Глава 2.

♪Love in the eyes — Ramin Djawadi♪

             Следующие несколько часов проходят, на удивление, спокойно. Я одеваюсь в единственный предложенный септой вариант — тёмно-фиолетовое платье с приталенным корсетом и бесформенными длинными рукавами. Оказываясь у зеркала, долго смотрю на своё отражение, удивляясь тому, насколько нравится мне этот цвет. Он очень подходит моим глазам. Точнее — одному глазу. Не желаю долго засматриваться на себя как раз из-за особенности, с которой родилась. Пока одна моя сторона отражала в глазнице кровь истинной Валирии — фиолетовые зрачки, вторая стала напоминанием о кровосмешении с Харвином Стронгом — моим настоящим отцом. Именно из-за него один мой глаз был голубым, а волосы — далеко не серебряными. Однако, прекратив разглядывать разные глаза, за которые получала много неприятных и колких слов в детстве, вновь возвращаюсь к одежде. Не понимаю, откуда в замке оказывается платье столь необычных для столицы цветов, но стараюсь не придавать этому значения. Сейчас есть вещи поважнее.       Лунна не отвечает на мои вопросы, лишь приходит и уходит, склоняя голову в гнетущем молчании. Замечаю, что окно — единственный путь на свободу — спокойно открывается и даёт возможность выбраться. Вот только покои, доставшиеся мне как первенцу Рейниры, как и большая часть королевских, находятся в самой верхней части башни, а потому путь из них — только смерть. А этого я пока не хочу.       Не понимаю, почему после мытья меня не отводят обратно в темницу. Почему до сих пор не пытают, вырывая ноготь за ногтем? Почему заставляют томиться в ненавистном мне ожидании? И Лунна всё ходит и молчит…       Напряжение сжигает изнутри, а потому, услышав очередной скрип открывшейся двери, не выдерживаю и оборачиваюсь, повышая голос:       — Довольно молчания! Может, проще сразу отвести меня на эшафот?       И замираю, когда вижу в дверях Эймонда. Он не изменяет себе: всё так же расслабленно стоит, убрав руки за спину, и рассматривает меня без стыда. А я едва ли сдерживаю поцеловавший щёки румянец, невольно задумываюсь о сне, который должен был покинуть мой разум сразу после пробуждения. Отодвигаю его на задворки сознания и выпрямляюсь, приподнимая подбородок. Раз начала, назад уже не отступлю.       — Так скоро хочешь нас покинуть? — Он ухмыляется, пропуская внутрь слуг с подносами, наполненными яствами. — Думаешь, плаха — более щадящий способ, чем открытое окно?       Он кивает мне за спину, а я и не думаю оборачиваться, прекрасно зная, что отворила ставни уже очень давно.       — Я хочу получить ответы на вопросы. Хочу понять, почему нахожусь здесь, а не в темнице. Если ты надеешься задобрить меня перед тем, как…       — Не так быстро. — Он вскидывает одну руку, а после неспешно подходит к накрытому слугами столу. Осматривая блюда, кивает на тарелку с мандаринами и апельсинами. — Уберите это. — После чего указывает на лимонный пирог: — И это.       Поспешно выполнив все указания Эймонда, слуги ретируются, оставляя нас наедине, опять же, по его приказу. А я с замиранием сердца вспоминаю, как однажды покрылась пятнами, когда впервые попробовала цитрус. Вновь невольно заливаюсь румянцем, думая о прошлом — о том, как Эймонд нашёл мою мать, заставляя её поскорее отвести меня к Мейстеру. Именно Таргариен тогда, возможно, спас меня от смерти. И именно он сейчас может меня убить.       Эймонд встаёт позади одного из стульев, опираясь ладонями о его изголовье, и выжидающе смотрит на меня. В этот раз Таргариен не улыбается, лишь вскидывает бровь в молчаливом вопросе. Поняв, что я не планирую двигаться с места, приглашающе отодвигает стул. Но я всё продолжаю неподвижно стоять.       — Что же… — Он вздыхает. — Не знал, что на Драконьем камне воспитывали соблюдать абсолютно все официальные приличия, но так уж и быть. — Он указывает одной рукой на стул, продолжая придерживать его второй, и слегка склоняет голову. — Серения Веларион, позвольте пригласить вас к столу на завтрак.       Он воистину заставляет меня удивиться, я даже не сдерживаюсь и вскидываю брови, пребывая в ступоре. Никогда прежде не могла себе даже представить нечто подобное. По этой причине иду ему навстречу и подхожу к столу, принимая приглашение, но, конечно же, не смею оставить произошедшее без комментариев.       — Галантен и необычайно добр, учтив и некогда дружелюбен. Ты пытаешься задобрить меня, чтобы узнать информацию? Думаешь, этот способ подействует лучше, учитывая, что я девушка?       Я сажусь на предложенный Эймондом стул, но замечаю, как он продолжает стоять рядом, не отходя от меня ни на шаг:       — Я не куплюсь на еду, воду, выделенные мне покои и хорошее отношение. Это пустая трата времени.       Чувствую, как затылок прожигает скверный взгляд, а позже ощущаю, как Эймонд наклоняется к моему уху, отчего невольно вздрагиваю. Мысли об отвратительном сне вновь выбираются из задворок памяти и всплывают перед глазами. Пекло, я буквально ощущаю его прикосновения на коленях, а после на внутренней стороне бедра и… Сжимаю ноги, отгоняя мысли, надеясь, что Таргариен не заметил моего смущения.       — Если бы моей целью было узнать всю информацию, которой ты владеешь, — почти шёпотом говорит он мне на ухо, отчего дыхание слегка щекотит шею, а мурашки вновь целуют кожу, — я бы нашёл способ заставить тебя говорить.       Эймонд резко отстраняется, унося за собой напряжение, которое сковывало мышцы и преграждало доступ воздуху.       Я прищуриваюсь, наблюдая за тем, как он садится на стул напротив. Не понимаю, что ему в таком случае нужно? Зачем он решил разделить утреннюю трапезу со мной, а не со своей семьёй? И по какой причине вообще наведался сюда?       — Вы держите меня здесь, как пленницу, но не желаете узнать тайны моей матери. — Окидываю его взглядом, отмечая, как Эймонд берёт в руки яблоко. — Значит, вы желаете обменять меня на что-то важное или ждёте подходящего момента, когда я смогу дать вам преимущество. Ведь пока я нахожусь здесь, Чёрные лишены самого большого дракона из имеющихся.       Эймонд едва заметно кивает и, откусывая яблоко, продолжает прожигать меня взглядом, под которым я неосознанно тушуюсь.       — Ты никогда не была глупа, — говорит он, кивая на стол, — и знаешь, что тебе следует поесть.       Он прав. Несомненно. Я не ела с тех пор, как покинула Драконий камень, а с этого времени прошло по крайней мере дня три. Восстановить силы было бы отнюдь не лишним, ибо ограниченный сон и отсутствие пропитания изрядно меня утомили.       Я тянусь к приборам и накладываю себе в тарелку форель с миндалём, не решаясь начать трапезу с ягодного пирога, хотя, признаюсь, мне бы его очень хотелось. Дело в том, что мясо и рыба больше всего способны восстановить силы, вот только из предложенных вариантов — кабан и форель — я предпочитаю всё же второе. Наливаю в бокал воды, хотя, опять же, предпочла бы вино, чтобы расслабиться хоть на мгновенье рядом с человеком, которого не желаю видеть, но не могу позволить себе потерять управление над рассудком.       Долго смотрю на тарелку, никак не решаясь начать есть. Перевожу взгляд на Эймонда, который уже успел доесть яблоко, и, расслабленно облокотившись о спинку стула и скрестив руки, выжидающе уставивился на меня.       — Чего-то боишься? — спрашивает он, а уголка его губ касается ухмылка.       Я сжимаю челюсти, прекрасно осознавая, что Эймонд знает о том, как я ненавижу эту фразу ещё с самого детства. Я не боюсь. Я не хочу бояться.       В конце концов, он был прав. Я нужна им живой, а это значит, что травить меня едой здесь и сейчас было бы крайне глупо.       Отрезаю кусочек форели и закидываю его в рот, запивая вкуснейшую рыбу водой. Седьмое пекло, как же мне этого не хватало! Только сейчас начинаю понимать, как мой организм соскучился по еде.       — Умная девочка. — Таргариен улыбается, а я замираю, в очередной раз услышав от него то, что насильно уносит меня в прошлое.

***

      — Ты же умная девочка, Серения! Прекращай плакать! — Эймонд находит меня в одном из излюбленных тайных мест, которое мы с ним открыли, ещё когда поняли, что из наших яиц не вылупятся драконы. — Слышишь?       Он подходит ко мне и кладёт одну руку на плечо, пока я утыкаюсь лбом в коленки и шмыгаю носом от непрекращающихся слёз.       — Не хочу, — говорю тихо, но одновременно срываюсь на рыдания, от которых нетерпимо колет в груди. — Не хочу!       — Ну, Серения! — Он хватает меня за второе плечо и разворачивает к себе, ибо ему позволяют силы, что неудивительно: Эймонд старше меня на целых три года. — Говорю, прекращай реветь! Ты что, боишься их?       — Н-не б-боюсь!       Я хмурюсь, стараясь подавить очередной всхлип, но он вырывается из меня бесконтрольно, потому задерживаю дыхание, чтобы хоть на одну секундочку заставить себя не задыхаться от собственных рыданий.       — Эй! — Таргариен трясёт меня за плечи, засматриваясь на мокрые от слёз щёки. — Давай, Сирень, дыши спокойнее, ладно? Смотри на меня. — Он умеренно вдыхает, заставляя меня повторять за ним, и я искренне стараюсь, иногда нервничая от того, что рыдания превращаются в икоту. — Выдох, — говорит, а потом скручивает губы трубочкой, демонстрируя, что нужно повторить за ним.       Так мы дышим вместе с несколько минут, пока сотрясающие меня рыдания окончательно не отступают. Остаётся только лишь неприятное чувство, сжимающее грудную клетку, и ощущение, будто глаза, щёки и губы вздулись от влаги.       — Пить хочешь? — Он протягивает мне бурдюк с водой, и я киваю, забирая ёмкость у него из рук. Пью, пока окончательно не вытесняю неприятный привкус солёных слёз, и тихо благодарю.       — Спасибо. — Возвращаю бурдюк, прослеживая за тем, как он вновь вешает его на пояс.       Не отрицаю, что благодарна ему. И знаю, что его поддержка даже в виде моего сокращённого до названия цветов имени уже способна подарить улыбку. Только вот пока что улыбаться совсем не хочется.       — Ну вот, так хоть разговариваешь как человек, а то до этого больше походило на драконьи вопли. — Он смеётся, а я уничтожаю его взглядом, скрещивая руки на груди. Пусть не думает, что я слабее из-за того, что совсем недавно достигла пятилетнего возраста, ведь я могу и стукнуть его.       Чем, собственно, и занимаюсь в следующую секунду. Попадаю по плечу несильно, но он всё равно заметно кривится, будто ему больно. Старается поддержать, я знаю. Хочет развеселить хоть чуть-чуть.       — Ну всё, прекращай. — Он хлопает меня по спине и садится рядом на каменную ступень. — Чего опять твои братья натворили? В драконах дело?       Я угрюмо киваю и впериваю взгляд на залив — потрясающий вид, открывающийся из нашего тайного места во дворе Красного замка. Неподалёку отсюда растёт чардрево, потому все приходящие, скорее, обращают внимание на него, а не на крошечный проход в кустах, ведущий к краю холма, с которого видно всю Черноводную.       — Сказали, что девчонки не достойны летать. — Вздыхаю и поджимаю губы, чувствуя, как в горле вновь скапливается ком.       Это поистине задело меня. Всю свою недолгую жизнь я и правда задумывалась о том, что недостойна. Думала, что, возможно, из-за этого яйцо, принадлежавшее мне, не вылупилось.       — Никогда не поверю, что ты расплакалась из-за такой ерунды, — фыркает Эймонд, не скрывая недовольства. — У твоей мамы есть дракон! У тёти Рейнис — Милеис, а жена Деймона, я слышал, сумела приручить Вхагар, это…       — …самая большая драконица из существующих, — проговариваю я с ним хором, потому что слышала уже неоднократно.       Он тихо посмеивается, засматриваясь на мои едва влажные щёки и кивает.       — И что же, ты не смогла ответить им так? — спрашивает Эймонд, щурясь. — Или дело было не в этом?       — Я… — запинаюсь, не желая рассказывать правду, но сдаюсь под столь выжидающим взглядом: — Я так и ответила, но тогда они назвали девчонкой и тебя. Я полезла драться, но Эйгон, он…       Таргариен хмурится, напрягается и вздыхает.       — Что сказал мой брат?       — Ну он… — Я утыкаюсь лицом в сложенные на коленках руки: — Он натравил на меня своего дракона, приговаривая: «Бастарды должны гореть ярче любого пламени». Я убежала. Стало страшно, что… —       Ощущаю вдруг пустоту и поднимаю голову, замечая, как Эймонд уходит обратно, в сторону замка.       — Эймонд? — кричу я, но он не возвращается. — Эймонд?

***

      Я выныриваю из воспоминаний, когда почти доедаю форель. Внезапно ловлю себя на мысли, когда смотрю на Таргариена, как мы изменились за эти годы. Некогда родные друг другу, сейчас мы вынуждены сражаться на враждующих сторонах, а сидеть с ним за одним столом я могу только в качестве пленницы, а не гостьи, как могло быть при лучшем раскладе.       Я ведь действительно очень была привязана к нему в детстве, всегда предпочитала его даже обществу родных братьев. И он старался никогда меня не обижать. Защищал, порой даже учил чему-то. И что же с нами сделали прошедшие годы? Что с нами сделала вражда семей и узурпация трона? Почему в один момент всё рухнуло, изменилось, а Эймонд стал моим врагом?       Об этом я могу рассуждать бесконечно долго, но почему-то никак не могу сосредоточиться под столь прожигающим взглядом. Таргариен будто взвешивает все «за» и «против», поэтому просто молчит. Во взгляде, возможно, даже улавливается беспокойство или… нервозность? Я никак не могу понять. Но отчего-то под кожу начинают пробираться похожие чувства. Они проникают в самые недра души, когда он наконец-то решается:       — Думаю, тебе следует кое-что знать. — Эймонд протягивает мне письмо со вскрытой печатью, на которой изображён олень — герб дома Баратенов.       Чувствуя некое волнение, вскидываю взгляд на него, когда письмо оказывается в моих руках. Пытаюсь всмотреться в лицо. С одной стороны, кажется, что он не изменился — такой же непоколебимый, безэмоциональный. Но с другой… в его взгляде будто появляется нечто новое, сокрытое от моих глаз, но отчего-то доступное чувствам. И я чувствую… ощущаю сожаление, исходящее от него.       Не скрывая дрожи в пальцах, разворачиваю свёрсток, вчитываюсь внимательно, быстро пробегаюсь по строчкам. Но всё прочитанное сразу меркнет, стирается из памяти в момент, когда взгляд натыкается на одну — самую запоминающуюся. Роковую строку.       »… с прискорбием сообщаем о смерти Люцериса Велариона, наследника Кораллового хребта…»       И вот дыхание моё уже спёрто, взгляд размыт, а уши… уши улавливают звон, которого нет.       Мой брат мёртв.       Нет. Нет. Пожалуйста, только не это.       Мой родной младший брат. Он мёртв.       Перед глазами всё плывёт, и я не понимаю, от волнения это или дело в слезах, накрывших пеленой глаза. За тяжёлым дыханием не слышу, в какой момент Эймонд встаёт из-за стола, движется в сторону дверей, ведущих на выход из покоев. Я оборачиваюсь вполоборота, пытаясь мыслить здраво и уловить его фигуру в размытых картинах перед глазами.       — Почему… почему не сказал сразу? — Поднимаю взгляд на него, вижу горделивую осанку в профиль, но не вижу эмоций на лице. Он не оборачивается. Не хочет, чтобы я его считала?       — Тогда бы ты не поела, — говорит прежде, чем настигнуть дверей и открыть их.       Я с трудом вскакиваю на ноги, смотря, как он покидает покои, но отчего-то безумно боюсь остаться одна.       — Эймонд, — окликиваю я напоследок, надеясь, что он останется, поддержит меня как тогда, в детстве, когда мы дышали умеренно, вместе, одним воздухом, и все проблемы уходили на задний план.       Он оборачивается. Вновь одаривает меня сожалеющим взглядом. В нём мне удаётся прочесть почти всё — вплоть до извинений за то, что он не сможет остаться, не сможет подарить поддержку как раньше. Но не вижу в этом взгляде истины. Не вижу ответа на вопрос: «Почему?».       А потому остаюсь одна. В неведении. Как и почему погиб мой брат. И как мне самой спастись от смерти в стенах врага.