Глава 1.

      ♪House of The Dragon — Rhaenyra Targaryen Theme♪

      Темница в самом нижнем ярусе подвалов никогда не отличалась излишним теплом или комфортом. Здесь всегда было слишком сыро, холодно и противно, ибо мрачные стены никогда не знали солнечного света, а яркости одного факела на все тоннели было недостаточно. Сейчас же темница выглядит так же, как и в моей памяти. В детстве я бывала здесь не часто: спускалась пару раз, чтобы понять, посмотреть насколько правдивы рассказы. Говорили, криков от пыток в здешних стенах было не слышно наверху в замке, а от того нижний ярус всегда оставляли для тех, кто не должен был выбраться живыми.       Мне, скорее, тоже не удастся.       Я, ещё несколько часов назад поборов неприязнь к наверняка давно запёкшейся крови, сижу на полу и с досадой упираюсь затылком о хладную стену. Что мне ещё остаётся? Я с детства знаю, что по своей воле отсюда не выбраться. Значит, и пытаться, должно быть, не стоит. Единственное, о чём мне остаётся думать в и без того мрачной атмосфере — моё поражение. Седьмое пекло! Я даже представить себе не могу, насколько глупой нужно быть, чтобы так нелепо попасться Эйгону! Ещё и будучи верхом на Вермиторе — втором по величине драконе из живущих.       Может, дело в том, что я оседлала его совсем недавно и ещё толком не привыкла к полётам. Может, причина в отсутствии опыта.       Вздыхаю и, отдаляясь от стены, вновь намеренно стукаюсь затылком о камень.       Кого я обманываю?       Я виновата в поимке, я — и никто больше. Именно мне пришло в голову расположиться на одном из красивейших холмов, чтобы узреть розовый закат уходящего солнца. Именно я расслабилась настолько, что не заметила приближения врага, а когда патрулирующий окрестности отряд Эйгона с ним во главе подошёл слишком близко, именно я растерялась и предпочла жизнь Вермитора своей свободе. Узнай об этом мать с Деймоном, не отмылась бы от позора.       Я тяжело вздыхаю, пытаясь подавить эмоции. Стараюсь перестать думать о Вермиторе. Пусть я стала драконьей наездницей совсем недавно, это не мешает мне чувствовать особую связь с ним. И сейчас я чувствую, что ему плохо и одиноко. Этот дракон не должен быть скован против воли, он слишком привык к свободе. А я позволила его поймать… Никогда не прощу себя за это. Никогда не прощу «Зелёных» за то, что узурпировали трон моей матери и тем самым начали войну.       — Ни за что не поверю, что ты попалась в руки моему брату по собственной воле. — Знакомый голос заставляет меня вздрогнуть от неожиданности, я отстраняюсь от стены, чтобы всмотреться в кромешную тьму за прутьями темницы, но всё ещё не вижу серебряных волос. — На моей памяти ты была самой шустрой из Стронгов, бастард.       Резко поднимаюсь, чувствуя ту самую ярость, способную вытеснить усталость. Подхожу к прутьям, всё ещё пытаясь уловить ту-самую-ухмылку. Он всегда говорил о моём кровосмешении именно с ней.       — Я не позволю называть себя бастардом, пока не увижу твой хладный труп. Подойди ближе, Эймонд, и мы это устроим.       Он не медлит. Оказывается у решётки быстрее, чем я ожидала. Кожа на шее сразу же ощущает поцелуй стали — его валирийский клинок такой же ледяной, как и голос. Такой же острый, как его взгляд. Эймонд долго смотрит на меня сверху-вниз, а я изучаю его бесстрастное лицо, не чувствуя опасности от кинжала, которым он может тотчас рассечь бледную кожу. Засматриваюсь на шрам, большая часть которого скрыта повязкой на глазу. Вспоминаю тот вечер, когда мой брат полоснул Эймонда ножом, на секунду, возможно, выдаю себя тем, что отвожу взгляд.       — Ты выросла за эти года. Стала острее на язык. Говорят, даже оседлала дракона.       Я всё ещё прячусь от прямого контакта с его проникновенным взглядом, ненарочно вспоминая детство. Когда братья с Эйгоном обучали своих драконов валирийским командам, я и Эймонд были единственными детьми, чьи драконы не вылупились из яиц. Но оба смогли компенсировать это, заняв кресла наездников самых больших и мощных драконов, живущих в Вестеросе.       — Но так и не научилась вдоволь управляться с ним, раз позволила Эйгону себя поймать. — Он отнимает клинок от шеи, заставляя меня приложить ладонь к горлу в попытке нащупать кровь. Странно, но Эймонд не ранил. Не сделал больно. Хотя мог. Должен был. — Только если это не является частью плана.       Он недобро прищуривается, а я в ответ лишь продолжаю молчать, изучать. Кажется, Эймонду пришла в голову совершенно неправильная мысль. Возможно, я была бы даже рада, если проникновение в Красный замок в роли пленницы было стратегическим решением и продуманным планом. Но нет. Это всего лишь случайность — глупая, непреднамеренная, совершенно позорная для меня, но случайность.       А расплачиваться за его мысли придётся именно мне. Седьмое пекло.       — Оставьте нас. — Он кивает стражам по обе стороны от темницы и отворяет замок.       На секунду успеваю задуматься о том, что с собой у него был ключ, и это кажется мне странным. Неужели, Эймонд планировал проникнуть внутрь с самого начала? Собирался выведать что-то? Допросить? Но где тогда…       — Я слышала, что у Лариса Косолапого хранится более ста различных инструментов для пыток и допросов. А ты решил прихватить с собой один лишь кинжал? Думаешь, справишься?       Я с вызовом улыбаюсь, когда Эймонд прикрывает за собой решётку. Почему-то молчание с его стороны рождает внутри меня панику, которой я всё ещё стараюсь не поддаваться. Держусь, кажется, из последних сил. Эймонд тем временем поворачивается ко мне с выгнутой бровью и явно читаемым вопросом на лице, а я прячу за спину трясущиеся руки.       — Предпочла бы пытки простой беседе? — Эймонд подходит ближе, и я ощущаю прикосновение к виску. Он будто бы с издёвкой аккуратно заправляет прядь моих чёрных — не как у истинных Таргариенов — волос за ухо и ухмыляется. — Я думал просто пообщаться. И в мыслях не было портить это милое личико.       Пока его палец скользит по щеке, я ощущаю неправильные эмоции, скопившиеся внутри грудной клетки, потому резко отстраняюсь и делаю уверенный шаг назад, не позволяя Таргариену взять контроль в свои руки. Я не сдамся. Уж точно не ему.       — Пытки заводят куда больше простых бесед. — Я с вызовом — седьмое пекло, кто мог бы подумать, что решусь, — делаю шаг вперёд, касаясь пальцем его груди. — Да и языкам можно найти иное применение, чем трёп без дела. — Провожу ногтём выше и выше, пока не достигаю шеи, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону выхода, не закрытого на замок. — Не думал, что так делиться информацией стало бы гораздо приятнее? — нарочито понижаю голос до шёпота, пока он окончательно меня не останавливает. Отдёргивает руку от себя и припечатывает к каменной стене.       Пекло! Так и знала, что не поведётся!       — Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься? Хочешь сбить меня с толку, но сладких речей, поверь, будет недостаточно, принцесса.       — Принцесса? — искренне удивляясь, поднимаю взгляд прямиком на его лицо, не скрывая коварной улыбки. — Ничего не выйдет, говоришь? Куда же пропало твоё извечное «бастард»?       Тихонько смеюсь, замечая, как он сжимает челюсти так, что на скулах заходят желваки. Не к добру.       Он щурится, прижимает и вторую мою руку к стене, а после и меня — всем своим телом. Так, что, кажется, не оставляет возможности вдохнуть. И тут становится не до смеха. Не до шуток про пытки и языки. Остаётся лишь пугающая неизвестная реальность. То, что может позволить себе сотворить со мной здесь и сейчас Эймонд Таргариен. Человек, с которым мы провели вместе детство. Человек, который вырос и стал мне врагом.       — Можешь сколько угодно пытаться подловить меня, aderot ābrot, но я знаю твою сущность. Знаю, на что ты способна, а на что у тебя храбрости не хватит. — Он отпускает одну мою руку и перемещает ладонь на подбородок, сжимая так, чтобы я не посмела отвести взгляда, а я лишь недовольно морщусь. — Так вот, твой блеф с соблазнением — пыль. Ты бы не пала так низко, используя замашки шлюх с Шёлковой улицы, чтобы отвлечь меня. Сдалась бы сразу, как увидела с моей стороны заинтересованность. Только вот незадача. — Он ухмыляется и переходит на шёпот, придвигаясь ближе к уху: — Такой, как ты, никогда не удастся заинтересовать меня.       Я чувствую необузданный прилив злости, пытаясь оттолкнуть его от себя, чертыхаюсь, но Эймонд лишь смеётся в ответ. Отпускает, отходит назад и, на удивление, склоняет голову.       — Не смею докучать вашему бастардскому высочеству. Отдохни, а завтра мы побеседуем. Я прикажу слугам тебя вымыть, негоже леди вонять драконами. Подумай, вдруг ты жалеешь о том, что его приручила? Может, тогда ты не так сильно расстроишься, когда Вермитор сразится на нашей стороне.       Он без промедлений выходит и закрывает темницу на замок, но я не нахожу в себе сил молча смотреть на его удаляющуюся фигуру после столь обидных для сердца слов. Я с неведомой яростью кидаюсь к решётке, сжимая прутья до боли в руках.       — Skoriot uhyz zaldrzesse ilzi?       Но Эймонд продолжает удаляться, оставляя меня с волнением о единственном дорогом существе во всей проклятой столице.       Он оставляет меня одну. И больно ударяет прямиком в сердце.

~

      Время в темнице течёт слишком странно. Мне никогда не приходилось угадывать, что именно творилось за стенами: пылало ярко солнце или сияла одинокая луна? Я долго сидела на названной кровати — на деле кучке сена, подпирающей подобие деревянного ложе, — надеясь уснуть столь длинной — предположительно — ночью, и думала.       О семье. О тех крупицах счастья, что могли остаться, когда мать позволила каждому своему ребёнку отправиться с поручением к предположительным союзникам. Джекейрис должен был отправиться к Старкам, а Люцерис — к Баратеонам. Я же планировала полёт к Фреям перед тем, как повелась на красивые виды и отвлеклась.       О матери. Насколько сложно, должно быть, ей было потерять своего только что рождённого ребёнка после новостей о том, как лучшая подруга детства, ставшая женой отцу, наплевала на его приказ и узурпировала трон со своими сыновьями.       О Вермиторе. О том, что он должен быть заперт в подвалах Королевской гавани, не имея шанса свободно летать вместе со мной. О его чувствах и эмоциях ярости, которые отчего-то будто вспыхивают во мне время от времени после нашего первого полёта, и о том, как я могла его подвести.       Об Эймонде.       Нет.       Я качаю головой, изгоняя мысль подальше и откладывая её на самую дальнюю полку, чтобы не иметь даже желания копаться в той пыли, и — не дайте, боги, — вновь об этом подумать. Хоть на минуту. На малейшую секундочку.       Я возвращаюсь мыслями обратно — к моему дракону: первому полету на нём, ощущению невероятной мощи под собой. Той самой мощи, что способна всегда поддержать и спасти, уничтожить любую угрозу и возвысить меня к небесам. Полёты на Вермиторе всегда даровали сердцу тепло и покой. Все. Кроме последнего.       Возможно, Эймонд — пекло, почему я вновь допускаю его в свои мысли? — был прав, когда назвал мою оплошность запланированной. Возможно, действительно я попалась Эйгону не просто так. Возможно, у меня был план. Но почему я тогда сама о нём не знаю? Возможно, мне не хочется признавать неудачу, поражение, или вовсе желание вернуться в Красный замок хотя бы в виде пленницы?       Ну уж нет.       От звука шагов я резко поднимаюсь, садясь прямо, а взгляд падает прямиком на нарушителя моего покоя — Септу Лунну с бескорыстной улыбкой на морщинистом лице. Я расслабленно вздыхаю, улыбаясь ей в ответ. Эта женщина всегда была рядом в период моего взросления.       Как по иронии судьбы, она оказалась рядом и сейчас.       — Дорогая. — Она закашливается, словно прячет теплоту обращения, коего не смела допустить в сторону «врага короны». — Леди Веларион, мне было приказано сопроводить вас в ваши старые покои, дабы умыть и предложить свежую одежду.       Она старается держаться официальных обращений при Белых Плащах, которые её сопровождают, но выдаёт своё истинное отношение ко мне одним лишь взглядом. Так тепло и по-доброму невозможно смотреть на врага. Да и разве она может иначе?       Я качаю головой, складывая руки на коленях, напрягаюсь.       — Я желаю остаться здесь, — произношу твёрдо, уверенно.       Не хочу принимать подачки от Эймонда и уж точно не желаю вестись на его слова о драконьем запахе. Только вот замечая в глазах Септы неподдельное чувство вины и сожаления, отчего-то смягчаюсь.       — Милая, то есть, леди Веларион, но это приказ принца Эймонда…       В её словах столько грусти и жалости, что моё сердце сжимается. Я понимаю, что, отказав сейчас, могу обрушить гнев Таргариена на неё. А увидеть у Красного замка насаженную на пику голову своей кормилицы было бы хуже смертельного приговора.       — Отказаться нельзя? — спрашиваю нарочито осторожно, чтобы никто не заподозрил, отчего моё твёрдое «нет» превратилось в согласие.       Не хочу, чтобы они разглядели мои слабости в лице Лунны и потом воздействовали на меня, угрожая ей.       — Боюсь, что нет.       Она, как всегда, добра и улыбчива, пусть в улыбке её я и улавливаю тень сожаления. Я киваю и встаю с кровати, поправляя грязные полусожённые доспехи на теле. Волосы давно стали похожи на чёрную солому, смягчающую ложе в темнице, а потому начинаю замечать в приказе Эймонда выгоду и для себя. Только вот всё никак не могу понять, для чего вдруг ему понадобилось вести меня в покои, позволять умыться и переодеться? Разве ему не должно быть плевать на мой внешний вид и запах?       По крайней мере, пока иду в свои старые покои, размышляю о том, что это вполне мог бы быть какой-то стратегический план, дабы задобрить врага и выведать информацию. В его жесте можно рассмотреть разве что выгоду и для него самого — моё расположение. Но я не поддамся, не променяю информацию на роскошь.       Не дождётся.       Убьёт скорее, прежде чем я заговорю.       Я не сдамся.       Только в момент, когда оказываюсь в своих старых покоях, выныриваю из мыслей и осознаю, что ночь давно прошла. За окном светит яркое солнце, поют дневные птицы, а торговцы где-то далеко зазывают прохожих к своим лавкам. Это ведь вполне логично, они же не послали бы Лунну ко мне ночью. Но насколько быстро прошло тёмное время суток, меня удивляет. Ещё больше удивляет и расстраивает то, что сон меня так и не посетил. Значит, я не смогла восстановить силы. Это плохо.       Оказавшись в покоях, в которых прошло всё моё детство и юность, замираю на пороге. Долго всматриваюсь в старые балдахины, фрески и гобелены, понимая, что здесь всё осталось неизменным. Во всём Красном замке наши благородные цвета обрели один — зелёный. Алисента Хайтауэр осквернила даже герб семьи Таргариен, посмев приказать перекрасить флаги. Но тут… В моих покоях всё осталось нетронутым, без малейшего изменения, и это отчего-то заставляет меня обронить слезу. Незаметно смахиваю её с щеки, невольно погружаясь в тёплые воспоминания о детстве. И вздыхаю, сожалея о том, что этого не вернуть.       Пока Септа помогает мне избавиться от доспехов, смотрю на наполненную тёплой водой бадью, мечтая побыстрее смыть с себя пепел поражения и вкус проведённой ночи в темнице. Так и происходит в момент, когда полностью нагая сажусь в деревянную бадью и позволяю мышцам расслабиться, пока Лунна натирает мне голову чем-то очень вкусно пахнущим. Не замечаю, как начинаю дремать от приятных прикосновений к коже головы и тишины в покоях. Септа не решается начать диалог, она знает, что ни к чему хорошему, помимо слёз, это не приведёт. И я не заставляю её говорить, поддаваясь неге и блаженству.       Однако долго дремать мне не приходится. Окончательно прихожу в себя я в момент, когда покои погружаются в тишину, больше не слышно всплесков воды и не чувствуются прикосновения Лунны. Её нет в покоях. И уже, кажется, давно.       Открыв глаза, я замечаю спину, обрамлённую серебряными волосами, и руки, сцепленные за спиной в замок. Эймонд бесцеремонно стоит напротив и смотрит в окно.       — Да как ты смеешь приходить сюда и…       Я быстро прикрываюсь руками, заставляя воду громко плескаться, отчего Таргариен глубоко вздыхает, поняв, что я проснулась. Удивляясь его наглости, благодарю семерых за то, что взгляд Эймонда направлен не в мою сторону, иначе я сгорела бы со стыда, не успев добраться до драконьего пламени.       — Спешу заверить тебя, что могу приходить в собственные покои, когда мне заблагорассудится.       Он оборачивается, не скрывая нахальной ухмылки, которую мне не терпится стереть с его лица. Вот только будучи абсолютно обнажённой и беззащитной сейчас перед ним, понимаю, в какой же западне я оказалась.       Его покои. Его. Больше они мне не принадлежат. Следовало сразу понять, что это — ловушка.              Седьмое пекло!       — Твои стали тебя чем-то не устраивать? — спрашиваю, а сама смотрю по сторонам, надеясь увидеть одежду, вот только не нахожу рядом даже ткани, которой можно было бы прикрыться. Пекло!       — Не хотел оставлять пустовать такую роскошь. — Он неспешно подходит ближе, а я всё больше пытаюсь укрыться от его глаз, благо длинные чёрные волосы способствуют мне в этом, закрывая добрую половину грудей от скверного взгляда. — Первенец Рейниры удостоился воистину лучших покоев в замке, и плевать всем, что это был не наследник и даже не законнорождённый ребёнок. — Он понижает голос и медленно чеканит следующие слова: — Dim ond merch bastard.       — Ni adawaf ichi amau ​​purdeb fy ngwaed. Os mai dim ond dagr oedd gen i yn fy nwylo…       Он вдруг бесцеремонно заливается смехом. Так, на удивление, бархатно, беззастенчиво. Словно действительно находит в моих словах то, чему удалось его развеселить. Искренне. Не для того, чтобы поиздеваться.       А после переводит взгляд на моё каменное недовольное лицо и улыбается. Кто бы услышал, ни за что не поверил бы, что его улыбка способна быть не насмешливой и не ехидной. А поистине обычной — как у человека, способного на эмоции.       — Я бы на это посмотрел, — вдруг говорит он, пожимая плечами. — На тебя. В таком виде с кинжалом в руке. — Эймонд кивает на меня, вновь оценивающе пробегая взглядом по фигуре.       Я неожиданно для самой себя ощущаю, как стыд приливает к щекам нежеланным румянцем, наверняка, делая из меня ещё более жалкую и беззащитную девчонку в его глазах. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?       Сковываюсь под прямым взглядом Таргариена, стараюсь вновь отодвинуться, деться хоть куда-нибудь, но всего лишь сильнее вжимаюсь в заднюю спинку дерева и сглатываю переживание в момент, когда Эймонд без зазрения совести присаживается на край бадьи у моих ног, отчего я сразу же прижимаю их ещё ближе к себе.       — Чего ты хочешь? — задаю единственный волнующий меня вопрос. Вмещаю в него всё, что так сильно желаю спросить: «Почему я не в темнице? Почему в твоих покоях в бадье? Почему и ты здесь, так близко… так неправильно близко?»       Он поворачивается ко мне, прищуривается и слегка придвигается, не отрывась от бадьи, на которой сидит. Словно хищник к загнанному в тупик зверю. Словно дракон, готовый испепелить добычу.       — Давай сегодня мы сосредоточимся не на моих желаниях? — Он протягивает руку, опуская её в уже ставшую прохладной воду, слегка морщится. — Ты наверняка замёрзла. Желаешь выйти из воды? Или, может, хотела бы одеться? — Он словно издевается, точно знает, что если я соглашусь, то потеряю единственное, что всё ещё считаю своей опорой — воду, что укрывает меня от его пронзительного взгляда.       — Нет. — Невольно облизываю высохшие от волнения губы.       Желаю, чтобы мой голос звучал резко и уверенно, но отчего-то он дрожит. Выдаёт меня и моё истинное волнение с потрохами. Пекло, пекло, пекло!       — Значит, желаешь остаться здесь? — Он не спеша проводит рукой по глади воды, в скором времени достигая моей обнажённой голени, поднимается к коленке, а я лишь несдержанно глотаю воздух в момент, когда ощущаю это ледяное прикосновение, от которого по телу проходит незнакомая мне волна ощущений, похожая на дрожь. — Со мной?       Боги, что это за неописуемое чувство, доселе незнакомое мне? И почему мне вовсе не хочется сбросить его руку прочь, почему я не могу позволить себе пошевелиться? Лишь замираю в ожидании дальнейших действий, словно боюсь спугнуть новое, неизведанное для меня ощущение.       — Нет, — вновь повторяю я, но окончательно утрачиваю уверенность в голосе, оставляя лишь дрожащее дыхание, всё ещё навязанное пальцами, касающимися моей кожи.       Он усмехается, очевидно довольный тем, как действует на меня. Несомненно, чувствует себя победителем. Но я будто скована под натиском неизведанного, а от того — совершенно безвольна.       — Пытаешься отрицать очевидное. — Вдруг его голос переходит на шёпот, а рука опускается ниже, пальцы уже касаются кожи под водой — вот они нежно проводят по внутренней стороне бедра, а я способна лишь тяжело дышать, словно кислороду перекрыли возможность поступать в лёгкие. Я словно обездвижена его действиями, и, о пекло, совершенно не хочу останавливать его руку. — Пытаешься казаться хорошей девочкой. — Его шёпот в совокупности с пальцами, ласкающими мою кожу, на которой уже, очевидно, появились мурашки, действуют на меняя опьяняющее любого вина, способного кружить голову. — Но мы с тобой знаем правду.       Издаю совершенно незнакомый мне звук, исходящий будто из самых недр сознания — стон вырывается из меня вместе с остатками воздуха, когда его пальцы касаются влажных складок между ног. Я приподнимаюсь навстречу, оказываясь слишком близко к его наклонённому лицу, и буквально таю в момент, когда засматриваюсь на нахально улыбающиеся губы, которые мне бесстыдно хочется попробовать на вкус. О боги, это ощущение… такое незнакомое, щекочущее низ живота и заставляющее меня стонать, как последнюю шлюху из домов наслаждения Лиссы. Его пальцы с напором ласкают меня, а я не могу и не хочу мешать Эймонду, пытаясь хоть на секунду позабыть, что такие приятные ощущения заставляет меня испытывать враг, убийца моего народа и просто-напросто монстр. Я понимаю, что ещё несколько секунд его движений способны довести меня до состояния, когда я растворюсь в воде и смешаюсь с ней воедино, когда от меня ничего не останется, и я надеюсь, что и стыд улетучится вместе с приближающимся моментом моей погибели. Кажется, что его пальцы в действительности способны подарить мне это — наслаждение, которого я никогда не могла испытать, не могла даже догадываться, что бывает так… Пот стекает по моей шее, пока я обрывисто ловлю ртом крупицы воздуха, всё ещё способные попадать в мои лёгкие, а Эймонд с небывалым наслаждением наблюдает за тем, как я постанываю, и точно знает, кто именно стал виновником такой реакции. Ему нравится наблюдать за мной, нравится смотреть на то, как вздымается моя оголённая влажная грудь от каждого рваного вздоха, на которой отчётливо видны очертания затвердевших сосков, нравится, как я начинаю двигаться навстречу, когда пальцы играючи ласкают так, как хочется ему. Лишь он способен сейчас подарить мне весь мир, и только он способен его уничтожить. Мышцы внизу живота сжимаются, подгоняя меня к моменту неизбежного наслаждения, а я не могу думать ни о чём другом, помимо желания коснуться его губ, но стоит мне поддаться вперёд, он отдаляется с усмешкой, издевается, будто хочет меня уничтожить. Я чувствую, как внутри растёт напряжение, от которого готова погибнуть и слиться с каплями воды, а потому не сдерживаю натиска и позволяю себе прочувствовать это сполна. Мышцы неумолимо начинают сокращаться, а я замираю и закрываю глаза.       Открываю я их ровно через секунду. Вокруг никого, а вода, кажется, всё ещё тёплая и волосы… их будто только что намыли. Тело чувствует необыкновенное расслабление, а я понимаю, что никого, помимо Септы Лунны, в покоях и не было. Оборачиваюсь направо и замечаю горящие благовония, которые заставили меня так сладко уснуть.       Пекло!       Что за морок на меня навлекли эти благовония? И почему я видела во сне то, что никогда не допустила бы в жизни?       Я отгоняю сноведение от себя и желаю не думать, но всё же чувствую, насколько — и, пекло, не от воды — горячо стало между ног от совершенно неправильного и запрещённого богами сна.       Закрываю глаза от стыда и злюсь. Да я бы никогда!.. Никогда бы не позволила ему столь отвратительную своевольность!       Покидаю бадью я с мыслями о том, что обязана выбраться из клетки, в которую меня запер Эймонд Таргариен. Я точно выкину из мыслей его, этот сон и соберусь с силами, чтобы вовремя найти лазейку и выбраться из сковывающих мою свободу оков.       Я вернусь домой.       И помогу уничтожить «Зелёных».