за месяц до её смерти, по её просьбе. На случай… Если тайна когда-нибудь всплывёт. Я развернула бумагу. Это была справка, напечатанная на машинке, на бланке несуществующего, судя по всему, медицинского учреждения. В ней говорилось, что «гражданка Воронцова Е.М. добровольно передаёт на воспитание новорождённую девочку, наречённую при рождении Анастасией, в семью…» Дальше имя и фамилия были тщательно зачёркнуты чёрными чернилами. Но внизу, под строкой, тем же чёрным, но более жидкими чернилами, было приписано от руки: «Усыновлена за границу. Приёмные родители: отец — дипломат, мать – домохозяйка. Фамилия при усыновлении – ФОРЕСТЕР. Страна – Великобритания.» Ледяная волна прокатилась по мне. — Форестер… Forestier? Это почти… Фарфор. — Да, — кивнула Светлова. — Дэвид Фарфор. Я так полагаю, он не торговец. Он… Представитель. Или родственник приёмной семьи. Или тот, кто был нанят, чтобы найти корни. Или… — она сделала паузу, — или он и есть тот самый мальчик. Первый ребёнок. Брат Анастасии. Теория взорвалась в моей голове, перестраивая все связи. Если Фарфор – сын Елены и Сергея… Тогда его одержимость, его «право крови» обретало новый, жуткий смысл. Он искал не просто сестру. Он искал доказательства своего происхождения, возможно, мстил за отца, убитого, как он считал, Воронцовым. Медальон с локоном – его локоном – был ключом к ДНК-экспертизе, к признанию. А кукла… Кукла была символом матери, которая его отдала. — Почему она всё вам рассказала? — спросила я, едва находя голос. — Потому что я была больше, чем её врач. Я была… Исповедницей. У меня нет семьи. Нет близких. Я безопасна. И потому что она хотела, чтобы правда где-то сохранилась. На случай, если дети… Если они захотят найти её. Или друг друга. Она оставила им шанс. В виде куклы. — А Воронцов знал, что она вам рассказала? — Нет. И если бы знал… — она не договорила, но смысл был ясен. — После её смерти он приходил ко мне. Вежливый, холодный. Спрашивал, не оставила ли она каких-нибудь… Бумаг, дневников. Я сказала, что нет. Он не поверил, но ничего сделать не мог. Он ведь не злодей в классическом смысле. Он просто… Пустота, обёрнутая в хорошие манеры. Для него люди, их чувства, их дети – всего лишь предметы, которые можно переставить, спрятать или выбросить, чтобы не нарушали гармонию коллекции. Я смотрела на справку в своих руках. Два ребёнка. Мальчик и девочка. Отправленные в небытие. Один, возможно, вырос и вернулся в образе леденящего душу Дэвида Фарфора. Другая – где-то в Англии, возможно, не подозревая о своей истинной истории. И их мать, умершая от рака, замурованная в саркофаге лжи и молчания. — Где кукла сейчас? — спросила Светлова. — Вы близки? — Не знаю. Но теперь я понимаю, за кем и что искать. Фарфору нужен медальон для доказательства. Воронцову… Воронцову, наверное, нужно, чтобы кукла исчезла навсегда. Вместе со своей тайной. Поэтому он и нанял меня – не потому что верит, что я найду, а чтобы контролировать поиски. Чтобы быть в курсе. И, возможно, чтобы избавиться от куклы, когда её найдут, причём так, чтобы его руки остались чистыми. — Вы в опасности, дитя моё, — тихо сказала Светлова. — Оба этих мужчины… Один – ледяной социопат, другой – раскалённый мститель. Вы между ними. — Я уже ввязалась, — сказала я, складывая справку и протягивая ей обратно. Она покачала головой. — Оставьте себе. У меня есть копия. И… Будьте осторожны с Брагиным. — С Брагиным? — Он… Он любил Елену. Безответно, преданно. И он знал всё. Он помогал ей в том, первом, с мальчиком. Он был слабым, он боялся Петра, но для неё он старался быть сильным. После исчезновения Сергея и отъезда детей… Он сломался. Его мучает вина. И страх, что правда выплывет. Он может быть непредсказуем. Может, желая защитить память Елены, навредить вам. Я встала, поблагодарила её. Моя голова была переполнена, моё сердце сжималось от странной, чужой боли. История, которую я раскопала, была не детективом о краже. Это была трагедия в нескольких актах. И я, ища безделушку, нечаянно сорвала печать с самого страшного её момента. Светлова проводила меня до двери. На прощание она взяла мои руки в свои – сухие, тёплые, сильные руки хирурга. — Елена была светлым человеком, — сказала она. — Задавленным, сломленным, но светлым. Если её дети живы… Постарайтесь, чтобы они не стали монстрами. И чтобы правда не убила их, как убила её. Я вышла на улицу. День был по-прежнему серым, но теперь этот серый цвет казался мне цветом скорби, цветом старой фотографии, на которой запечатлены все эти несчастные люди. У меня теперь были имена. Анастасия. Возможно, Дэвид (если это его настоящее имя). И полная картина преступления, которое не было преступлением в уголовном кодексе, а было преступлением против человечности. Против собственных детей. Я шла по набережной, не чувствуя холода. Во мне кипела смесь эмоций: отвращение к Воронцову, осторожная жалость к Брагину, леденящий страх перед Фарфором и какое-то щемящее чувство к той женщине, Елене, которая пронесла эту ношу через всю жизнь и умерла, так и не обняв своих детей. Мой внутренний хищник затих. На смену ему пришло нечто иное – не холодный расчёт, а горячее, ясное желание распутать. Не ради денег. Не даже ради спасения своей шкуры. А ради той самой правды, которая, как сказала Светлова, может и убивать, но без которой всё – просто ложь. Я понимала, что теперь у меня есть то, что нужно Фарфору. Не только письма, но и знание. Я знала, кто он, возможно, такой. И знала, чего он хочет на самом деле. Это давало силу. Но и делало меня ещё более опасной для него. И Воронцов… С ним тоже нужно было поговорить. Но теперь – с новых позиций. Я достала пейджер. Сегодня вечером – новая встреча с Фарфором. Теперь у меня было что предложить. Не письма. Информацию. Об его сестре. Об Анастасии Форестер. Возможно, это станет ключом к переговорам. Или – к моей гибели. Я посмотрела на свинцовую воду Невы. Где-то там, на другом конце Европы, жила девушка с русскими корнями, не подозревающая, что за её прошлое идёт охота. И её брат, возможно, готовый на всё, чтобы это прошлое вернуть. Или уничтожить. И я, Валери Ланская, стояла на краю, решая, какую роль мне играть в этом финальном акте. Роль посредника? Разоблачителя? Или жертвы? Я повернулась и пошла прочь от реки. Впереди был долгий день подготовки. Нужно было проверить гипотезу о Фарфоре-сыне. Нужно было решить, что делать со справкой. И нужно было понять, как выжить в этой игре, где все остальные игроки давно уже переступили через свои личные границы. Мне предстояло сделать то же самое. Или быть стёртой с доски.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Информация, полученная от Светловой, висела во мне тяжёлым, токсичным грузом. Два ребёнка. Брат и сестра, разлучённые, отданные в чужие руки. Один, возможно, вырос в холодного мстителя, другую растили где-то за морем, не подозревающую о своих корнях. И вся эта многослойная трагедия умещалась в сердце одной женщины, которая умерла, унеся боль с собой в могилу. Теперь эта боль вырывалась наружу, и я была тем, кто сорвал крышку с этого ящика Пандоры. Первым делом я отправилась не к Воронцову и не готовиться к вечерней встрече с Фарфором. Я пошла в Публичную библиотеку. Мне нужны были старые газеты. Иностранные. Английские. За 1974-1975 годы. Если девочку, Анастасию, усыновила семья дипломата Форестера и вывезли в Великобританию, возможно, в светской хронике могли мелькнуть упоминания. «Дипломат такая-то с супругой возвращаются в Лондон», «в семье дипломата пополнение» – что-то в этом роде. Это была иголка в стоге сена, но я должна была попытаться. Нужно было понять, с кем именно я имею дело на другом конце ниточки. В огромном, мрачном читальном зале, под зелёными абажурами ламп, пахло старыми переплётами и пылью. Я заказала подшивки «The Times» и «The Guardian» за нужный период. Листать их было гипнотически-утомительно. Мир 1974 года, отражённый в британской прессе, был чужим, далёким: забастовки шахтёров, холодная война, скандалы в парламенте. Я искала фамилию «Форестер» или «Forestier». Нашла несколько упоминаний о политиках, бизнесменах. Ничего про дипломатов с русскими приёмными детьми. Отчаяние начало подкрадываться, когда в небольшой заметке в разделе светской хроники «The Times» за ноябрь 1975 года мой взгляд зацепился за знакомое имя. «Сэр Джеймс и леди Элеонора Форестер вернулись в Лондон из своего трёхлетнего пребывания в Москве. Леди Элеонора, как сообщается, чувствует себя прекрасно после продолжительной болезни и с энтузиазмом возвращается к своей благотворительной деятельности. Пара также привезла с собой свою юную дочь, Анастасию, недавно усыновлённую в Восточной Европе». Я замерла, впиваясь в строчки. Леди Элеонора. Такое же имя, как у куклы. Совпадение? Или чёрная ирония Воронцова, подарившего жене куклу с именем её… Что? Приёмной матери её же отданной дочери? Или это знак, намёк, который он делал себе самому? Головоломка становилась всё более изощрённой и болезненной. Анастасия Форестер. Теперь у неё было полное имя. И приёмные родители: сэр Джеймс и леди Элеонора. Дипломатический корпус. Высшее общество. Девочка, должно быть, росла в привилегиях, далёких от сырых подвалов и страхов Петербурга. А что насчёт мальчика? Серёжа, сын Елены и Сергея Макарова. Если Фарфор – это он, то как он попал в Англию? Или он рос где-то здесь, в России, в детдоме под другим именем, и лишь недавно начал раскручивать нить? Или… Другая мысль, от которой похолодели пальцы. А что, если Фарфор – это не сын, а муж Анастасии? Или её брат по приёмной семье? Или наёмный сыщик, которому она заплатила за поиск правды? Нужно было больше данных. Я выписала информацию и покинула библиотеку. Следующий шаг был опасным, но необходимым. Воронцов. Он солгал мне с самого начала. Пришло время посмотреть, как он будет реагировать на правду, брошенную ему в лицо. По дороге к его дому я купила самый дешёвый диктофон в радиомагазине – кассетный, маленький. Проверила работу, сунула во внутренний карман пальто, оставив кнопку записи включённой. Шансы, что он не обыщет меня, были высоки – он считал себя выше таких вульгарных мер. Но риск оставался. Мне открыла та же тишина и тот же запах консервации. Воронцов вышел в холл, увидел меня, и на его лице мелькнуло что-то вроде раздражения, быстро сменённого привычной вежливой маской. — Мисс Ланская. Есть новости? — Есть. Но не о кукле. О вашей жене. И о ваших детях. Он не дрогнул. Не побледнел. Только его глаза, эти светлые, холодные озёра, сузились на долю секунды. — Я не понимаю, о чём вы. У нас с Еленой не было детей. — Именно так вы и хотели, не так ли, Пётр Сергеевич? Чтобы их не было. Даже когда они были. Два ребёнка. 1973 и 1974 годы. Мальчик и девочка. От двух разных отцов. Теперь он изменился в лице. Не побледнел, а как будто покрылся тонким слоем инея. Он медленно повернулся. — Пройдёмте в кабинет. И… Будьте осторожны в своих обвинениях. В кабинете он не сел за бюро, а остался стоять у камина, в котором, конечно, не горел огонь. — Откуда вы это взяли? — спросил он без предисловий. — Это неважно. Важно, что я знаю. Вы отдали их. Через какие-то свои, «надёжные» каналы. Мальчика, сына Сергея Макарова, вы, вероятно, отдали в детдом здесь, в России. А свою собственную дочь, Анастасию, продали или подарили английскому дипломату сэру Джеймсу Форестеру и его жене Элеоноре. Не отсюда ли имя куклы? Жестокий подарок, Пётр Сергеевич. Подарить жене куклу, названную в честь женщины, которая растит её украденную дочь. Впервые я увидела на его лице настоящую эмоцию. Не гнев, не страх, а… Извращённое восхищение. — Вы… неглупы. Идите дальше. Что ещё вы раскопали, моя юная археолог развалин? — Что Сергея Макарова убили ваши люди. Чтобы замять скандал. Чтобы он не помешал вашей безупречной жизни. И что ваша жена умерла не только от рака. Она умерла от вины, от горя и от ненависти к вам. Он рассмеялся. Коротко, сухо, как треск ломающейся ветки. — Ненависти? О, нет. Елена никогда меня не ненавидела. Она боялась. И уважала. Я был её крепостью. Её тюрьмой и её спасением одновременно. Да, были дети. Два несчастных случайности. Пятна на полотне нашей жизни. Я их устранил. Чисто, эффективно. Мальчика отдали в хорошую семью рабочих под Новгородом. Он, наверное, стал сантехником или трактористом. Живёт, не тужит. Девочка… Да, она получила шанс, о котором Елена не могла и мечтать. Аристократическое воспитание, лучшие школы, блестящая партия в будущем. Я не украл у неё будущее, я его подарил. В отличие от её пьяницы-отца и истерички-матери. — Вы говорите о Сергее Макарове и о Елене? — Конечно. Она была красивой, но слабой. Склонной к романтическим глупостям. Я сделал из неё даму. А он… Он был животным. Грубым, импульсивным. Его смерть – естественный отбор. Я лишь… Ускорил процесс. Его цинизм был настолько тотальным, что захватывало дух. В его картине мира не было места чувствам, только прагматика, эстетика и социальная иерархия. — А кукла? Зачем вы её хранили? И зачем наняли меня, если хотите, чтобы она исчезла? — Кукла была её любимой игрушкой. Символом нашей… Договорённости. Она знала, что медальон – Это её кнут и пряник. Пока он у неё, у неё есть частица того, что она потеряла. И у меня есть гарантия её послушания. После её смерти кукла стала… Неудобным напоминанием. Я думал сжечь её. Но не смог. Слишком красива. И слишком ценна. А когда появился этот Фарфор с его настойчивыми предложениями… я понял, что кукла ещё может послужить. Как приманка. — Приманка? — Чтобы выманить его. Или тех, кто за ним стоит. Я ведь не знал, мальчик ли это выросший, или кто-то другой, нанятый девочкой. Я нанял вас, чтобы вы были на передовой. Чтобы вы нашли куклу и… Принесли её мне. Или привели ко мне того, кто за ней охотится. А дальше… Я бы разобрался. Я смотрела на этого человека, этого ледяного паука в центре паутины, и понимала, что он на несколько шагов впереди всех. Он играл в четырёхмерные шахматы, а мы все были для него пешками. — Вы знали, что Фарфор может быть вашим… пасынком? — Возможно. И если это так, то встреча с ним будет особенно пикантной. Он ведь, наверное, хочет мести. За отца. За украденное детство. Пафосно. По-мещански. Я предлагаю ему нечто большее. Деловое партнёрство. Он получит свои доказательства, своё «право крови». А я… Я получу гарантии, что эта история никогда не всплывёт в приличном обществе. Мы оба будем довольны. — А если он не захочет партнёрства? Если он захочет вас уничтожить? Воронцов улыбнулся своей тонкой, безгубой улыбкой. — Тогда он узнает, почему меня до сих пор боятся люди, которые гораздо опаснее его. У меня, мисс Ланская, не просто коллекция фарфора. У меня коллекция компромата. И долговых расписок. И на него, и на его благородных английских покровителей, я уверен, найдётся что-то. Все люди имеют слабости. Я их коллекционирую. Он подошёл к столу, налил из хрустального графина в две стопки коньяку. Протянул одну мне. Я не взяла. — Вы рассказали мне всё это, — сказала я. — Значит, не планируете меня отпускать. — Напротив. Я планирую, чтобы вы продолжили работу. Теперь вы знаете истинную цель. Найдите куклу. Или приведите ко мне Фарфора. И ваше вознаграждение утроится. А если вы решите пойти против меня… Ну, вы умная девушка. Вы видели, что происходит с теми, кто мне мешает. Сергей. Брагин (да, его упадок – тоже моя работа, длительное, методичное давление). Не уподобляйтесь им. Это была не угроза. Это была констатация. Он давил на мою выгоду и на мой страх. И самое ужасное – это работало. Часть меня, холодная и выживающая, уже подсчитывала шансы. Работать на него было безопаснее. Но другая часть, та, что разбудила Светлова своей историей, кричала от отвращения. — Я подумаю, — сказала я, поворачиваясь к выходу. — Конечно. Но помните – время работает не на вас. И не на Фарфора. Оно работает на меня. Всегда. Я вышла из его дома, и меня трясло. Не от страха, а от бессильной ярости. Он был абсолютно уверен в своей власти, в своей безнаказанности. Он превратил человеческие жизни в экспонаты, а трагедию – в геополитическую игру. И теперь я была втянута в неё по уши. Диктофон в кармане был тяжёлым, как гиря. У меня были его признания. Но что с ними делать? Пойти в милицию? С такими связями он закроет любое дело. Отдать Фарфору? Это станет оружием в их войне. Оставить себе как козырь? Это сделает меня мишенью для обоих. Я шла по улице, не видя дороги. Нужно было принять решение до вечерней встречи. Фарфор ждал письма. А у меня была плёнка с куда более взрывоопасным содержимым. Я могла попытаться сыграть их друг против друга. Но для этого нужно было понимать, чего на самом деле хочет Фарфор. Мести? Признания? Встречи с сестрой? Я вспомнила его глаза, когда он говорил «по праву крови». В них была не алчность, а болезненная, невыносимая серьёзность. Он был готов на всё. Как и Воронцов. Я была между молотом и наковальней. Зашла в кафе, заказала кофе, достала диктофон, перемотала, вставила наушник. Его голос, спокойный, циничный, звучал в ушах, подтверждая, что я не сошла с ума. «Естественный отбор». «Пятна на полотне». У меня в руках было оружие. Осталось решить, в кого стрелять. Я выпила кофе, ощущая, как холод внутри сменяется адреналиновым жаром. Страх отступал. Появлялось то самое состояние, знакомое по прошлой жизни, перед задержанием опасного преступника – острая, ясная концентрация. Хищник внутри не просто проснулся. Он встал в стойку, оценивая двух противников, выбирая слабое место. Я поняла, что не могу работать на Воронцова. Его мир, его ценности – это смерть при жизни. Та самая смерть, от которой я бежала в свой мрак. Но и присоединиться к Фарфору я не могла. Его одержимость была другой стороной той же медали – разрушительной, слепой. Что, если есть третий путь? Не отдавать куклу ни тому, ни другому? Использовать её, чтобы раскрыть правду так широко, что ни Воронцов, ни Фарфор не смогли бы её замять? Отдать детям их историю, как того хотела Елена? Но для этого нужна была сама кукла. И медальон. Я посмотрела на часы. До встречи оставалось четыре часа. Нужно было подготовиться. Не как посредник, а как игрок. Первым делом я сняла комнату в самом дешёвом отеле на окраине, под чужим именем, заплатив наличными. Перенесла туда свой рюкзак. Затем купила в спортивном магазине складную туристическую лопатку и большой, прочный полиэтиленовый пакет. План начинал формироваться в голове, безумный и рискованный. Если кукла ещё в городе, если её не вывезли, то где её могут прятать? Не у Воронцова – он бы не стал красть у себя. Не у Брагина – он слишком напуган. У Фарфора? Возможно. Но если он её уже получил, зачем тогда встречаться со мной? Значит, куда-то припрятали до момента сделки или до получения медальона. Я вспомнила про пустой гробик, про «отъезд». Что если символизм кражи был именно в этом? Что если куклу не просто украли, а «похоронили»? Спрятали в каком-то месте, связанном с той старой историей? На кладбище? Но где хоронили того пустого гробика? Старуха на Петроградской сказала – «где-то за городом». Нужно было выжать информацию из Брагина. Он знал детали. Он помогал Елене. И он был на грани, а значит, мог сорваться в откровенность. Я нашла телефонную будку, набрала номер его пейджера, оставленный в том предупреждении. Отправила код: «Встреча. Срочно. Знаю про детей. Могу помочь. Летний сад, беседка, 18:00. Л.» Ответ пришёл не сразу. Минут через десять: «Опасно. Слежка. Приду. Б.» Хорошо. Значит, у меня будет час между встречей с Брагиным и встречей с Фарфором. Достаточно, чтобы получить информацию и спланировать следующий шаг. Я вернулась в номер, проверила нож, фонарик, лопатку. Надела тёплые, тёмные, не стесняющие движения вещи. Написала на листке бумаги всё, что знала: имена, даты, ключевые моменты. Сложила в полиэтиленовый пакет вместе с кассетой от диктофона и справкой от Светловой. Этот «пакет правды» я спрятала под матрас. Если со мной что-то случится, его когда-нибудь могут найти. Перед выходом я долго смотрелась в мутное зеркало над умывальником. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но глаза горели холодным, твёрдым светом. Я больше не была призраком. Я была охотницей, вышедшей на тропу войны. Или добычей, решившей дать последний бой. Я погасила свет и вышла в сгущающиеся сумерки. Город зажигал огни, но они не казались больше уютными. Каждое окно, каждая тёмная арка таили в себе угрозу. Но теперь эта угроза была знакомой, почти родной. Я шла навстречу ей, и в груди, вместо привычной пустоты, билось что-то горячее и живое – ярость, решимость и странная, извращённая жажда справедливости. Летний сад в предвечерний час был почти пуст. Туман стлался по земле, цепляясь за чёрные ветви деревьев. Беседка, полуразрушенная, стояла в глубине парка, в стороне от основных аллей. Я пришла за пятнадцать минут, осмотрела местность, выбрала позицию в тени большого дуба, откуда была видна и беседка, и подходы к ней. Ровно в шесть из тумана выплыла сутулая фигура Брагина. Он шёл, оглядываясь через плечо каждые две секунды. Я дала ему зайти в беседку, подождала минуту, убедившись, что за ним никто не следует, и вышла к нему. — Вы пришли, — сказал он, увидев меня. Его глаза были красными, дикими. — Это безумие. Они везде. — Кто «они»? Фарфор? Или люди Воронцова? — Все! Все они! — он схватился за голову. — Вы сказали про детей… Вы знаете? — Знаю. Про мальчика и девочку. И знаю, что вы помогали Елене. Он закивал, быстрыми, судорожными движениями. —Да… Я… Я был слабак. Но для неё… Я отвёз того мальчика. В деревню под Новгород. К старикам, дальним родственникам моей тётки. Дал денег. Они его вырастили как своего. Но… Но потом пришли люди Петра. Забрали ребёнка. Куда – не знаю. Может, убили. Может, в другой детдом сдали. Я не смог… Я не смог защитить. — А девочку? Анастасию? — Её… Её забирали другие. Иностранцы. Через какого-то врача. Я только видел, как Елена плакала, прощаясь. Она дала мне конверт. Сказала: «Отдашь, когда она вырастет и найдёт тебя». Но я его потерял! Я боялся, сжёг! Теперь у неё ничего нет! Только кукла. Только этот проклятый медальон! — Где кукла, Леонид Ильич? — спросила я мягко, но настойчиво. — Вы знаете, кто её взял? Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то безумное и пронзительное. — Она её взяла. Сама. Из могилы. — Что? — После похорон Елены… Я пришёл на кладбище. Не на то, где памятник. На настоящее. На маленькое, старое кладбище за Новой Деревней. Там, где тот пустой детский гробик закопали. Я хотел помолиться… И увидел её. Женщину. Молодую. Она копала. Рыла землю на том самом месте. И вынула оттуда… Ящик. А в ящике – кукла. Она посмотрела на меня… И убежала. А я… Я испугался. Подумал, это призрак Елены. Или её дочь. Или её грех, воплотившийся. Я убежал тоже. — Вы видели её лицо? Можете описать? — Светлые волосы. Длинные. Лицо… Красивое, но жёсткое. Как у неё, у Елены, но…Холоднее. И глаза… Глаза как у него. У Сергея. Тёмные, горящие. — Это была Анастасия, — прошептала я. — Или кто-то, кто очень на неё похож. Она первой нашла куклу. — Тогда… тогда Фарфор… Он не брат? Он… муж? Сообщник? — Не знаю. Но кукла теперь у неё. Или была. Значит, Фарфор охотится не за абстрактной реликвией. Он охотится за своей сестрой. Или за тем, что она украла. Кусочки сходились, образуя новую, ещё более опасную картину. Дочь вернулась. Незаметно, тайно. Выкопала свою собственную историю из могилы. И теперь брат (или тот, кто себя им считает) ищет её. А Воронцов наблюдает за этой охотой, планируя всех переиграть. — Леонид Ильич, мне нужно точное место. Где это кладбище? Где могила? Он забормотал адрес, примерные координаты. Я записала их в блокнот. — Вы не ходите туда, — вдруг схватил он меня за руку. Его пальцы были холодными и липкими. — Это проклятое место. Там всё началось. И там всё закончится. Кровью. — Возможно, — я высвободила руку. — Но я должна. Я оставила его в беседке, согбенного, бормочущего что-то себе под нос. У меня теперь был новый вектор. Не искать куклу у воров или коллекционеров. Искать нужно было молодую женщину со светлыми волосами и тёмными глазами, которая недавно приехала из-за границы и которая знает страшную тайну своей семьи. И которая, возможно, прячется где-то в этом городе, боясь и брата, и отчима, и своего прошлого. Я посмотрела на часы. До встречи с Фарфором оставалось полчаса. Теперь у меня был не просто козырь. У меня была приманка. Информация о его сестре. О том, что она здесь, в городе. И что у неё кукла. Я пошла к памятнику Крылову, где мы договаривались встретиться. Туман сгущался, превращая парк в царство призраков. Я была готова. Готова лгать, торговаться, рисковать. Чтобы вытащить на свет правду, которую так тщательно скрывали два десятилетия. И чтобы самой не сгинуть в этом тумане навсегда. Ветер донёс до меня шорох шагов. Он шёл. Дэвид Фарфор. Человек-загадка, человек-месть. Наша вторая встреча должна была решить всё. Или стать началом конца.