Часть 3

Я совершил преступление. Мария сидела в полутёмном зале кинотеатра и смотрела на экран. А я смотрел на неё. Прекрасное совершенное лицо освещалось холодным светом экрана. На нём застыли идеалы красоты всех эпох высокого искусства. Если бы я был художником — я бы рисовал её дни и ночи напролёт. В моем портфолио была бы только она со своими совершенствами. Подобно тому, как Петрарку называли поэтом Лауры, меня бы называли поэтом Святой Марии. Она была Святая. Женщины с фарфоровой кожей и чистым детским взглядом другими не могут быть. Святая Мария —Ave Maria, Праматерь Вселенной, Прародительница Бога. Моя Мария. Она идеал. Она икона. И сонорно моим мыслям Икона стала мироточить. Это ли не доказательство настоящей святости? Пусть Микеланджело и Да Винчи идут в подальше, в анналы истории, аматоры чёртовы не способные ни на что! Их Мадонны развратные девки на дешёвых открытках для плебса. Мою Мадонну создал сам Великий Творец — она истинна, она совершенна! По залу плыла мелодия «Обливиона», сопровождавшая стенания лже-Генриха на экране. Моя Мадонна сидела неподвижно и плакала крупными слезами, как горошины чистой росы растаявшего Агры-дага. Праотца всего мироздания, принявшего на себя капсулу жизни мудрого Ноя. Святой горы боли. Боли, которая приносит забвение. Боль не только сопровождает рождение нового. Старое умирает тоже с болью. Моей Марии было больно. Она рыдала не сдерживая себя. Под музыку Забвения в ней умирала старая боль. Я не мог позволить продолжаться этим мучениям. Перескакивая через три ступеньки я буквально запрыгнул в комнатушку, где старый киноаппарт транслировал боль, и оборвал ленту. Сам. Мимолётно проскочила мысль — а что если вчерашний обрыв ленты был не просто так? Что если старая киномашина просто хотела прекратить страдания своей зрительницы? Эти мысли остановили на полпути мой кулак, желающий разнести в хлам дряхлую киноконструкцию. Я не жалел о том, что остановил фильм. Сегодня я не боялся, что Мария исчезнет. На экране воцарилось, как и вчера, белое пятно совершенства. Белый — спектр объединяющий все цвета мира. Белый — цвет совершенства, чистоты и сверхсознания. Как и Мария — сверхчиста и сверхсовершенна. Если смешать все цветные юбки, в которых Мария приходила ко мне в гости — выйдет совершенный, как снег Арарата, белый. Я её понял. Мария сама к этому стремилась, к совершенству, к критической, зашкаливающей белизне. Я метнулся назад, в холл и решительно открыл дверь в зрительный зал. Я хотел прикоснуться к совершенству — утешить плачующую женщину, обнять. Сегодня я не тратил время на склеивание плёнки. Я спешил. Я ожидал, что Мария будет ждать мои объятия, возможно даже уже на сцене, как вчера. Мы с ней поговорим. Да! Она расскажет о себе. Кто она. Откуда приехала. Почему каждый день приходит в этот Богом забытый кинотеатр забывать. Кого? Или что? Она будет со мной откровенна, как мы бываем откровенны с попутчиками в самолёте — теми, кого не знаем и больше никогда не увидим. Последняя мысль кинжалом проняла сердце — я не мог допустить, чтобы Мария растворилась во Вселенной и унесла продолжение откровений с собой. Я стану для неё самым близким. Она будет во мне нуждаться. Все эти мысли неслись в голове пока я продирался сквозь пыльные портьеры кинозала. Влетел и остановился. Мария, освещаемая идеальным, не опороченным кадрами «Генриха IV», белым светом сидела на своём месте. В таком же положении, как её оставил мой взгляд, когда я убежал наверх бороться с жестокостью кино. Она сидела на краю стула. Осанка её была настолько пряма, что устремляясь вверх разрезала Вселенную, сотворенную по образу и подобию целою, напополам. Она расколола мир. И моё сознание. На плечах раскинулись пшеничные мелкие пушистые локоны. А по щекам продолжали бежать воды Арарата. Она смотрела в одну точку. На экран, где раньше мелькали кадры, а сейчас светило совершенное белое светило. И плакала. Несмотря на то, что пленка была остановлена, в воздухе звучал Обливион. Понять локализацию этой божественной музыки было невозможно. Наверное, из такой вот невозможности её и вытянул Пьяццола, прежде чем нарезать на мелкие кусочки и разложить по музыкальным инструментам. Засолировал щемящей горечью банденон. Её слезы продолжали литься из глаз и были самым прекрасным явлением природы, которое я только видел. Протекая к концу своего пути они рассеивались на тысячи мелких брызг и зависая в воздухе не падали оземь, а взлетали, превращаясь в красивых кобальтовых с ультрамариновым отливом бабочек. Они летели стаями к свету. И на сцене, возле светящегося манкостью белого экрана, они рассеивались создавая на фоне света фигуры одна причудливее другой. Вот бушует штормом океан. А вот из океана появляется тонкая девушка в коньках и прыгает вертясь в воздухе, подняв руки. А вот она же тянется за бабочкой. Эта бабочка — её мечта. Но бабочек не существует, они каждый раз разбиваются на мелкие брызги, как и мечта девушки. А вот Dangerous Маргарита, венчанная то ли лавровым, то ли терновым венком, разгоняет бабочек длинными музыкальными пальцами с витым кольцом и превращается в de vil. Дьявола. Жестокие бабочки, разбивающие ещё одну мечту. Cruels papillons. Que elle papillon. Слёзы заканчиваются по взмаху чешуйчатых крылышек. В петрикор наполненный озоном, вплетаются лианы растущего мака. Они обвивают экран горящий неизменно белым маяком. Lighthous. Light hous. Распускающиеся на лианах маренговые, таусинные и циановые маки хотят к свету, хотят домой. Они щекочут чешуйки на крылышках бабочкам, оттого те хохочут, насыщая окружающее пространство мелкими огоньками. Такие бывают только на море в августе, когда так же, как и бабочки, смеётся шмальтовым смехом планктон. Que elle papillon. Это она самая главная бабочка. Мария. Прародительница их. Предводительница. Предвоительница. Распростав руки, аки крылья, влетает на сцену и вливается солисткой в ритуальный танец синего забвения. Танго Марии всё из резких движений, острых линий и безапелляционных решений. Танго жизни, состоящее из басе, баррид, вращений, смотрелось со стороны даже красиво, как энроске в хиро. Да только кульминация вышла неожиданно в амаге.. María tango María del arrabal Жидкой лавой хризоколлы разливается по пунктирным ритмам танго виолончель. Мария вошла в резкое камбре и от стаи отделились бабочки Аrabella, образовывая над Марией переливающийся всеми цветами синевы купол. Бабочки-проводники вели Марию в танго по дороге от забывания к возрождению. Я стоял не сводя глаз с этого мистического танца. Мои ноги обвивали лианы из ползущего мака, который заполонил своими цветами уже весь зал и пахнул прюнелевым цветом ночи. Я не мог сделать ни шагу, вернее даже не хотел. Боялся потревожить этот момент хореографического откровения. Из-под длинной воланообразной юбки в grand battement jete взлетела нога, зацепив высоким подъемом начало нити, в которую слились тысячи тоненьких крылышек. Я понял зачем она носит такие длинные юбки. Они скрывали от посторонних откровение живой плоти танцующего духа. Её ноги были длинным, изящными, загорелыми, с тщательно пророисованными сверххудожником крепкими мышцами. Если бы мою шею обвили эти ноги и я задохнулся в сладкой плоти женского совершенства — я бы принял такую смерть с ощущением самого великого счастья. Я уже представлял своё танго смертельной агонии под этим телом, а поднимающаяся по моему туловищу лиана с синими маками связывала мне руки, ноги и затягивалась удавкой на шее. Воздуха становилось всё меньше и меньше. А сквозь тонкую перегородку между явью и синкопе в моё сознание влетали бабочки. Они шелестели крыльями в ритме танго, и где-то там в долине Амазонки рождались тысячи ураганов. «Посмотри на меня, — призывает papillon, лениво взмахивая крыльями где-нибудь под пологом тропического леса. — Может, по цвету я совсем неприметен, однако недели через две и за тысячу миль отсюда все только и будут говорить о том, что нетипичные для наших широт бури и ураганы послужили причиной серьезных разрушений»