глава (5). “в тумане чужих снов.”

Он появился из тумана не как человек, а как его продолжение – тёмный, бесшумный, лишённый чётких границ. Фарфор остановился в трёх шагах, и туман заклубился вокруг его фигуры, будто не решаясь коснуться плаща. Его лицо в полумраке было похоже на маску: резкие скулы, твёрдый подбородок, глаза, в которых не отражался свет фонарей. Они поглощали его. — Мисс Ланская, — его голос прозвучал тихо, но чётко, рассекая влажный воздух. — Вы принесли письма? — Нет, — ответила я, не отводя взгляда. — Я принесла нечто более ценное. Информацию. На его лице ничего не изменилось, но я почувствовала, как напряглось пространство между нами. Как будто воздух стал гуще, холоднее. — Мы договаривались иначе. — Мы договаривались о жесте доброй воли. Письма – моя страховка. А информация – доказательство, что я могу быть вам полезна не как курьер, а как партнёр. — У меня нет партнёров. Есть инструменты, — отрезал он. Но не ушёл. Значит, интересовало. — Куклу уже нашли, — сказала я, бросая слова, как камешки в чёрную воду. — Не вы и не я. Её выкопали. С того самого места, где двадцать лет назад закопали пустой детский гроб. На кладбище за Новой Деревней. И взяла её женщина. Молодая. Со светлыми волосами и тёмными, горящими глазами. Глазами, которые видели и Брагин, и я на старой фотографии. Глазами Сергея Макарова. Впервые он дрогнул. Не всем телом, а только веками. Они сомкнулись на долю секунды, как будто он принял в себя удар. Когда он открыл их снова, в глубине что-то пылало. Не ярость. Нечто более сложное и страшное. — Вы… Видели её? — его голос потерял бархатистую гладкость, в нём послышалась хрипотца. — Нет. Но свидетель есть. Он опознал бы её. Он сказал, что она похожа на Елену, но холоднее. И с глазами её отца. Фарфор медленно выдохнул. Из его рта вырвалось белое облачко пара, тут же растворившееся в тумане. — Анастасия, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, тоски и чего-то ещё, похожего на торжество, что мне стало не по себе. — Она здесь. Она пришла за своей частью правды. — А вы пришли за своей? — спросила я. — Или вы пришли за ней? Он посмотрел на меня, и его взгляд стал оценивающим, почти клиническим. — Вы задаёте опасные вопросы, мисс Ланская. Вы лезете туда, куда не следует. — Меня наняли найти куклу. Теперь я знаю, где она. Вернее, у кого. Я могу её найти. Но я не отдам её вам, чтобы вы воспользовались ею как оружием против Воронцова или против неё самой. И не отдам Воронцову, чтобы он стёр всё в порошок. Я предлагаю третий вариант. Он почти неуловимо склонил голову набок, как хищная птица. — Интересно. Какой же? — Мы находим Анастасию. Все вместе. Вы, я, она. Вы получаете своё доказательство – медальон. Она получает свою историю, свою мать, пусть и мёртвую. А Воронцов получает публичное разоблачение. Не убийство в тени, а свет правды. Так, как хотела Елена. Он засмеялся. Звук был коротким, сухим и совершенно безрадостным. — Идиллическая картина. Семейное воссоединение. Вы сентиментальны. И наивны. Воронцов никогда не позволит этому случиться. А правда… Правда – это грязь, мисс Ланская. Она не очищает. Она пачкает. Особенно такую девушку, как Анастасия, выросшую в хрустальном мире английских аристократов. Вы хотите обрушить на неё мир, в котором её отец – убийца, а мать – соучастница? Вы хотите сломать её? — А вы? — парировала я. — Вы хотите использовать её как пешку в своей мести? Вы называете это заботой? — Я называю это защитой! — его голос впервые сорвался, ударив по тишине парка, как выстрел. Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила. — Вы не понимаете, что такое – расти с пустотой внутри. С чувством, что тебя украли. Что у тебя есть лицо, которого ты никогда не видел, и имя, которое тебе не принадлежит. Что вся твоя жизнь – красивая, гладкая ложь. Она пришла сюда, потому что чувствует то же самое. Но она не знает, в какую яму лезет. Воронцов её раздавит, как насекомое. Я должен найти её первым. Должен объяснить. Должен… — он запнулся, сжав кулаки. — Должен дать ей выбор. Но для этого нужен ключ. Медальон. Без него она мне не поверит. Она примет меня за очередного мошенника, охотящегося за её деньгами или её прошлым. В его словах была такая отчаянная, искренняя мука, что на мгновение я усомнилась в своём первоначальном прочтении его мотивов. Это был не просто мститель. Это был изломанный человек, одержимость которого прорастала из самой глубокой личной травмы. — А вы? — снова спросила я, но уже другим тоном. — Вы ведь тоже ребёнок Елены. Сын Сергея. Вы выросли с этой пустотой. Он замер, изучая меня. Туман вился вокруг нас, изолируя от остального мира, создавая иллюзию, что мы двое одни на всей планете. — Вы действительно копнули глубоко, — наконец сказал он, и в его голосе появились нотки чего-то, похожего на уважение. — Да. Я – тот мальчик. Меня отдали в семью пьяницы-слесаря под Новгородом. Там меня били, унижали, называли найденышем. Когда мне было десять, приехали люди. Сказали, что нашли моих настоящих родственников за границей. Что у меня есть сестра. Что меня ждёт другая жизнь. Это были люди Воронцова. Они стёрли старые следы и создали новые. Меня усыновила бездетная сестра леди Элеоноры, жившая во Франции. Я стал Дэвидом Фарфором – фамилию адаптировали для удобства. Мне дали образование, деньги, связи. Но не дали самого главного – правды. Её крупицы я собирал по крохам. Покупал молчание, взламывал архивы, находил таких же сломленных людей, как Брагин. И всё ради одного – найти её. Мою сестру. И вернуть ей то, что у нас украли. Не для мести. Для… Целостности. Он говорил, и его маска трескалась, обнажая рану, живую, кровоточащую. Я видела в нём теперь не монстра, а ещё одного пострадавшего в этой чудовищной истории. Но из страдания рождались не только светлые порывы. — А Воронцов? Вы хотите его уничтожить? — Я хочу, чтобы он исчез. Чтобы его мир, построенный на костях и лжи, рассыпался. Чтобы он почувствовал ту же беспомощность, что чувствовали мы. Это справедливость. Не сентиментальная, а практическая. Как удаление раковой опухоли. — Вы стали похожи на него, — тихо сказала я. — Холодный расчёт. Манипуляции. Угрозы. Вы говорите о целостности, но сами делите мир на инструменты и препятствия. Я для вас что? Инструмент? Или уже препятствие? Он медленно приблизился. Теперь между нами было не больше полуметра. Я чувствовала исходящий от него холод, смешанный с едва уловимым запахом дорогого одеколона и чего-то металлического, острого – запах опасности. — Вы, Валери Ланская, — он впервые назвал меня по имени, и от этого по спине пробежал странный, ледяной трепет, — Вы – аномалия. Вы должны были сломаться. Воронцов говорил мне о вас. Бывший блестящий оперативник, скатившийся в алкоголь и депрессию, живущий в гнилой комнате и пишущий жалкие дневники о мраке. Он нанял вас, потому что вы были управляемы. Отчаявшиеся люди – лучшие инструменты. Но вы… Вы не сломались. Вы ожили. Вы рвётесь в самую гущу этой грязи не за деньгами, а за чем-то иным. За той самой правдой, в которую уже не верите. В вас есть противоречие. И это делает вас… Невероятно интересной. Его рука в тонкой кожаной перчатке поднялась, и он почти, почти коснулся моей щеки. Я не отпрянула. Не смогла. Его взгляд пригвоздил меня к месту. В нём была не только угроза. Было любопытство коллекционера, увидевшего не описанный в каталогах экземпляр. Было что-то тёмное, зарождающееся, похожее на одержимость, но направленную уже не только на куклу и сестру, а на меня саму. — Вы думаете, что предлагаете мне альтруизм, — продолжил он, опуская руку, но не отводя взгляда. — Но в ваших глазах я вижу то же самое, что и в своих. Голод. Не по деньгам. По смыслу. По чему-то настоящему, даже если это настоящее – ужасно. Вы нашли в этой истории свой мрак, и он вас затягивает. Вы не хотите спасать Анастасию. Вы хотите понять, что происходит. Хотите участвовать. Хотите чувствовать. Даже если это чувство – страх или отвращение. Он был прав. Чёрт возьми, как он был прав. Я нырнула в эту трясину, чтобы вытащить себя из собственного небытия. И теперь меня тянуло на дно с силой, против которой я не могла бороться. И он, этот человек с глазами раненого зверя и умом стратега, видел это. — И что же вы предлагаете? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я предлагаю временный союз. Вы помогаете мне найти Анастасию. Я гарантирую, что с ней ничего не случится. Что она получит выбор. А вы… Вы получите свою правду. И защиту от Воронцова. Потому что когда он поймёт, что вы со мной, он придёт за вами. А я – единственный, кто может вас от него закрыть. — А цена? — Беспрекословное подчинение в том, что касается безопасности. Вы не действуете в одиночку. Вы не ходите на встречи с ним. Вы делитесь всей информацией. И… — он сделал паузу, — вы отдаёте мне письма. Как знак доверия. Доверие. Смешное слово в его устах. Но сделка звучала логично. С ним я была защищена от Воронцова, по крайней мере, физически. И была ближе к разгадке. — А что насчёт куклы? — спросила я. — Куклу мы заберём у неё. Она не нужна Анастасии. Ей нужна история. А кукла – просто её символ. Опасный символ, который Воронцов захочет уничтожить. Лучше, чтобы он был у меня. — А медальон? — Его мы вскроем вместе. При ней. Чтобы она видела. Чтобы знала. Я медленно кивнула. У меня не было выбора. Вернее, был – между двумя хищниками. И один из них, по крайней мере, был одержим мной, а не просто видел во мне расходный материал. Это давало призрачную надежду на выживание. — Хорошо. Союз. Но на равных. Я не солдат. Я… Информатор. И у меня есть условия. —Какие? — в его глазах мелькнула искорка чего-то, похожего на азарт. — Вы не причиняете вреда Брагину. Он и так сломлен. И вы устраиваете встречу с Анастасией в нейтральном, безопасном месте, где я буду присутствовать. Он подумал несколько секунд, затем кивнул. — Принимается. Брагин для меня мусор. А встреча… Да, ваше присутствие может её успокоить. Вы… Женское лицо. Не связанное с прошлым. Он протянул руку. Я колебалась, затем сняла свою перчатку и пожала её. Его пальцы были длинными, сильными, холодными. Они сжали мою руку не больно, но так, будто ставили печать. На долю секунды он задержал рукопожатие, его большой палец провёл по моим костяшкам – быстрый, исследующий жест. — Хрупкая, — прошептал он, больше себе, чем мне. — Но с стальным сердечком. Интригующе. Он отпустил мою руку. — Завтра, в десять утра, будьте на углу Каменноостровского и Малого проспекта. Я заберу вас. У нас будет работа. А сейчас… — он вынул из кармана небольшой, плоский телефон, непохожий на те, что я видела. — Возьмите. Только для связи со мной. Один номер в памяти. Не пытайтесь его отследить – это невозможно. И… Будьте осторожны. Воронцов уже знает, что вы были у меня. Или скоро узнает. Ваша комната в гостинице «Севастополь» на Гороховой, номер 312, небезопасна. От этой информации кровь отхлынула от лица. Он знал. Значит, следил за мной с самого утра. Возможно, даже раньше. — Как вы… — Я знаю всё, что происходит в этом городе, когда это касается меня, — перебил он. — Считайте это демонстрацией возможностей. Теперь вы понимаете, с кем имеете дело. И понимаете, что идти против меня – смертельно. Но идти со мной… Это даёт шанс. До завтра, Валери. Он повернулся и растворился в тумане так же быстро, как появился, оставив меня одну с холодным телефоном в руке и гулким эхом его слов в ушах. «Интригующе», «Хрупкая, но со стальным сердечком». Его интерес был не профессиональным. Он был личным. Почти… Собственническим. Я медленно надела перчатку, всё ещё чувствуя на коже призрачное прикосновение его пальцев. Союз с дьяволом был заключён. Теперь нужно было жить с этим. И постараться не стать очередным экспонатом в его коллекции сломленных душ. Я пошла прочь из парка, держа телефон в кармане, как гремучую змею. Гостиница «Севастополь» была скомпрометирована. Нужно было менять убежище. Снова. Я направилась не в центр, а в сторону Смольного, в лабиринт старых, непарадных улиц. Там, в полуподвале дома, который помнил ещё блокаду, жила одна знакомая со времён моей работы в угрозыске – Маргарита, патологоанатом на пенсии. Мы не были близки, но она была одним из немногих людей, которые не задавали лишних вопросов. И её квартира была идеальным бункером – без лифта, с решётками на окнах и стальной дверью. По дороге я купила бутылку коньяка – пропуск в её мир. Стуча в дверь, я снова огляделась. Пустая, тёмная улица. Лишь где-то вдалеке выл пёс. Дверь открылась на цепочку, в щели показался острый, как у хищной птицы, профиль Риты. — Ланская? Чёрт, ты как с того света. Заходи, пока кто не увидел. Она впустила меня в свою берлогу, заставленную книгами по анатомии, банками с формалином и чучелом ворона на этажерке. Воздух пах спиртом, пылью и мятой. — Проблемы? — спросила она без предисловий, принимая бутылку. — Большие. Мне нужно переночевать. И, возможно, ещё пару дней. Без вопросов. — У меня всегда есть место для тех, кого преследуют призраки, — она хмыкнула, указывая мне на раскладушку в углу, заставленную папками. — Только не трогай мои образцы. И не спрашивай, что в холодильнике. Я поблагодарила её, сбросила пальто. Рига исчезла в своей крошечной кухне, что-то гремя посудой. Я села на раскладушку, достала телефон Фарфора. Простой чёрный корпус, монохромный экран. В памяти действительно был всего один номер, подписанный просто «D». Я сунула его обратно в карман. Теперь я была на крючке. И тот, кто держал удочку, смотрел на меня не как на рыбу, а как на новую, загадочную диковинку. Я достала свой блокнот, стала записывать всё, что произошло, стараясь зафиксировать каждую деталь, каждую интонацию Фарфора. Его признание в том, кто он. Его боль. Его странный, тревожный интерес ко мне. Он видел во мне родственную душу? Или просто новый, сложный пазл, который нужно разгадать? Лёгкая дрожь пробежала по телу. Не от страха. От возбуждения. Опасного, запретного. Я была в центре бури. И два сильных, опасных мужчины — один холодный и расчётливый, другой горячий и одержимый – сцепились в борьбе, частью которой я стала. И один из них смотрел на меня так, как не смотрел никто и никогда – видя не только тело и не только ум, а ту самую трещину внутри, то самое мрачное, голодное нутро, которое я так тщательно скрывала. Рита принесла два стакана коньяка. Мы выпили молча. Она не спрашивала. Я не рассказывала. Но в её взгляде, остром, как скальпель, было понимание. Она видела таких, как я – заглянувших за край и балансирующих на грани падения. — Спи, — сказала она наконец. — Здесь безопасно. Даже от призраков. Я погасила свет, устроилась на жёсткой раскладушке, укрывшись своим пальто. За окном выла метель, начинавшаяся вместо дождя. Снег залеплял стёкла, поглощая и без того скудный свет фонарей. Я закрыла глаза, и перед ними встал его образ. Тёмный, в тумане, с горящими глазами. Его голос: «Вы – аномалия». Его прикосновение. Это было опасно. Это было безумие. Но впервые за долгие годы моё одиночество, мой мрак, перестали быть просто фоном. Они стали оружием. Стали щитом. Стали тем, что привлекло внимание хищника, который был опаснее всех, кого я встречала. И я, к своему ужасу и странному, извращённому удовольствию, ждала утра. Ждала новой встречи. Чтобы снова увидеть этот взгляд. И чтобы доказать ему, что я – не просто хрупкий фарфор. Я – осколок, которым можно порезаться до кости. Снег бился в стекло. Город засыпал под белым саваном. А я лежала в темноте и чувствовала, как внутри, в самой глубине, где спал мой внутренний хищник, что-то шевельнулось в ответ на его вызов. Что-то дикое, тёмное и жаждущее. Завтра начиналась настоящая охота. И я ещё не знала, кем в ней буду – охотницей, добычей или чем-то третьим, не имеющим названия.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Сон не приходил. Я лежала на жесткой раскладушке в кабинете Риты и слушала, как за окном воет поземка. Снег, начавшийся ночью, уже запоро́л город, набрасывая на него тонкий, неровный саван. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь заиндевевшее стекло, плясали белые мухи. Я думала о Фарфоре. О его пальцах на моей коже. О его глазах, которые видели слишком много. Аномалия. Он назвал меня так. И в этом не было оскорбления. Было признание. Я была чем-то, что не вписывалось в его стройную, жестокую вселенную причин и следствий, инструментов и целей. Я была хаосом, который он захотел изучить. Приручить? Или сломать окончательно, чтобы посмотреть, какой узор дадут трещины? Рита зашла в шесть утра, уже одетая, с двумя кружками крепчайшего, чёрного как смоль чая. — За тобой придут? — спросила она просто, протягивая кружку. — Да. На углу. — Держи ухо востро. Тот, кого ты боишься, не самый опасный. Опаснее тот, кого ты начинаешь понимать. Она ушла, оставив меня с её мудростью, выкованной за годы вскрытия тел и тайн. Я собралась быстро: тёмные джинсы, толстый свитер, тёплое пальто. В рюкзак положила самое необходимое и – отдельно, в водонепроницаемый чехол – кассету и справку. Нож лежал в кармане. Телефон Фарфора – в другом. В семь тридцать я вышла на пустынную, засыпанную снегом улицу. Воздух был колючим, чистым, режущим лёгкие. Я дошла до угла Каменноостровского и Малого, встала под козырьком закрытого магазина. Было без пяти десять. Ровно в десять из белого марева выплыла тёмная, низкая машина. «Волга»? Нет, иномарка. Тёмно-синий «Ауди», почти чёрный в этом свете. Он подкатил бесшумно, остановился. Пассажирская дверь отворилась сама. Я села внутрь, хлопнула дверью. Тепло. Запах кожи, кофе и того самого дорогого, холодного одеколона. Фарфор был за рулём. Он был одет в тёмно-серый кашемировый свитер и чёрную кожаную куртку, наброшенную на сиденье. Без плаща он казался более… человечным. И от этого более опасным. — Вы вовремя, — сказал он, трогаясь с места. Машина поехала плавно, неслышно, словно плыла по снегу. — Я пунктуальна. — Это я заметил. Кофе? — он кивнул на термокружку в подстаканнике. — Спасибо. Я взяла кружку, сделала глоток. Напиток был идеальной температуры, крепкий, без сахара. Как он предусмотрел? Или он угадал, что я пью именно так? — Спите плохо, — констатировал он, глядя на дорогу. — Видно по глазам. Волновались? — Размышляла о природе нашего союза. — И к какому выводу пришли? — Что он держится на взаимной выгоде и взаимной же угрозе. Хрупкая конструкция. Он коротко улыбнулся, не сводя глаз с дороги. — Самые прочные союзы именно такие. Те, что скреплены сентиментами, рассыпаются от первого же дуновения ветра. Наш же… Он выстоит, пока мы друг другу нужны. А я, Валери, чувствую, что вы мне очень нужны. Его тон был ровным, деловым, но в словах «очень нужны» была такая стальная убеждённость, что по коже побежали мурашки. Он не просто имел в виду информацию. Было что-то ещё. — Куда едем? — сменила я тему. — Проверять точки. У меня есть список мест, где могла остановиться молодая женщина из-за границы, не желающая привлекать внимания. Небольшие бутик-отели, апартаменты для долгосрочной аренды в центре. Она не стала бы селиться у Воронцова, даже если бы он предложил. И вряд ли рискнула бы большими, известными гостиницами, где нужен паспорт с её настоящим именем. Она здесь не как турист. Она здесь как охотник. Или как добыча, что одно и то же. Он говорил методично, аналитично. Но я слышала подспудное напряжение в его голосе. Каждое слово «она» отдавалось в нём болью. — Вы говорили с Брагиным? — поинтересовалась я. — Нет. Он для меня, как и договорились, мусор. Но его информация о кладбище… Я её проверил. Следы есть. Свежевскопанная земля, хотя снег уже всё засыпал. И это место… Да, там в 1974-м было захоронение. Фальшивое. Я послал человека, чтобы тот осмотрел территорию. Он нашёл кое-что интересное. — Он одной рукой достал из кармана куртки маленький прозрачный пакетик, бросил мне на колени. — Это было в кустах, в паре метров от ямы. В пакетике лежал обломок ногтя. Длинный, покрытый лаком неяркого телесного цвета. И крошечная, изящная золотая серёжка-гвоздик в виде розы. — Она обронила, когда бежала, — сказала я. — Возможно. Или это было оставлено намеренно. Как знак. — Кому? — Мне. Если это она. Она знает, что я её ищу. Она может играть со мной. Или… Проверять. Мы подъехали к первому адресу – старинному особняку на Петроградской, превращённому в элитный мини-отель. Фарфор не стал выходить. — Я слишком заметен. И моё лицо, возможно, ей знакомо. Сходите вы. Спросите на ресепшн о молодой женщине, которая снимала номер на прошлой неделе. Англичанка или просто иностранка. Светлые длинные волосы. Можно сказать, что вы её сестра, ищете её. Дайте денег, если надо. Я кивнула, вышла. Холодный воздух ударил в лицо после тепла салона. Внутри пахло корицей и старой роскошью. Молодой администратор в строгом костюме вежливо, но настороженно выслушал мой вопрос. — Простите, мы не разглашаем информацию о наших гостях, — сказал он с заученной улыбкой. Я положила на стойку две пятидесятидолларовые купюры. — Это срочно. Семейное дело. Он беззвучно вздохнул, купюры исчезли. — Была такая. Заселилась 18 ноября, выписалась 20-го. Очень мало вещей, платила наличными. Назвалась Эмили Кларк. Провела почти всё время в номере, заказывала только чай. Уезжала вечером 19-го, вернулась под утро, была взволнована, вся в грязи… Извините, в земле. На следующий день уехала. — А куда? Не оставила контактов? — Нет. Но… Она заказывала такси в определённое место. Я слышал, как она диктовала адрес. Кажется, «Васильевский остров, 7-я линия, дом 18». Я поблагодарила его, вышла. Снег валил гуще. Вернувшись в машину, я передала информацию. — Васильевский, 7-я линия, 18, — повторил Фарфор, завёл двигатель. — Это уже что-то. — Ты думаешь, она там? — Там или рядом. Это старый доходный дом. Много съёмных квартир, которые сдают без договоров. Идеальное укрытие. Мы поехали по набережной. Нева была скована первым, ещё неокрепшим льдом, поверхность которой заносило снегом. Город казался нереальным, как декорация из сна. — Вы не спросили про письма, — сказала я, глядя в боковое окно. — Нет. Вы их принесёте, когда будете готовы. Давление – не лучший способ заслужить доверие. Я предпочитаю терпение. — Это редкость. —Для меня вы – редкость, — он сказал это так просто, как констатировал бы погоду. — Большинство людей предсказуемы. Алчны, трусливы, сентиментальны. Вы же… Вы движимы чем-то другим. Любопытством к бездне. Это роднит вас со мной. Я потратил жизнь, заглядывая в одну и ту же бездну прошлого. И теперь, кажется, нашёл того, кто понимает это стремление. Я посмотрела на него. Его профиль был жёстким, сосредоточенным на дороге, но в уголке глаза я заметила лёгкую, едва уловимую дрожь. Не от холода. — Вы боитесь её? — спросила я вдруг. — Встречи с сестрой? Он на мгновение сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. — Страх – непозволительная роскошь. Я боюсь не её. Я боюсь, что она окажется не той, кого я искал все эти годы. Что ненависть и боль Воронцова отравили и её. Что она станет его оружием против меня. Или… Что я стану её монстром. Той самой тенью из прошлого, которая разрушит её настоящую жизнь. — А что, если она не хочет ничего знать? Что, если она счастлива в своей английской жизни и хочет только вернуть сувенир – куклу? — Тогда, — он произнёс это с ледяной, беспощадной ясностью, — она не моя сестра. Моя сестра чувствовала бы ту же пустоту. Ту же зияющую рану. Она бы искала ответы, как и я. Если она не ищет… Значит, она просто чужая женщина с лицом моей матери. И с ней можно будет договориться по-деловому. В его словах не было жалости. Была страшная, выстраданная логика. Он создал в голове идеальный образ сестры – такую же сломленную, такую же голодную по правде, как он сам. И реальная Анастасия могла этому образу не соответствовать. И тогда… Тогда он мог сломать и её, чтобы она стала «правильной». Мы свернули на Васильевский остров, на 7-ю линию. Дом 18 оказался большим, обшарпанным, с тёмными подъездами. Фарфор припарковался в переулке, выключил двигатель. — Мы пойдём вместе. Но позвольте мне вести. И если что… Делайте то, что я скажу. Без вопросов. Мы вышли. Снег хрустел под ногами. В подъезде пахло кошачьей мочой, капустой и безнадёгой. Фарфор двигался бесшумно, его глаза сканировали лестничные клетки, двери. На третьем этаже он остановился у двери с номером 24. На глазок не было света. Он прислушался, затем аккуратно надавил на ручку. Дверь была заперта. Он вынул из кармана отвёртку и тонкую металлическую пластинку – отмычку. Через тридцать секунд щёлкнул замок. — Подождите здесь, — прошептал он и бесшумно скользнул внутрь. Я осталась на площадке, сердце колотилось где-то в горле. Из квартиры не доносилось звуков. Через пару минут он вышел, его лицо было непроницаемым. — Никого. Но она была здесь. Недавно. Остались вещи. И… Это. Он протянул мне листок бумаги, вырванный из блокнота. На нём было написано по-английски, чётким, округлым почерком: «Я знаю, что ты ищешь меня. И знаю, кто с тобой. Скажи своей тени, что игра только начинается. И что мама была бы разочарована в нас обоих.» Подпись: «Н.» Н. Настя. Анастасия. — Она знает обо мне, — тихо сказала я. — Она знает о многом, — поправил Фарфор, забирая листок. — И она играет. Опасно играет. Она не понимает, с кем связывается. — С кем? С Воронцовым? — Со мной, — его голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Она называет вас моей тенью. Она видит в вас моё орудие. Но вы – не тень, Валери. Вы – живой человек. И она только что подписала себе приговор, вовлекши вас в эту игру. Он схватил меня за локоть, его пальцы впились в мышцы почти больно. — С этого момента вы не выходите из моего поля зрения. Понятно? Она не просто беглая наследница. Она умна, расчётлива и, кажется, унаследовала кое-что от нашего общего отца – любовь к риску. И она считает вас слабым звеном. Через вас она будет пытаться выйти на меня. Или убрать меня. Он тянул меня за собой вниз по лестнице, его шаги были резкими, злыми. Я едва поспевала. — Что вы собираетесь делать? — вырвалось у меня, когда мы выскочили на улицу. — Менять правила. Если она хочет игры, она её получит. Но не на своих условиях. Мы влетели в машину. Он резко тронулся, снег взметнулся из-под колёс. — Куда? — спросила я, цепляясь за сиденье. — К Воронцову. — Что? Зачем? — Чтобы показать ей, что я не боятся зажечь свет. Она прячется в тени, думая, что мы все будем шептаться в темноте. Я же вытащу всё на свет божий. И посмотрю, как она себя поведёт, когда её укрытие будет разрушено. Это было безумием. И гениально. Воронцов был ось, вокруг которой вращалась вся трагедия. Придя к нему открыто, с претензиями, Фарфор взрывал ситуацию, заставляя всех действовать. И Анастасия, наблюдающая из укрытия, была бы вынуждена отреагировать. — Он вас убьёт, — прошептала я. — Он попытается. Но у меня есть вы. И у меня есть это. — он указал на диктофон, торчащий из моего карман. — И у меня есть правда. А правда, Валери, как вы правильно заметили, любит свет. Давайте осветим ею этого паука в его склепе. В его глазах горел огонь, который не был ни яростью, ни безумием. Это был азарт. Чистый, беспощадный азарт игрока, поставившего всё на одну карту. И в этом азарте была и моя роль. Я была не просто тенью. Я была частью его стратегии. Его союзником. Его… Чем-то ещё. Машина мчалась по заснеженным улицам, не обращая внимания на светофоры. Я смотрела на его напряжённый профиль, на тонкую линию губ, сжатых в решимости, и чувствовала, как страх во мне тает, уступая место тому же дикому, запретному возбуждению. Он был прав. Мы были родственны. Оба готовы были сжечь все мосты, чтобы докопаться до сути. Чтобы почувствовать что-то настоящее, даже если это настоящее будет болью и разрушением. Мы подлетели к дому Воронцова. Фарфор резко затормозил, поставил машину поперёк ворот. — Вы готовы? — спросил он, обернувшись ко мне. Его глаза пылали в полумраке салона. — Нет, — честно сказала я. — Но я иду. — Хорошо, — он почти улыбнулся. Это было похоже на оскал. — Тогда покажем им, что призраки прошлого умеют не только шептать. Они умеют кричать. Мы вышли из машины и направились к парадной двери. Снег падал нам на плечи, на головы, но мы его не замечали. Фарфор нажал на кнопку звонка. Долго, настойчиво. Дверь открыл сам Воронцов. Увидев нас – меня и человека, который был живым воплощением его самого страшного греха, – он не дрогнул. Только его бледные глаза сузились до щелочек. — Какая неожиданная компания, — сказал он ледяным тоном, — Входите. Похоже, пришло время для финального акта.