глава (12). “последний экспонат.”

Машина — угнанный «жигулёнок» мышиного цвета, найденный Дэвидом в соседнем дворе с ключами под ковриком — неслась по заснеженному шоссе, разбрызгивая ледяную кашу. Дворники с визгом елозили по стеклу, едва справляясь с липкими хлопьями, что валили с неба, словно природа решила похоронить Петербург под белым саваном. Я сидела сзади, привалившись к двери, и пыталась дышать ровно, чтобы боль в боку не выбивала из сознания. Повязка промокла насквозь — не от крови, от пота и сырости, но рана ныла глухо, напоминая, что я всё ещё жива, а это, чёрт возьми, уже неплохо. Анастасия вела. Молча, сосредоточенно, вцепившись в руль так, будто это был спасательный круг. Её профиль на фоне мелькающих огней казался высеченным из камня. За те несколько часов, что мы провели вместе, я почти перестала замечать в ней ту хрупкую девочку с фотографий. Передо мной был солдат. Обстрелянный, уставший, но не сломленный. Дэвид сидел рядом с ней, на пассажирском, и его рука то и дело тянулась к бардачку, где лежал пистолет. Он не говорил ни слова с тех пор, как мы оторвались от погони. Только смотрел в боковое зеркало, отслеживая, нет ли хвоста. Но трасса была пуста. Только снег, только ночь и мы — три призрака, летящие навстречу своей смерти или свободе. — Расскажи мне про это место, — попросила я, чтобы разрядить тишину, которая давила сильнее любого допроса. Дэвид обернулся. В полумраке его глаза блестели странным, лихорадочным светом. — Репино. Дачный посёлок для номенклатуры. Воронцов купил там дом в начале девяностых, когда рухнул Союз и всё пошло с молотка. Бывшая дача какого-то партийного бонзы. Он перестроил её под себя. Там всё, что он любит: тишина, безопасность, возможность быть наедине со своей коллекцией. — Коллекция там? — Часть. Самая ценная. Та, которую нельзя показывать посторонним. И сейф. В сейфе — документы. На всех. На Брагина, на Сергея, на врачей, на приёмных родителей… и, возможно, на нас с Анастасией. Он коллекционирует не только фарфор. Он коллекционирует власть. — Если он успеет уничтожить бумаги, — подала голос Анастасия, не отрывая взгляда от дороги, — у нас не останется ничего. — Он не успеет, — отрезал Дэвид. — Он слишком любит свои игрушки. Он будет любоваться куклой, перебирать документы, смаковать победу. У нас есть время. — Откуда такая уверенность? — Потому что я знаю, как работает его мозг. Это не просто расчёт. Это ритуал. Он должен насладиться моментом. Как гурман, который пробует редкое вино. Он будет тянуть. Я смотрела на него и видела, как глубоко он изучил своего врага. Годы одиночества, годы слежки, годы ненависти — всё это превратилось в идеальную карту, по которой он вёл нас сейчас, как опытный лоцман по минному полю. — А что потом? — спросила я. — После того, как мы заберём документы, куклу, после всего. Что будет с нами? Дэвид молчал долго. Потом его голос прозвучал тихо, почти неслышно за шумом мотора: — Потом мы будем жить. Если сможем. Анастасия хмыкнула. — Оптимистично. — Я никогда не был оптимистом. Я реалист. Реалист знает, что шансов мало. Но они есть. И ради этого маленького «есть» я готов идти до конца. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала то, что он не сказал вслух: «И ты — причина, почему я в это верю». Я отвела глаза. Слишком много. Слишком глубоко. Если я позволю себе поверить в это, страх за него убьёт меня быстрее любой пули. Дом Воронцова в Репино оказался именно таким, каким я его представляла: трёхэтажный особняк из красного кирпича, с остроконечной крышей и тёмными, как провалы, окнами. Он стоял на отшибе, окружённый высоким забором с колючей проволокой, за которым угадывались голые ветви старых сосен и елей. Снег здесь лежал нетронутый, глубокий, и только свежая колея от машины вела к воротам, которые уже закрывались за чёрным джипом, только что въехавшим внутрь. — Он там, — выдохнул Дэвид, вглядываясь в темноту. — Успел. Мы заглушили мотор метрах в трёхстах от ворот, съехав в кювет и спрятав машину за сугробами. Дальше нужно было идти пешком. В такой снегопад нас не увидят, если мы будем осторожны. Но холод пробирал до костей, а мои силы были на исходе. — Ты останешься здесь, — сказал Дэвид, поворачиваясь ко мне. — Будешь прикрывать. Если что-то пойдёт не так, если мы не вернёмся через час, уезжай. В город. К Рите. Она вытащит. — Нет, — я покачала головой. — Я иду с вами. — Ты ранена. Ты будешь обузой. — Я буду вашим ангелом-хранителем, — усмехнулась я, хотя внутри всё сжималось от страха. — У тебя есть рация? — Есть, — Анастасия протянула мне маленькую чёрную коробочку. — Держи. Мы будем на связи. Если услышишь стрельбу — вызывай подмогу. У меня есть номер одного человека в ФСБ. Старый должник. Я удивлённо посмотрела на неё. ФСБ? Должник? Но спрашивать было некогда. — Идём, — Дэвид открыл дверь, и в салон ворвался ледяной ветер со снегом. Мы вылезли из машины, и я сразу провалилась в сугроб по колено. Холод обжёг щиколотки, но я закусила губу и пошла за ними, стараясь ступать след в след. Тени, три тени, движущиеся сквозь белую мглу к чёрному силуэту особняка, который вырастал перед нами, как гигантский надгробный камень. Забор оказался выше, чем казалось, но Дэвид, видимо, изучил его заранее. Он подвёл нас к месту, где провисали ветки старой ели, почти касаясь земли. Ветки образовали естественный навес, под которым снег лежал тоньше, а под ним, в заборе, зияла дыра — старый, проржавевший лаз, оставленный, видимо, ещё строителями. — Здесь, — шепнул он. — Я пролезу первым. Анастасия за мной. Валери — последняя. Если застрянешь — кричи. Я кивнула. Лаз был узким, но я, несмотря на рану, протиснулась, цепляясь за ржавый металл и молясь, чтобы не заскрипеть. За спиной осталась ночь, впереди — территория зверя. Мы оказались в старом саду, заросшем кустарником и заваленном снегом. До дома оставалось метров пятьдесят открытого пространства. Там, у крыльца, маячили две фигуры — охранники с автоматами. Они курили, разгоняя дым рукавицами, и переговаривались вполголоса. Снег приглушал звуки, но я слышала обрывки фраз: «…шеф злой, как чёрт…», «…куклу привёз, сидит любуется…», «…велел никого не пускать…». Дэвид сделал знак — обойти. Мы двинулись вдоль стены, прижимаясь к замёрзшим камням, прячась за сугробами и редкими кустами. Моё сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Боль в боку пульсировала, но адреналин заглушал её, превращая в далёкий, неважный шум. Чёрный ход оказался незаперт. Странно. Слишком легко. Дэвид замер, прислушиваясь, потом толкнул дверь. Она открылась беззвучно, пропуская нас в кромешную темноту коридора. Внутри пахло деревом, воском и тем самым сладковатым, лекарственным запахом, который я помнила по его городскому особняку. Здесь было теплее, но воздух стоял неподвижный, как в склепе. Мы двигались на ощупь, освещая путь тусклым светом зажигалки Анастасии. Лестница на второй этаж. Шаги, скрип половиц под ногами — каждый звук казался пушечным выстрелом. И вот он — кабинет. Дверь приоткрыта, из щели льётся тёплый свет. Голос Воронцова — он говорит по телефону, спокойно, деловито: — …да, всё под контролем. Беглецы скоро будут найдены. Кукла у меня. Медальон вскроем завтра, при понятых. Нет, никаких свидетелей не осталось… Хорошо. Жду. Щелчок трубки. Тишина. Потом его шаги — медленные, тяжёлые — приближаются к двери. Дэвид резко прижал нас к стене. Замер. Я видела его глаза в полумраке — в них не было страха. Была та самая холодная, ледяная ясность, с которой хищник выбирает момент для прыжка. Дверь распахнулась. Воронцов вышел в коридор, прошёл мимо нас, даже не взглянув в нашу сторону. Он нёс в руках куклу. «Леди Элеонора» смотрела своими стеклянными глазами в пустоту, и в свете лампы её фарфоровое лицо казалось живым. Он направился в конец коридора, к двери, обитой железом. Сейфовая комната. Хранилище. — Сейчас, — выдохнул Дэвид и двинулся за ним. Мы — за ним. Бесшумно, как тени. Воронцов открыл дверь, вошёл, включил свет. Мы замерли у порога, наблюдая. Комната была небольшой, но каждый сантиметр её стен занимали полки с фарфоровыми статуэтками, вазами, сервизами. В центре стоял массивный сейф, открытый. Воронцов опустил куклу на полку рядом, потянулся к сейфу, доставая толстую папку. — Мои сокровища, — прошептал он, обращаясь к кукле. — Мои маленькие тайны. Без вас я — просто старик. А с вами… с вами я бог. — Ты просто паук, — сказал Дэвид, входя в комнату. Воронцов вздрогнул, резко обернулся. Его лицо на секунду исказилось страхом, но почти сразу к нему вернулась маска спокойного превосходства. — Вы? Как? Мои люди… — Твои люди курят у крыльца, — Анастасия шагнула следом за братом. — Им сейчас не до тебя. — А ты… — Воронцов посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Почти восхищение. — Ты пришла. Моя дочь. Самая красивая вещь в моей коллекции. — Я тебе не вещь, — отрезала она, и в её голосе прозвенела сталь. — И не дочь. Отдай папку. И куклу. Воронцов усмехнулся, медленно положил папку обратно в сейф, захлопнул дверцу. Повернул колёсико замка. — Папка заперта. Код знаю только я. Если вы убьёте меня, документы сгорят вместе с домом. У меня здесь датчики. Термодатчики. При пожаре сейф нагревается до тысячи градусов за минуту. Всё внутри — пепел. — Тогда открой, — Дэвид шагнул к нему, но Воронцов выставил руку. — Сначала условия. — Условия? — усмехнулся Дэвид. — Ты в ловушке. — Я всегда в ловушке, — спокойно ответил Воронцов. — Вся моя жизнь — ловушка, которую я сам для себя построил. Но я в ней хозяин. А вы — гости. Нежданные, но гости. И я предлагаю вам сделку. Он перевёл взгляд на меня, стоящую в тени у двери. — Мисс Ланская. Вы умны. Вы должны понимать: если вы убьёте меня, правда умрёт со мной. Если вы отпустите меня, я уничтожу всё, что может вам навредить. Даю слово. — Твоё слово ничего не стоит, — сказала я, выходя на свет. — Ты убил Сергея Макарова. Ты сломал жизнь Елене. Ты отдал детей чужим людям. Ты коллекционируешь не фарфор — ты коллекционируешь чужие судьбы. И ты хочешь, чтобы мы тебе поверили? Воронцов смотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который я видела в кабинете. Любопытство. Почти нежность. — А вы, Валери, — произнёс он медленно, — вы тоже часть моей коллекции. Самая неожиданная. Я нашёл вас на дне, в грязи, в пустоте. Я дал вам шанс. А вы… вы выбрали их. Почему? Я шагнула к нему. Боль в боку стрельнула, но я не остановилась. — Потому что они живые. А ты — муляж. Красивый, дорогой, но пустой внутри. Как фарфоровая кукла. Только у куклы хотя бы есть душа, которую в неё вложил мастер. У тебя нет ничего. Он побледнел. Впервые за весь разговор его маска треснула по-настоящему. Его губы дрогнули, рука потянулась к карману пиджака. — Осторожно! — крикнул Дэвид, но было поздно. Воронцов выхватил пистолет. Маленький, дамский, точно такой же, какой Дэвид дал мне. Направил его прямо в лицо Анастасии. — Отойдите, — приказал он. — Все. Или я стреляю. — Ты не выстрелишь, — Анастасия стояла неподвижно, глядя ему прямо в глаза. — Ты слишком любишь себя. Убить меня — значит убить часть своей коллекции. Самый ценный экспонат. Ты не сможешь. — Смогу, — его голос дрогнул. — Если вы не оставите мне выбора. — Выбор есть всегда, — сказала я тихо. И в этот момент раздался звук. Снизу, с первого этажа — топот ног, крики. Люди Воронцова спохватились, поняли, что мы проникли в дом. Лестница загудела от тяжёлых шагов. — Они идут, — усмехнулся Воронцов. — Игра окончена, дети. Вы проиграли. — Нет, — Дэвид рванулся вперёд, но Воронцов нажал на курок. Выстрел грохнул в тесной комнате, заложив уши. Пуля прошла мимо Анастасии, впилась в стену, выбив крошку штукатурки. В ту же секунду Дэвид сбил Воронцова с ног, выбивая пистолет. Они сцепились на полу, среди фарфоровых осколков — в драке они задели полку, и несколько статуэток рухнули вниз, разбиваясь вдребезги. — Анастасия, код! — крикнул Дэвид, прижимая Воронцова к полу. — Выбивай из него код! Воронцов задыхался, но улыбался — страшно, безумно. — Никогда, — прохрипел он. — Никогда не узнаете. Всё сгорит. Всё! Анастасия опустилась на колени рядом с ним, взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза. — Ты хочешь, чтобы твоя коллекция погибла? — спросила она вкрадчиво. — Все эти вещи, которые ты собирал всю жизнь? Все тайны, вся власть? Всё обратится в пепел? Или ты оставишь им жизнь? Выбирай. Воронцов смотрел на неё, и в его глазах боролись две силы: страх смерти и любовь к своим сокровищам. Любовь победила. — Сто сорок семь… тридцать два… девятнадцать… — прошептал он. — Левый… поворот… правый… левый… Анастасия отпустила его, бросилась к сейфу. Её пальцы лихорадочно вращали колёсико. Щелчок. Дверца открылась. Она выхватила папку, прижала к груди. А в коридоре уже гремели выстрелы — люди Воронцова ломились в дверь, стреляя по замкам. Дэвид вскочил, подхватил меня за плечи, толкнул к окну. — Лезьте! Быстро! Я задержу! — Нет! — я вцепилась в него. — Вместе! — Валери, — он посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было всё: прощание, надежда, любовь. — Я догоню. Беги. Я не успела ответить. Анастасия схватила меня за руку, потащила к окну. Дэвид разбил стекло прикладом пистолета, выломал раму. Внизу, в двух метрах, был сугроб. — Прыгай! Я прыгнула. Снег принял меня, смягчил падение. Анастасия рухнула рядом, и мы покатились вниз, поднимая белую пыль. Сверху, из разбитого окна, донёсся голос Дэвида: — Бегите к машине! Я сейчас! А потом — выстрелы. Много. Очередь. — Нет! — закричала я, рванувшись назад. Анастасия удержала меня. — Он сказал бежать! — её лицо было бледным, но глаза горели. — Если мы останемся, он погиб зря! Я смотрела наверх, на чёрный провал окна, откуда валил дым, и слышала, как внутри рвутся автоматные очереди. И вдруг — тишина. А потом из окна вылетела фигура. Дэвид. Он прыгнул, и я увидела кровь на его рубашке, тёмное пятно, расползающееся на боку. Он упал в сугроб, и снег вокруг него начал окрашиваться алым. — Дэвид! Я бежала к нему, проваливаясь, падая, поднимаясь. Анастасия — рядом. Мы подхватили его, поволокли прочь от дома, прочь от света, в темноту сада, к дыре в заборе. Сзади гремели крики, выстрелы, но уже дальше — люди Воронцова не решались прыгать, они бежали вниз, теряя время. Мы вывалились за забор, в сугроб, и я наконец смогла посмотреть на его рану. Пуля вошла в плечо, навылет. Крови было много, но, кажется, артерия не задета. Он был в сознании, смотрел на меня, и его губы шевелились. — Дура… я же сказал… бежать… — Заткнись, — прошептала я, прижимая его голову к себе. — Заткнись, слышишь? Ты живой. Ты со мной. Анастасия уже заводила «жигулёнок». Машина взревела, мы втащили Дэвида на заднее сиденье, я залезла следом, положив его голову себе на колени. — Гони, — сказала я. — В город. К Рите. Анастасия выжала педаль в пол, и машина рванула в снежную ночь, оставляя за спиной особняк, где среди осколков фарфора и лжи остался лежать на полу Пётр Воронцов. Живой или мёртвый — мне было всё равно. Главное было здесь, у меня на коленях, тёплое, живое, дышащее. Дэвид открыл глаза, посмотрел на меня. Его рука, слабая, нашла мою, сжала пальцы. — Папка? — прошептал он. — У Анастасии. — Кукла? — Осталась там. Но медальон… — Она успела снять, — услышала я голос Анастасии с переднего сиденья. — Пока вы целовались. Медальон у меня. Я посмотрела на неё в зеркало заднего вида. Она улыбалась — впервые по-настоящему. — Мы сделали это, — сказала она. — Мы вытащили правду. Дэвид закрыл глаза, и я почувствовала, как расслабляется его тело. Обморок? Или просто сон? Я прижала его крепче, чувствуя, как слёзы замерзают на щеках. Машина летела сквозь метель, и в её тёплом, прокуренном нутре мы были втроём — три осколка, которые, наконец, сложились в целое. И впервые за долгие годы я не чувствовала пустоты. Только тепло его тела, только ровное дыхание, только тихий стук сердца, который бился в унисон с моим. Завтра будет новый день. Будет боль, будут вопросы, будут похороны, суды, разбирательства. Но сегодня, сейчас, в этой летящей сквозь ночь машине, у меня было всё. — Валери, — прошептал он сквозь сон. — Я здесь, — ответила я. — Я всегда буду здесь. Снег бился в стёкла. Город впереди загорался редкими огнями. Мы возвращались. Домой. К жизни. К себе.

†††

«Жигулёнок» несся по заснеженному шоссе, и мне казалось, что мы не едем, а плывём сквозь белую мглу, как призрачный корабль по молочной реке. Дэвид на моих коленях дышал тяжело, с хрипом, и каждые несколько секунд я проверяла его пульс на шее — живой, живой, слава богу, живой. Пальцы нащупывали тёплую кожу, липкую от пота, но пульс бился, неровный, но упрямый. — Сколько до города? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Минут сорок, — Анастасия не оборачивалась, вцепившись в руль. — Если не заметут. Снег усиливается. Может, придётся ползти. — Он не дотянет сорок минут. Кровотечение нужно остановить. Я разорвала свою футболку под курткой, соорудила тампон, прижала к его ране. Дэвид вздрогнул, застонал сквозь зубы, но глаз не открыл. Хорошо. Значит, глубоко. Значит, организм экономит силы. — В бардачке аптечка, — бросила Анастасия. — Там бинты, жгут. Я всегда вожу. — Ты всегда возишь? — я потянулась за аптечкой, нащупала холодный пластик. — Конго, Босния. Привычка. Если у тебя нет аптечки в машине, ты труп. Я разорвала упаковку, прижала стерильную салфетку к ране, начала бинтовать. Руки дрожали, но я заставляла себя двигаться ровно, методично, как учили на курсах первой помощи много лет назад, когда я ещё верила, что смогу кого-то спасти. — Расскажи мне про Конго, — попросила я, чтобы отвлечься от мысли, что он может умереть прямо здесь, у меня на руках. — Не сейчас, — отрезала она. — Сейчас ты дави сильнее. Он теряет кровь. Я надавила. Дэвид застонал громче, его веки дрогнули, приоткрылись. Мутный взгляд сфокусировался на мне, и в нём мелькнуло узнавание. — Валери… — его голос был едва слышен. — Я здесь. Молчи. Не трать силы. — Медальон… — он попытался приподнять руку, но не смог. — У Анастасии. Всё в порядке. Ты спас нас. Ты всё сделал правильно. Он попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса. Его глаза снова закрылись. — Не смей, — я схватила его за подбородок, заставила смотреть на меня. — Не смей закрывать глаза. Смотри на меня. Разговаривай со мной. — О чём? — прошептал он. — О чём хочешь. О чём ты мечтал в детстве? Он молчал долго, собираясь с силами. Я думала, он не ответит. Но потом его губы шевельнулись: — О доме. О настоящем доме. Где никто не бьёт. Где есть мама. — А что ещё? — О собаке. Хотел собаку. Рыжую. Дворнягу. — Почему рыжую? — Чтобы… чтобы было солнечно. В моей жизни… было мало солнца. Я сглотнула ком в горле. Передо мной лежал не всесильный манипулятор, не холодный стратег, а маленький мальчик, которого били и унижали, который мечтал о рыжей собаке и о доме, где его будут любить. — Ты получишь свою собаку, — сказала я. — Мы заведём рыжую дворнягу. И назовём её… как назовём? — Джулька, — выдохнул он. — Так звали собаку… у соседей… единственная, кто меня не боялась. — Джулька. Хорошее имя. Ты будешь гулять с ней по утрам, а я буду ругаться, что ты простудишься. И мы будем жить в доме с большими окнами, чтобы было много света. Он смотрел на меня, и в его глазах появилось что-то, похожее на надежду. — Ты правда… хочешь этого? — Правда. Только не умирай, слышишь? Не смей. Он кивнул — слабо, едва заметно. Но кивнул. И его рука, лежащая на сиденье, медленно переползла и накрыла мою. Анастасия молчала за рулём, но я видела в зеркале заднего вида её глаза — влажные, блестящие. Она смахивала слёзы тыльной стороной ладони, делая вид, что это снег, что это просто усталость. — Там, — вдруг сказала она. — Пост ГАИ. Я подняла голову. Впереди, в свете фар, проступили очертания будки, полосатого шлагбаума и двух фигур в тулупах, которые махали жезлом, приказывая остановиться. — Чёрт, — выдохнула я. — Если они увидят кровь… — Лежи тихо, — оборвала Анастасия. — Я всё беру на себя. Она сбросила скорость, остановилась перед шлагбаумом. Один из гаишников подошёл к окну, постучал по стеклу. Анастасия опустила его, и в машину ворвался морозный воздух. — Документы, гражданочка. — Здрасьте, — Анастасия улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Вот, пожалуйста. Она протянула права — английские, международные. Гаишник уставился на них, близоруко щурясь. — А чего это у вас права иностранные? Сами откуда? — Из Лондона. В гости к бабушке едем. Вон, сестра сзади спит, устала с дороги. — А чего ночью-то? Темно, метель… — Самолёт задержали, — Анастасия вздохнула с неподдельным огорчением. — Только в девять прилетели. А бабушка старенькая, волнуется. Вот и едем, хоть и ночь. Гаишник заглянул в салон. Я прикрыла Дэвида своей курткой, делая вид, что сплю, уткнувшись лицом ему в плечо. Моё сердце колотилось так, что, казалось, разбудит его. — А чего это заднее сиденье такое мокрое? — вдруг спросил гаишник, заметив тёмные пятна на обивке. Кровь. Она уже пропитала бинты и начала просачиваться на сиденье. — Ай, не спрашивайте, — Анастасия театрально закатила глаза. — Кола пролилась. Два литра. Теперь вся машина липкая. Хоть отмывай. Гаишник хмыкнул, но, кажется, поверил. Или ему просто было холодно и лень разбираться. Он вернул права, махнул рукой: — Езжайте. И поосторожней там, на трассе скользко. — Спасибо, добрый человек! Стекло поднялось, машина тронулась. Я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение. — Ты гениальна, — прошептала я. — Я просто умею врать, — отозвалась Анастасия. — Этому меня научила жизнь в приёмной семье. Если ты не умеешь врать в приличном обществе, ты пропал. Рита встретила нас без лишних слов. Открыла дверь, увидела Дэвида на наших плечах, кивнула и молча посторонилась. В её квартире пахло теми же спиртом и формалином, но сейчас этот запах казался родным, спасительным. — На стол его, — скомандовала она, и мы поволокли Дэвида к кухонному столу, застеленному клеёнкой. Рита смахнула на пол какие-то бумаги, банки, и мы уложили его на жёсткую поверхность. — Свет, — она включила мощную лампу, направила на рану. Её пальцы, сухие и твёрдые, ощупали края, заставив Дэвида застонать. — Пуля навылет. Повезло дураку. Артерия цела. Но крови потерял много. Нужно зашивать, чистить, переливание делать. Где я вам возьму кровь, интересно? — У меня, — сказала Анастасия, закатывая рукав. — Мы одной группы. Я знаю. — Откуда? — Проверяла. Давно. На всякий случай. Рита посмотрела на неё с уважением. — А ты, я смотрю, девочка серьёзная. Ладно. Садись, руку давай. Валери, в морозилке спирт. Тащи. И бинты из шкафа, все, что есть. Я металась по квартире, выполняя команды, чувствуя, как адреналин схлынул, оставив после себя дрожь и слабость. Когда я вернулась с охапкой бинтов, Рита уже вставляла иглу капельницы в вену Анастасии. Кровь потекла по трубке, тёплая, живая, прямо в руку Дэвида. — Так и будешь стоять? — Рита глянула на меня поверх очков. — Садись, держи его. Если начнёт дёргаться — прижми. Я села на табурет у его головы, взяла его ладонь в свои руки. Она была холодной, но пальцы слабо шевельнулись в ответ на моё прикосновение. — Ты слышишь меня? — спросила я тихо. — Ты в безопасности. Мы у Риты. Сейчас тебе станет легче. Он не ответил, но его дыхание стало ровнее, глубже. Капельница делала своё дело. Рита работала молча, сосредоточенно. Её руки двигались быстро, уверенно, как у заправского хирурга, которым она, собственно, и была когда-то. Игла, нить, пинцет — я смотрела на это и не чувствовала тошноты, только благодарность. — Откуда вы знаете друг друга? — спросила Анастасия, наблюдая за процессом. Ей, видимо, тоже нужно было отвлечься от вида собственной крови, текущей по трубке. — Работали вместе, — буркнула Рита, не отрываясь от шитья. — Я тогда ещё в морге при угрозыске служила. А она опером была. Лучшим опером в городе. Пока не сломалась. — Я не сломалась, — возразила я слабо. — Сломалась, — отрезала Рита. — Я видела, как ты уходила на дно. И ничего не могла сделать. Люди сами должны выбираться. Или не выбираться. Она затянула последний шов, отрезала нить. — Готово. Теперь природа пусть работает. Если лихорадить начнёт — зовите. Будем антибиотики колоть. А пока — отдых. Всем. Она сняла перчатки, бросила их в ведро. Подошла к окну, отдёрнула занавеску, выглянула во двор. — Чисто пока. Но это ненадолго. Тот, кто за вами охотится, не успокоится. У вас есть план? — Есть, — Анастасия осторожно вытащила иглу из вены, прижала ватку. — Мы идём в прессу. И в ФСБ. У меня есть контакты. — В ФСБ? — Рита хмыкнула. — Смелая девочка. — У меня нет выбора. Или мы играем по-крупному, или нас убьют поодиночке. Я смотрела на неё и видела, как в ней просыпается та самая сталь, что была в Дэвиде. Кровь. Не та, что течёт по венам, а та, что впитана с молоком матери. Елены. Женщины, которую сломали, но которая передала детям свой несгибаемый стержень. — Валери, — Анастасия повернулась ко мне. — Ты должна остаться с ним. Я поеду одна. — С ума сошла? — я вскочила, забыв о боли в боку. — Если тебя схватят… — Не схватят. Я знаю, как двигаться в этом городе. Я здесь уже две недели, и меня никто не нашёл. Кроме вас. А вы — особый случай. Она улыбнулась — впервые по-настоящему, тепло, почти по-детски. — Вы моя семья. Я не дам вас в обиду. Рита хмыкнула, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Девочка права. Тебе, Валери, сейчас лучше не высовываться. Ты на крючке у Воронцова. Он тебя запомнил. И если ты появишься на улице — тебя возьмут в два счёта. Я понимала, что они правы. Но оставить её одну… — Я справлюсь, — Анастасия уже натягивала куртку. — У меня есть адвокаты. Хорошие. Лондонские. Они поднимут такой шум, что Воронцову мало не покажется. — Только будь осторожна, — попросила я. — Буду. Она подошла к столу, где лежал Дэвид, наклонилась, поцеловала его в лоб. — Спи, братик. Я скоро вернусь. И мы вместе посмотрим, как горит его коллекция. Потом она взглянула на меня. Коротко, но в этом взгляде было столько всего — и благодарность, и надежда, и какая-то странная, щемящая нежность. — Береги его, — сказала она. — Он слишком долго был один. Дверь за ней закрылась. Мы остались вдвоём с Ритой и Дэвидом, который медленно приходил в себя, бормоча что-то несвязное во сне. — Ложись, — Рита кивнула на раскладушку в углу. — Поспи. Я покараулю. — Я не усну. — Уснёшь. Организм сам знает, что ему нужно. Она была права. Едва я легла, как провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, где не было ни погонь, ни выстрелов, ни крови. Только темнота и тишина, и где-то далеко — его голос, зовущий меня по имени. Меня разбудил запах кофе. Настоящего, крепкого, сваренного по-домашнему. Я открыла глаза и увидела Риту, сидящую на табурете с кружкой в руках. За окном светало — серый, болезненный рассвет пробивался сквозь заиндевевшие стёкла. — Сколько я спала? — Четыре часа. Он очнулся, — Рита кивнула на стол. Дэвид сидел, прислонившись спиной к стене, бледный, с чёрными кругами под глазами, но живой. В руках он держал кружку с чаем и смотрел на меня. — Привет, — сказал он хрипло. — Привет, — я села, растирая затёкшую шею. — Как ты? — Живой. Благодаря тебе. — Благодаря Рите. И Анастасии. — Анастасия? — он напрягся. — Где она? — Уехала в город. В ФСБ. И в прессу. У неё план. — Одна? — он попытался встать, но Рита толкнула его обратно. — Сидеть. Ты ещё кровью не обсох. А девочка твоя — умная. Справится. Дэвид посмотрел на меня, и в его глазах была тревога. — Я не должен был позволять ей. — Ты ничего не мог позволить или не позволить, — перебила я. — Она взрослый человек. И она права. Такой шанс выпадает раз в жизни. Если мы сейчас не ударим, Воронцов оправится и уничтожит всё. Он молчал, переваривая. Потом медленно кивнул. — Ладно. Тогда нам остаётся только ждать. — И готовиться, — добавила Рита. — Если её план провалится, сюда придут. Нужно оружие, нужно убежище надёжнее. У меня есть знакомые в лесничестве под Выборгом. Домик в лесу, глухомань. Если что — рванём туда. — Спасибо, — Дэвид посмотрел на неё с искренней благодарностью. — Ты нам жизнь спасаешь. — Я старуха, мне терять нечего, — отмахнулась Рита. — А вы, идиоты, ещё поживёте. Надеюсь. Время тянулось мучительно медленно. Мы сидели втроём в тесной квартирке, прислушиваясь к каждому звуку за окном. Дэвид дремал, просыпался, снова засыпал. Я пила кофе кружку за кружкой, чувствуя, как нервы натягиваются до звона. Рита колдовала у плиты, варила бульон, заставляла нас есть. — Ешьте, ешьте. Вам силы нужны. За меня не бойтесь, я старуха живучая. Ближе к вечеру зазвонил телефон — старый, дисковый, чудом сохранившийся в этой берлоге. Рита сняла трубку, послушала, протянула мне. — Тебя. Я взяла трубку, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Алло? — Валери? — голос Анастасии звучал устало, но победно. — Всё получилось. ФСБ заинтересовалась. У них на Воронцова уже было досье, но не хватало доказательств. Я отдала им папку. Они в восторге. Через час будет обыск в его особняке. — А ты? Ты в безопасности? — Я в консульстве. Под защитой. Они не тронут. Леди Элеонора Форестер подняла все свои связи. Воронцову конец. Его партнёры уже открещиваются от него. К вечеру его возьмут. Я выдохнула. Только сейчас, услышав эти слова, я поняла, как сильно боялась. — Анастасия, ты… — Я знаю. Я тоже. Передай брату: мы победили. Я положила трубку, повернулась к ним. Дэвид смотрел на меня, затаив дыхание. — Всё, — сказала я. — Она сделала это. Воронцова берут. Он закрыл глаза, и по его лицу, впервые на моей памяти, скатилась слеза. Он не плакал — просто одна капля, сорвавшаяся с ресниц и исчезнувшая в бинтах на плече. — Спасибо, — прошептал он. — Всем. Тебе. Ей. Рите. Рита хмыкнула, смахнула что-то с глаз, отвернулась к плите. — Ладно, будет вам. Давайте лучше выпьем за победу. У меня есть коньяк, ещё с советских времён. Мы пили коньяк из гранёных стаканов, сидя вокруг старого стола, под чучелом ворона на этажерке. За окном мела метель, но в комнате было тепло и почти уютно. Дэвид сидел рядом, его рука лежала на моём колене, и это прикосновение было единственной реальностью, за которую я держалась. — Что теперь? — спросила я. — Теперь — жить, — ответил он. — Просто жить. Без погонь, без выстрелов, без мёртвых кукол. С тобой. Я посмотрела в его глаза — тёмные, усталые, но в них больше не было той ледяной пустоты, что вначале. В них было тепло. Живое, настоящее тепло. — Договорились, — сказала я. Рита подняла стакан: — За живых. За тех, кто выжил. И за то, чтобы осколки, наконец, сложились в целое. Мы чокнулись. Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. И впервые за долгие годы я чувствовала, что живу. По-настоящему. Здесь и сейчас. А где-то в городе, в своём роскошном особняке, среди осколков разбитого фарфора, Пётр Воронцов ждал, когда за ним придут. Его коллекция рухнула. Его империя лжи рассыпалась в прах. И в этом была высшая справедливость.