глава (11). “чёрное зеркало.”

Сон раскололся резко, как лопнувшее стекло. Я села, не понимая, где я, почему темно, почему пахнет сыростью и старым бельём. Боль в боку отозвалась тупым, напоминающим ударом. Пальцы нащупали бинт, влажный, но не горячий. Кровь остановилась. В комнате было серо. Рассвет просачивался сквозь щели в ставнях тонкими, бледными полосами. Горелка погасла, воздух стал ледяным. Я повернула голову и увидела их. Анастасия спала в углу на старом продавленном кресле, поджав под себя ноги и укутавшись в пальто. Во сне её лицо разгладилось, потеряв жёсткую настороженность, и стало почти детским. Светлые волосы разметались по подголовнику, делая её похожей на сломанную куклу. На ту самую куклу. Ирония резанула острее ножа. Дэвид сидел у стены напротив меня. Он не спал. Его глаза, тёмные, с красными прожилками от бессонницы, были открыты и смотрели прямо на меня. Как долго он так сидел? Всю ночь? Наблюдал? Охранял? — Ты кричала во сне, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Анастасию. — Два раза. Первый — просто звук. Второй — имя. — Чьё? — Моё. Я отвела взгляд. Шея затекла, в висках стучала тупая боль. Организм требовал воды, еды, нормального тепла. Но больше всего — ответов. — Что снилось? — Не помню, — соврала я. Потому что помнила. Помнила, как он стоял надо мной в тумане, а у него не было лица. И я пыталась коснуться его, но пальцы проваливались в пустоту. Он не поверил. Но не стал давить. Просто кивнул, принимая ложь как данность. Отношения между нами, такие хрупкие и новые, держались сейчас на этом тонком льду — мы могли врать, но не могли не замечать лжи друг друга. — Воды, — попросила я. Он поднялся, бесшумно, как тень, достал из сумки пластиковую бутылку, подошёл ко мне. Опустился на корточки, протянул. Я взяла, жадно припала к горлышку. Вода была ледяной, обжигающей горло, но это было лучшее, что я пила в жизни. — Тише, — его рука легла мне на плечо, останавливая. — Захлебнёшься. Я послушалась. Отняла бутылку, вытерла рот тыльной стороной ладони. Он всё ещё сидел рядом, слишком близко. Его запах — полынь, дым, металл — заполнял мои лёгкие вместо кислорода. — Воронцов будет искать, — сказала я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — После того, как его люди провалились, он пойдёт ва-банк. — Знаю. У меня есть пара часов, пока его сеть перестроится. Этого достаточно. — Для чего? — Для визита к одному человеку. Последнему свидетелю, который ещё жив и может говорить. Анастасия пошевелилась в кресле, открыла глаза. Сразу, без перехода, без сонной мути — включилась, как механизм. Посмотрела на нас, на расстояние между нами, на руку Дэвида на моём плече. Ничего не сказала. Встала, разминая затёкшую шею. — Кто? — спросила она коротко. — Бывший врач скорой помощи. Он дежурил в ту ночь, когда Сергея Макарова привезли в морг. Он видел, как оформляли документы. Видел, кто подписывал заключение. И, главное, он помнит, что тело поступило не с лестницы метро, а с признаками утопления и удушения. Ему заплатили за молчание. Но он жив. И он должен мне. Я смотрела на Дэвида и видела, как меняется его лицо при упоминании отца. Тень боли, быстрая, как удар бича. Он прятал её глубоко, но я уже научилась читать эти микро-движения. — Где он? — На окраине. В Рыбацком. Живёт в частном доме, отгородился от всего мира. Боится до сих пор. Но если я приду один, он не откроет. — Он посмотрел на Анастасию. — Если придёшь ты… он увидит в тебе Елену. Это сработает как ключ. — Я похожа на неё? — Как отражение. Только холоднее. Анастасия кивнула, принимая это как факт. Она вообще всё принимала с пугающей, механической готовностью. Словно внутри неё уже давно всё сломано и собрано заново, но не по инструкции, а по наитию. — Я с вами, — сказала я, пытаясь встать. Голова закружилась, комната поплыла. Дэвид подхватил меня за плечи, усадил обратно. — Ты не дойдёшь даже до подъезда. Останешься здесь. — Если они найдут меня одну… — Не найдут. Я оставлю тебе оружие. И номер телефона, по которому можно вызвать огонь на себя. Буквально. Он достал из внутреннего кармана пистолет. Маленький, плоский, дамский. Протянул мне. — Умеешь? — Умею. — Тогда сиди тихо. Не открывай никому. Если через четыре часа мы не вернёмся — уходи через чёрный ход. Там выход во второй двор, через сараи. Найди убежище сама. Деньги под матрасом. — А вы? — Мы выживем, — сказал он, но в его глазах не было уверенности. Только твёрдая, отчаянная решимость. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как между нами натягивается невидимая нить. Тонкая, как леска, но способная выдержать вес падающего. Или перерезать горло. — Вернись, — сказала я вместо «будь осторожен». Он понял. Кивнул. И наклонился. Его губы коснулись моего лба. Медленно, почти невесомо. Замерли на секунду, словно он собирался с силами, чтобы оторваться. Потом он встал, повернулся к Анастасии. — Идём. Она накинула пальто, подошла к двери. На пороге обернулась, посмотрела на меня. — Он искал тебя двадцать три года, — сказала она тихо. — Думаю, он не даст себя убить только ради того, чтобы вернуться и узнать, что с тобой всё в порядке. Это… мотивирует. Дверь закрылась. Шаги стихли на лестнице. Я осталась одна в тишине, с пистолетом в одной руке и холодом от его губ на лбу.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Время тянулось, как резина. Я считала трещины на потолке, слушала шаги в подъезде, замирала при каждом скрипе половиц. Пистолет лежал рядом, на одеяле, холодный и успокаивающе тяжёлый. Мысли метались, как обезумевшие птицы. Дэвид. Анастасия. Воронцов. И между ними — я, зачем-то впутанная в эту многовековую драму, которая началась задолго до моего рождения. Я вспоминала свои дневники, тот мрак, который казался мне безысходным. Какая ирония. Тогда я думала, что тьма — это пустота. А оказалось, тьма — это когда в тебя стреляют, когда ты видишь смерть в глаза, когда прижимаешь к груди пистот и ждёшь человека, который стал важнее воздуха. Я заснула. Или провалилась в забытьё. Очнулась от звука — скрежет ключа в замке. Схватила пистолет, взвела курок. Направила на дверь. Она открылась медленно. В проёме стоял он. Дэвид был бледен, как полотно. На виске запёкшаяся кровь, ссадина на скуле. Но он стоял прямо. За его спиной маячила Анастасия — целая, невредимая, с тем же непроницаемым лицом. — Ты в порядке? — спросила я, опуская оружие. Руки дрожали. — Он заговорил, — сказал Дэвид вместо ответа. — Дал показания. Под запись. Под роспись. С подписью и датой. И назвал имя человека, который дал ему деньги тогда, в семьдесят пятом. — Воронцов? — Нет. Посредник. Но посредник жив. И он заговорит тоже. Теперь у нас есть цепочка. Теперь у нас есть оружие посильнее пистолета. Он подошёл, сел на пол рядом со мной, уронив голову на руки. Я видела, как дрожат его плечи. Не от холода. От перенапряжения. От того, что он нёс этот груз слишком долго и слишком одиноко. Анастасия осталась у двери, наблюдая. Но в её взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Признание. Принятие. — Что теперь? — спросила я тихо. — Теперь мы идём к нему. К Воронцову. Не убивать. Предъявлять. — Он не сдастся. — Он и не должен. Он должен сломаться. Публично. При свидетелях. — Дэвид поднял голову, посмотрел на меня. — Ты идёшь с нами. — Я? — Ты — свидетель. Ты — та, кого он нанял. Ты — голос, которому поверят, потому что ты была против него с самого начала. И потому что… Он не договорил. Но я поняла. Потому что я — его якорь. Его доказательство, что он не превратился в чудовище. Что он всё ещё человек. Я кивнула. — Хорошо. Когда? — Сегодня. Ночью. Он ждёт нас. Он знает, что мы идём. Анастасия шагнула вперёд. — Он окружит дом. Это ловушка. — Знаю. — Дэвид усмехнулся, и в этой усмешке была холодная, смертельная ясность. — Но я знаю этот дом лучше, чем он. Я изучил его как свои пять пальцев. Там есть ход, о котором не знает даже он. Через старый подвал, соединённый с соседним зданием. Ещё с блокады. Если мы войдём через него — окажемся прямо в его кабинете. За его спиной. План был безумным. Самоубийственным. Но в нём была красота — та самая, что бывает у хищника, заходящего с тыла. — Я готова, — сказала Анастасия. И в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на азарт. — Я тоже, — выдохнула я. Дэвид посмотрел на нас двоих. На своих женщин. На своих союзников. На свою странную, сломанную, но невероятно живую семью. — Тогда отдыхайте. Через шесть часов мы идём в логово зверя. Он лёг на пол, у стены, закрыв глаза. Через минуту его дыхание стало ровным — он провалился в сон мгновенно, как солдат между боями. Анастасия села в кресло, подобрав под себя ноги. Её взгляд встретился с моим. — Ты любишь его, — сказала она. Теперь это был не вопрос. Это была констатация, простая и страшная. — Не знаю, — честно ответила я. — Я не знаю, что это такое. Я слишком долго была пустой. — Значит, он тебя наполнил. Я не ответила. Но, глядя на его спящее лицо, на резкие тени под скулами, на руку, расслабленно лежащую на груди, я поняла — да. Наполнил. Чем-то тёмным, опасным, живым. Тем, что не даст мне снова стать пустотой. — Береги его, — сказала Анастасия и закрыла глаза. — У него больше никого нет. Кроме нас. Я смотрела на них двоих — брата и сестру, разделённых двадцатью годами лжи и собранных заново из осколков в этой грязной, холодной комнате. И чувствовала, как внутри, в самом тёмном углу, где спал мой хищник, загорается новый свет. Не тёплый, не спасительный. Холодный, как полярная звезда. Но — свет. Который ведёт. Я легла на спину, глядя в потолок с трещиной. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, дышал он. А в углу, свернувшись калачиком, спала его сестра. Мои пальцы сами собой потянулись к нему, коснулись его запястья. Тёплая кожа, бьющийся пульс. Живой. Здесь. Со мной. За окном начинал таять снег. Где-то в городе Воронцов расставлял свои сети, уверенный в победе. Он не знал одного — сети ловят только тех, кто плывёт по течению. А мы шли против. Мы шли в самое сердце бури. Не как жертвы. Как охотники. Я закрыла глаза, чувствуя под пальцами его пульс. И впервые за долгие годы, засыпая, не боялась проснуться. Потому что знала — он будет рядом. Или я буду там, где он. Это называется «вместе». Я почти забыла, как это звучит.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Сон оборвался резко — от толчка в плечо. Я открыла глаза. Надо мной стоял Дэвид, уже собранный, одетый в тёмное. В его руках была такая же куртка для меня. На поясе — кобура. В глазах — сталь. — Пора, — сказал он тихо. Анастасия уже ждала у двери, затянутая в чёрный свитер, с туго завязанными волосами. Она выглядела как партизанка перед диверсией. Только глаза выдавали породу — те же, что у него. Тёмные, горящие, бесстрашные. Я встала. Боль в боку напомнила о себе, но я закусила губу и не позволила себе даже поморщиться. Надела куртку, сунула пистолет во внутренний карман. Проверила, легко ли вынимается. — Идём, — сказала я. Мы вышли в ночь. Город встретил нас мокрым снегом и ветром, пронизывающим до костей. Фонари горели тускло, желтовато, создавая иллюзию тепла, которой не было. Мы шли быстро, держась теней, перебежками. Дэвид вёл, как вожак стаи — уверенно, без колебаний. Особняк Воронцова вырос перед нами внезапно. Чёрный, огромный, с тёмными окнами, в которых не горело ни огня. Только в кабинете, на втором этаже, мерцал тусклый свет — лампа под зелёным абажуром. Он ждал. Сидел в своём кресле, как паук в центре паутины, и ждал, когда добыча сама придёт в сети. — За мной, — шепнул Дэвид и свернул в подворотню. Мы прошли через разбитую арку, во двор, заваленный мусором и старыми ящиками. У самой стены особняка, в куче гнилых досок, он разгрёб проход. Под ногами открылся чёрный провал — старый, полузасыпанный лаз. — Здесь, — он включил фонарик. Луч выхватил кирпичные своды, ржавые трубы, лужи на полу. Запах сырости, плесени и смерти ударил в нос. — Идём. Осторожно. Пол скользкий. Анастасия шагнула первой, не колеблясь. За ней — я. Последним — Дэвид, прикрывая тыл. Мы шли в темноте, в чреве старого особняка, под домом человека, который разрушил столько жизней. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, но мы не могли идти тише — скользкий кирпич, ржавые трубы, обвалившаяся штукатурка. Туннель петлял, уходил вниз, потом снова вверх. Воздух становился спёртым, тяжёлым. Дэвид остановился у деревянной лестницы, уходящей куда-то в темноту. — Здесь. Наверху — его кабинет. Под нами — подвал, где он хранит самый ценный фарфор. Если что-то пойдёт не так — мы уходим туда. Там есть второй выход, на улицу. Я помню. Он посмотрел на меня. На Анастасию. — Готовы? Мы кивнули. Он начал подниматься по лестнице, бесшумно, как кошка. Мы — за ним. Люк в полу кабинета открылся легко — смазанные петли. Дэвид поднял крышку на дюйм, выглянул. Потом откинул полностью и выскользнул наружу. Я поднялась следом и увидела это. Воронцов сидел в своём кресле, спиной к нам. Он не обернулся. Только его голос — спокойный, почти приветливый — прозвучал в тишине: — Я ждал вас. Проходите. Чай ещё горячий. Перед ним, на столе, стояла она. «Леди Элеонора». Фарфоровая кукла с живыми, стеклянными глазами. У её шеи, на тонкой цепочке, висел золотой медальон. Тот самый. Ключ ко всему. Анастасия шагнула вперёд, и её лицо осветилось светом лампы. Воронцов наконец повернулся. Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё — двадцать три года разлуки, боль, ненависть, и странное, почти клиническое любопытство коллекционера, увидевшего редчайший экспонат. — Здравствуй, дочь, — сказал он. — Я почти не надеялся, что ты придёшь лично. Игра началась.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Воздух в кабинете застыл, превратившись в ледяное стекло. Я стояла у края люка, чувствуя, как сырость подвала пробирается сквозь одежду, но это было ничто по сравнению с холодом, исходящим от фигуры в кресле. Воронцов не встал. Не сделал ни одного приглашающего жеста. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на Анастасию с выражением, которое я не могла расшифровать. Восхищение? Расчёт? Голод? Анастасия шагнула вперёд, отделившись от нас с Дэвидом. Её лицо было непроницаемо, но я видела, как напряглись её плечи, как пальцы сжались в кулаки. Она остановилась в трёх метрах от стола, напротив куклы. Напротив него. — Я не твоя дочь, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, без единой дрожи. — У меня нет отца. Есть только генетический материал, который ты предоставил. Этого недостаточно для родства. Воронцов улыбнулся — тонко, одними уголками губ. — Какой прекрасный экземпляр, — сказал он, и в его голосе послышались нотки, от которых у меня по спине побежали мурашки. — Ты говоришь точь-в-точь как она. Елена. Те же интонации, та же манера держать спину. Даже этот холодный, отстранённый взгляд. Я смотрю на тебя и вижу её молодую. До того, как я её сломал. — Ты её не сломал, — вмешался Дэвид. Он вышел из тени, встал рядом с сестрой, плечом к плечу. — Она сломалась сама. От жизни с тобой. От осознания, что продала себя за фарфор и безопасность. Ты просто был катализатором. Но вина — её. И твоя. Воронцов перевёл взгляд на Дэвида. Его глаза сузились, изучая, оценивая. — А ты… сын слесаря. Мальчик, которого я выбросил, как мусор, а теперь он вырос и явился требовать справедливости. Как банально. Как предсказуемо. Я ожидал от тебя большего, Дэвид. Или мне называть тебя Серёжей? — Называй как хочешь, — Дэвид не повышал голоса, но в нём звенела сталь. — Это ничего не изменит. Мы пришли не за признанием. Мы пришли за доказательствами. За правдой, которую ты прятал двадцать лет. И за ней. — Он кивнул на куклу. — За ней? — Воронцов взял куклу со стола, поднял, рассматривая её с той же нежной заботой, с какой смотрел бы на живое существо. — Но она всегда была моей. Я купил её. Я подарил её Елене. Я хранил её после её смерти. По какому праву вы претендуете на мою собственность? — По праву крови, — сказала Анастасия. — Внутри этого медальона — локон моего брата. И координаты места, где похоронен врач, который принимал наши роды. Который вёл записи. Который, если его эксгумировать, даст доказательства того, что ты сделал. — Эксгумировать? — Воронцов рассмеялся — сухим, каркающим звуком. — Милая девочка. Ты думаешь, я не предусмотрел этого? Тот врач мёртв уже пятнадцать лет. Его могила пуста. Я позаботился об этом. Как и о всех остальных, кто мог бы свидетельствовать против меня. Дэвид шагнул вперёд, и в его движении была такая ярость, что я инстинктивно подалась к нему, готовая перехватить, если понадобится. — Ты убил их. Всех. — Я не убивал. Я просто… организовывал обстоятельства. Они умирали сами. От болезней, от несчастных случаев, от старости. Я лишь ускорял неизбежное. Как садовник, который удаляет сухие ветки. — Ты чудовище, — выдохнула я, и мой голос прозвучал в тишине кабинета неожиданно громко. Воронцов повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. — А, мисс Ланская. Моя бывшая сотрудница. Вы меня разочаровали. Я думал, вы будете более… сговорчивой. Более благодарной за то, что я вытащил вас из вашей добровольной могилы. Вместо этого вы привели ко мне врагов. — Он покачал головой. — Это недальновидно. Я мог бы дать вам всё. Деньги, безопасность, смысл. А теперь… — А теперь ты ничего не можешь нам дать, — перебила Анастасия. — Потому что у нас есть то, что ты не сможешь контролировать. Наша история. Наша правда. И свидетели, которые не боятся тебя. — Свидетели? — Воронцов поднял бровь. — Тот старик в Рыбацком? Его показания ничего не стоят. Он пьяница и псих. Его слова не примет ни один суд. А вы двое… — Он обвёл нас взглядом, задержавшись на мне. — Вы никто. Беглецы. Преступники. В розыске. Если вы обратитесь в милицию, вас арестуют первыми. А я… я буду сидеть здесь, пить чай и ждать, пока мои адвокаты не уладят это недоразумение. — Ты забываешь об одном, — тихо сказал Дэвид. Он подошёл к столу, остановился напротив Воронцова, разделённый только полированной поверхностью красного дерева и фарфоровой куклой между ними. — О чём же? — О том, что я не собираюсь обращаться в милицию. Я собираюсь рассказать твою историю тем, кто действительно может тебя наказать. Твоим партнёрам. Твоим клиентам. Твоим друзьям в высшем обществе. Тем, кто верит в твою безупречность. Я расскажу им, какой ты на самом деле. И они отвернутся от тебя. Потому что в их мире чистота репутации — единственная валюта. А ты — фальшивка. Подделка. Как дешёвая копия мейсенского фарфора. Воронцов побледнел. Впервые за весь разговор его маска дала трещину. Я увидела, как дрогнули его пальцы, сжимающие подлокотники кресла. — Ты не посмеешь. — Уже посмел, — Дэвид вытащил из внутреннего кармана диктофон, маленький, почти незаметный. — Здесь запись твоих признаний. Сделанных только что. Перед тремя свидетелями. Если со мной что-то случится, копии уйдут в десяток адресов. В Лондон, в Париж, в Нью-Йорк. К тем, кто ждёт от тебя отчётов. Кто держит твои деньги. Ты станешь нищим. Изгоем. Пустым местом. Воронцов медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — два хищника, два врага, связанных кровью, ненавистью и этой проклятой куклой на столе. — Чего ты хочешь? — спросил Воронцов, и его голос потерял всю свою бархатистость, став жёстким, как наждак. — Медальон. Куклу. И подписанное признание. Полное. Детальное. С именами, датами, адресами. И тогда, возможно, я оставлю тебе жизнь. И эту иллюзию, которую ты построил. — Жизнь без репутации — не жизнь, — прошипел Воронцов. — Выбор за тобой, — Анастасия шагнула к столу, протянула руку к кукле. — Отдай. На секунду мне показалось, что Воронцов сейчас кинется на неё. Его лицо исказилось, пальцы сжались в кулаки. Но потом он вдруг улыбнулся. Страшно. Пусто. — Вы думаете, я буду с вами торговаться? — он отступил на шаг, и его рука нырнула под стол. — Нет. Я просто… В этот момент свет погас. Все лампы разом, даже уличные фонари за окном. Комната погрузилась в абсолютную, непроницаемую тьму. — Ложись! — крикнул Дэвид, и я упала на пол, боль в боку прострелила огнём. Выстрел грохнул в темноте, слепя вспышкой. Пуля врезалась во что-то деревянное, взвизгнула рикошетом. Я рванула пистолет из кармана, но в этой тьме была бесполезна. Только звуки: чьё-то дыхание, шорох одежды, скрип половиц. — Анастасия! — голос Дэвида, полный ужаса. — Я здесь, — её голос, справа, спокойный. — Я цела. У неё кукла. — У кого? — У меня, — услышала я шёпот Воронцова, но он звучал отовсюду и ниоткуда. — И у меня есть запасной выход. И люди, которые ждут сигнала. Вы в ловушке, дети. Свет включился так же внезапно, как погас. Воронцов стоял у потайной двери в книжном шкафу, сжимая куклу в руках. Его лицо было спокойно, но в глазах горел торжествующий огонь. За его спиной, в проёме, я увидела чёрные фигуры с автоматами. Человек пять. — До свидания, — сказал он. — Игра окончена. Дверь захлопнулась. Шкаф встал на место. А мы остались стоять в центре кабинета, окружённые тишиной и ловушкой, которая только что захлопнулась. — Чёрт, — выдохнул Дэвид. — Он отрезал нас. — У нас есть оружие, — сказала Анастасия, вытаскивая из-за пояса свой пистолет. — И есть люк. — Они будут ждать нас там, — я уже лихорадочно соображала. — Он не дурак. Если он ушёл через тайный ход, значит, подвал и выходы уже перекрыты. — Тогда что? — Анастасия посмотрела на брата. Дэвид оглядел комнату. Его взгляд остановился на окне. — Третий этаж. Под окнами — козырёк подъезда. Если спуститься по водосточной трубе… есть шанс. — А если нет? — Тогда мы умрём, — он сказал это спокойно, как о неизбежном. — Но сначала я заберу с собой столько его псов, сколько смогу. Я посмотрела на него. На Анастасию. На себя в мутном стекле шкафа. Три тени. Три осколка. И где-то там, в темноте ночи, Воронцов уносил последнюю надежду на правду. — Идём, — сказала я. — Я полезу первой. У меня лёгкая. Дэвид схватил меня за руку. — Ты ранена. — Я смогу. Или мы все останемся здесь. Он смотрел на меня секунду, потом кивнул. — Анастасия, прикрываешь. Я замыкаю. Мы подошли к окну. Дэвид распахнул створки, и в комнату ворвался ледяной ветер со снегом. Внизу, в трёх этажах, чернел асфальт, освещённый тусклым фонарём. Козырёк подъезда — узкая бетонная полоса — виднелся справа, в двух метрах от окна. До него можно было дотянуться, если хорошо вытянуть руку. Я перелезла через подоконник, вцепилась в водосточную трубу. Металл был ледяным, скользким. Пальцы сразу онемели. Я сделала глубокий вдох, перенесла вес на трубу и начала спускаться. Снег хлестал в лицо, ветер пытался сорвать. Боль в боку пульсировала в такт сердцу. Я не смотрела вниз, только на трубу, на свои руки, на ржавые скобы. Шаги. Где-то сверху. Крики. Выстрелы. Анастасия открыла огонь, прикрывая нас. Я спускалась быстрее, срывая кожу с ладоней. Ещё метр. Ещё. Мои ноги коснулись козырька. Я приземлилась, поскользнулась, упала на колено. Вскочила, посмотрела вверх. Дэвид уже лез за мной. Анастасия, последним выстрелом сбив кого-то в окне, прыгнула на трубу. И в этот момент раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Треск. Металлический скрежет. Труба, не выдержав веса двоих, начала отрываться от стены. — Дэвид! — закричала я. Он успел оттолкнуться, прыгнуть в сторону козырька. Анастасия, потеряв опору, повисла на руках, ноги болтались в воздухе. Я рванулась к краю, упала на живот, свесилась вниз. Её пальцы, белые от напряжения, скользили по мокрому металлу. — Хватай! — я протянула руку. Наши пальцы встретились. Сжались. Дэвид подхватил меня за пояс, вцепился мёртвой хваткой. Мы вытащили её на козырёк за секунду до того, как труба с грохотом рухнула вниз, на асфальт. Анастасия тяжело дышала, лёжа на бетоне, глядя в небо, залепленное снегом. — Жива, — выдохнула она. — Кажется. Дэвид сжал моё плечо. Его глаза встретились с моими. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. — Знаю, — ответила я. — Идём. Он ушёл недалеко. Мы спрыгнули с козырька в сугроб, поднялись, отряхиваясь. Особняк за нашими спинами горел огнями — там суетились люди Воронцова, но они не видели нас в этой снежной круговерти. — Куда теперь? — спросила Анастасия. — Он пойдёт в своё второе убежище, — сказал Дэвид. — Загородный дом в Репино. Там у него сейф. Там он прячет самые ценные вещи. Куклу он отнесёт туда. — Откуда ты знаешь? — Потому что я изучил его. Все его привычки, все маршруты. Я ждал этого момента двадцать три года. Он посмотрел на меня. В его глазах не было сомнений. Была холодная, ясная решимость. — Ты со мной? — До конца, — ответила я. Анастасия встала между нами. — Тогда нам нужна машина. И оружие. И план получше, чем лезть в окно. Дэвид усмехнулся — впервые за эту ночь. — У меня есть всё это. В двух кварталах отсюда. Мы побежали сквозь снег, растворяясь в ночи, оставляя за спиной горящий особняк и его бессильную ярость. Впереди была последняя битва. И я знала — мы выиграем. Или умрём. Но вместе.