Глава 17, в которой Трио “Разные и Несчастная” из гула сломанного кларнета превращаются в успокаивающую тишину.

      В который раз возвращаться к сравнениям не хочется, но если бы Рейна всё же оказалась Алисой, то в, на данный момент, последнюю неделю её жизни, можно было бы сказать, что Страна Чудес, состоящая из бесконечных поисков, украшаемая школьными буднями, разрушается. Ибо смотря на записку, на пустой потайной отсек в полу, а потом и всю оставшуюся неделю каникул, вплоть до последнего, сегодняшнего, дня, смотря в потолок в комнате, та всё же поняла одну увлекательную истину, за которой гналась, словно за белым кроликом в нору. И осознав, Вандербум не могла нормально есть, спать, да и спокойно лежать, тоже, к слову, не получалось, а мысли… Их было так много, до безумия много. Ведьма отчетливо помнила, как перед побегом в тот злосчастный день, запечатав сгусток энергии в металлическую тюрьму из гоблинского серебра, поместила её в отсек в полу. Она четко видела картинку из воспоминаний у себя перед глазами и с уверенностью могла сказать, что не надумала себе, а наконец-то вспомнила. Вот только сферы там не было уже в тот момент, когда они с Джорджем обыскивали Выручай-комнату, иначе бы «Ревелио» точно бы указало на место второго тайника.       А значит, кто-то её забрал.       Стоя перед каменной горгульей, охраняющей вход в кабинет Директора, Рейна глядела на записку, как и глядела на неё вчера, и день назад, и два, и три, и шесть. Из-за необъятной злости, которая на неё нахлынула, как только та поняла, кому кусок пергамента и почерк на нём принадлежит, Вандербум все эти дни находилась в полном оцепенении. Глянула ещё раз, кажется, не коронный, а похоронный:       «Мне кажется, я попросил вас не искать. Быть может, заглянете на чашечку чая?».       Расценивать как предательство такое заявление ещё рано, да и предположения могут оказаться ложными, хоть и опираются они на факты, до боли четкие и ясные. Это он, это Дамблдор первым нашел её Выручай-комнату, потому что знал, что искать, и забрал, это Альбус водил ту за нос последние четыре с половиной месяца, поистине, кажется, издевался с удовольствием. Но вот для чего? Какие цели он преследовал, если Рейна ничего такого, для него полезного, не сделала, чтобы можно было ею манипулировать и контролировать? Он чертовски умен и хитер, наверняка предположил, что когда-то Вандербум всё же доберется до записки и придет к нему, требовать ответы и сферу обратно. Но что он получил за это время взамен? Что эти четыре месяца ему дали? Для чего он это сделал? Рейна могла бы найти записку и позже, и раньше, поэтому тут, скорее всего, дело не во времени, да и не в результатах заведомо провальных поисков.       «Поживите жизнь, которую сами у себя и отняли».       В этом причина? А что, пару месяцев теперь уже целая жизнь? Нет, и не в этом дело, хотя фраза эта злокачественная, словно опухоль, постепенно превращает ведьму в канцерофобку. Невозможно спокойно жить, зная, что скоро эта же жизнь, какой бы та не была, закончится. Но и невозможно продолжать, получив желаемое, ибо как только оно окажется у виновницы торжества, та не отречется от своего замысла и уснёт, опять, пожалуй, на лет сто.       Рейна всё стояла, глядя на каменную горгулью, словно надеялась, что та сама в какой-то момент ей поддастся, раздвинется. Не из уважения, нет — из жалости. А может быть, просто от бессилия. Взгляд скользил по камню, по жёлтому глазу из потускневшего стекла, по сколам, которые она могла бы выучить наизусть — так долго здесь простояла, не зная, что и думать.       Даже Алиса не была столь упорна в своём падении, не столь навязчива в вопросах. Рейна же, похоже, успела перекопать всю нору с кроличьими следами, но Чеширский кот улыбался ей с каждым днём всё более ехидно. И вместо того, чтобы исчезнуть — оставался, будто издеваясь. А лицо у него в этот раз было вырезано из камня, имело густую длинную бороду и очки полумесяцы.       Ведьма стиснула зубы.       Может быть, с намерением проверить её? Поместить в условия, при которых она, как шахматная пешка, будет вынуждена двигаться именно туда, куда он рассчитывал? Но Рейна Вандербум — не пешка. Она скорее фигура для совершенно другой доски, или, может быть, вовсе для другого мира. Неподходящая для игры. Неудобная. Слишком упрямая. И всё же — втянута. Но куда?       Она медленно прислонилась плечом к холодной стене, наблюдая, как в конце коридора пыль лениво вращается в луче света от пылающего факела. Движение почти незаметное, но в этом и заключалась вся суть — движение было. Даже если ты не видишь его, оно происходит. И возможно, всё, что с ней происходило в последние месяцы — это тоже движение, только не вперёд — внутрь.       Значит — ради наблюдения?       Рейна моргнула, отрываясь от мыслей, и шагнула ближе к горгулье. Словно от этого что-то могло измениться. Ей даже захотелось попробовать сказать пароль, наудачу, вдруг угадает, вдруг…       Что, если это всё-таки была проверка? Или ловушка? А может, игра в доверие? Ведёт ли он её куда-то? Или просто… даёт ей возможность сделать выбор? Но какой выбор? Между чем и чем? Жизнью и смертью? Реальностью и сном? Собой и всем остальным миром? Новой жизнью или старой? А не слишком уж благородно? Даже любящие читать сказки дети не поверят в такую ерунду.       Если бы у Вандербум был такой выбор — она бы всё равно выбрала сферу. Как бы там ни было. Потому что, когда тебя оставляют, или ты оставляешь себя в темноте, одного на девяносто пять лет — ты не возвращаешься прежним и не становишься подобным Ктулху, наблюдающим во снах, как рушатся миры. А значит, не возвращаешься совсем.       «Мне кажется…» — в этом вся суть. Он ведь никогда не говорит прямо. Слова его всегда с подвохом. Он не Страна Чудес и уже не её житель, может, он Зазеркалье? Дамблдор мог просить не искать — но тем самым подтолкнул искать сильнее. Потому что знал, что Рейна не остановится. Это не в её природе, не по понятиям настоящего шила в жопе и напущенной самоуверенности, а может, и идиотизме. А значит, всё это время он её вёл, как алхимик — ртуть: в наблюдении, в ожидании, в изоляции. Превращение, трансмутация.       Если бы Алиса знала, во что превратится её сказка — она бы не стала бежать за кроликом. В конце концов, когда ты столько времени ищешь правду, уже не боишься боли. Ты боишься того, что правда окажется бессмысленной. А если она окажется бессмысленной, то что будет, если выдумать ей какой-нибудь смысл?       Губы скривились в улыбке, кажется, почти умалишенной. Неконтролируемая клоунада. Ей бы выпить чаю. Да только чашки находятся у того, кого на куски разорвать хочется от непонимания. Но даже Алиса, с кружкой в руке, знала одно: с ума можно сойти и от молчания.       И как только эта мысль пронеслась в голове — дверь за её спиной скрипнула. Плавно, вкрадчиво, почти как во сне. И словно в подтверждение её внутреннего бреда, коридор мгновенно покрылся тонким, хрупким стеклом, Зазеркалье настигло Алису, когда его нога ступила за порог.       Альбус Дамблдор. Как всегда — будто из воздуха. С мягкой поступью и невыносимо усталым взглядом. На его лице не было ни удивления, ни раздражения.       — Мисс Вандербум, — произнёс он почти ласково. — Чего не спите? Вы ко мне?       Тишина между ними была тяжёлой. Почти весомой. Она могла бы сдавить грудь, если бы Рейна вообще позволяла себе чувствовать вибрации происходящего вокруг. Но вместо ответа ведьма чуть кивнула. Равнодушно. Или холодно. А может, обманчиво спокойно? Сама уже не различала.       Директор вздохнул и отступил в сторону, открывая проход в кабинет. Пройдя по лестнице вверх, Вандербум окинула комнату взглядом — кабинет был почти таким, каким она его запомнила с прошлого раза. Высокие окна, сквозь которые пробивался серебряный свет луны, отражались на стеклянных колбах и витиеватых приборах. Шкафы, наполненные книгами, которых уже никто не читал, часы с непонятным ходом, ловящие время в петлю. И тишина, густая, как патина.       Феникс, дремавший на жердочке, открыл один глаз и закрыл его снова.       Рейна подошла ближе к столу, не касаясь ни одного предмета. Только взгляд её стал острее. И голос — наконец прорвался:       — Отдайте мне сферу.       Дамблдор замер, а затем, с безмятежной мягкостью, будто произносил нечто очевидное, ответил:       — У меня нет вашей сферы, мисс Вандербум.       — Ложь, — резко произнесла та, фыркнув. — В отсеке, в котором вы оставили записку, должна была лежать сфера.       — О, вот оно как. Когда я нашёл отсек, — ответил он ровно, не отводя взгляда. — Он был уже пуст.       — Очень мило, — глаза сузились. — Отдайте сферу.       Мгновение — и воздух в кабинете дрогнул. Еле заметно. Сначала это был лёгкий поток сквозняка, вздымающий страницы старых книг. Потом — шелест, колышущий шторы. А затем — ветер. Он пошёл по кругу, затягивая невидимую спираль вокруг них. Пыль поднялась с каменного пола, склянки жалобно зазвенели. Волосы Рейны едва заметно колыхнулись, и её глаза, на миг — всего на один вздох — сверкнули алым. Настоящим. Живым. Чужим.       Но Дамблдор не шелохнулся. Смотрел на неё, как на порыв бури за стеклом. Не с вызовом — с пониманием.       — Перестаньте, — тихо произнёс Альбус. — Не тратьте остатки дара на меня. В этом нет смысла.       Её дыхание участилось. Но не от усталости — от ярости, от напряжения, которое не находило выхода.       — А где он есть, профессор? — прошипела Вандербум. — Где, если не здесь? Не сейчас?       Он покачал головой.       — Я — не делал ничего, мисс Вандербум, — в голосе не было защиты, не было оправданий, только спокойствие. — Вы постоянно оказываетесь в круговороте, не потому, что кто-то втягивает вас, а потому, что вы — его ядро.       Тишина повисла, густая, словно шелковая завеса. Только ветер всё ещё колыхал край мантии профессора и страницы какой-то открытой книги. Словно книга пыталась подсмотреть их разговор. Или наоборот — хотела быть прочитанной именно сейчас. Рейна смотрела на него долго. Слишком долго. Как будто пыталась просверлить взглядом трещину в маске, в этой старческой благодушной немощи. Но не находила ни трещину, ни саму маску вовсе. А это злило ещё больше.       Дамблдор вздохнул и сел в кресло. Так спокойно, будто говорил с любимой ученицей, а не с чем-то древним, распадающимся на части в последнее время.       — Я не отрицаю, — произнёс тот. — Возможно, вы вправе на гнев. И на сомнение. И на боль. Я говорил вам, что не стоит искать дальше, лишь для того, чтобы вы оглянулись и взглянули на мир под другим углом. Пожили жизнь, которую…       Рейна завыла.       Невыносимо, пронзительно, почти беззвучно, как плохо настроенный кларнет, который отчаянно пытается выдать ноту, но рождает только скрип и дрожь. Её пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь выдрать не только их, но и саму мысль из головы — ту, что не давала покоя. Завыла — не от боли, а от безысходности. Как зверь, загнанный в угол не чужими — собой. Завыла так, что где-то под ногами затрещал от времени и магии старый, давно заснувший паркет. Воздух в комнате вздрогнул, как от треска грозы. А потом она резко замолчала и медленно выпрямилась, дрожащая, будто ломаемая изнутри.       Дамблдор не вмешался. Ни слова не сказал и мысль свою, от которой уже тошнило, не договаривал. Только смотрел поверх оправ полумесяцев, будто бы не столько на Рейну, сколько сквозь.       А она пошла по кругу, словно заведенная ключиком магловская игрушка. По старому, истёртому ковру с витыми узорами, от одного шкафа к другому, от окна к полке, неся за собой всё тот же затаённый гул, предсмертное мычание Ангца Божего или успокаивающую колыбель матери, когда та малышом ещё срывалась на истерики. Ходила и думала. Но мысли не шли по прямой — они петляли, словно по закругленной лесной тропе норвежских или швецких лесов, где поселилось древнее зло. И каждая вела обратно к началу, от головы змеи к её хвосту, за которой та сама себя и кусала.       Дамблдор заставил её вернуться в школу. Сделал это так тонко, что она сама тогда не поняла, как согласилась. Они наврали всем учителям. Пустили пыль в глаза. Разложили личины по местам. Вандербум начала искать сферу, свою, чуть ли не единственную. Всё, что имело смысл. Но каждый раз ведьма-пыль уже переставала быть этой самой противной пылью и соскальзывала. Всё рушилось. Как будто время сжималось, пряталось, скручивалось узлом и отвлекало. Словно кто-то водил по спирали, оставляя ровно одну улику, одну возможность — и тотчас отнимал её, вбрасывая новое событие.       И Рейна оступалась. Пыталась укрыться. Спрятать свои следы. Спасаться и отдаляться от тех, кто смотрит слишком пристально. Но каждый раз — возвращалась. Потому что суть была в этом. В возвращении. В беспорядке. Нашлись «друзья». Нашлись враги. Но и те, и другие — дым. Всё ненастоящее, всё мимолётное. Как будто она смотрит не глазами, а через грязное стекло. В мире, где нет правил. Где нет чётких врагов и чётких союзников. И нет уверенности. Только — сомнение.       И вот теперь — снова пусто.       Если Дамблдор не врёт… если отсек был пуст… если всё это время она шла вперёд, веря в цель, а цели — не было? Или она была, но ускользнула? Или она есть, но не там, где ищет? Это несправедливо. Всё, что происходило с ней и вокруг неё последние четыре месяца — полнейшая несправедливость.       Справедливость. Что это вообще за слово? Кто его придумал? Справедливо — это значит правильно? Или это значит удобно? Кто решил, что справедливость должна выглядеть, как чаша весов? Сейчас справедливости не было. И смысла — не было. Осталась только усталость. Слишком густая, чтобы сдвинуться с места.       Вандербум глубоко вдохнула, прекратив мычать. Один раз. Второй. Ветер исчез, словно его и не было. Страницы книг стихли. Мир замер. Звук, будто пронизывавший воздух минуту назад, теперь ушёл глубоко внутрь, в кости. Как будто сам замок выдохнул — облегчённо, с сожалением или со страхом, — Рейна не знала.       Опустив руки, та топталась на месте, глядя перед собой, но не видя ничего дальше собственного носа. Всматривалась теперь туда, куда давно не заглядывала. За образ, за роль, за цель. А что, если всё это — не цель вовсе? Если вся гонка за сферой, за истиной, за виной — это лишь способ не останавливаться? Чтобы не видеть очевидного?       Получив сферу, Вандербум не хотела жить дальше.       Жить — значит принимать. Ощущать. Позволять себе радость, тепло, привязанности. Это — движение, доверие, свет. Жить — это открываться, впуская в себя слишком многое. И становиться уязвимой.       А она не могла. Не имела права. Не верила, что имеет. Рейна хотела лишь существовать.       Существование — это тень. Это когда ты — как вещь, как звук в тишине. Без начала и конца. Без лишнего. Просто есть. Не требуешь. Не ждёшь. Не разрушаешь — но и не строишь. Существование — это щит. Плотный, ровный, без изъянов.       Жизнь требовала, чтобы её принимали. А Рейна не могла принять то, чего, как ей казалось, не заслужила.       Разве она заслуживала чашки чая, стоящей перед ней? Возможно. Разве она заслуживала разговоров, помощи, сочувствия, добрых взглядов? Тоже возможно. Но, это всё — для живущих. Для тех, кто не был ядром круговорота, кто не разрушал вокруг себя всё, к чему прикасался. Свою жизнь, которую ей так настоятельно рекомендуют прожить, Вандербум пришла к этому выводу одновременно давно и недавно, она проворонила.       Иногда думала, что сможет доказать себе обратное. Что цель, которую она поставила — доказать, найти, восстановить, вернуть — что она выведет её к смыслу. К прощению. К какому-то маленькому, забыто пахнущему весной «жить можно». Но сейчас, в этой тишине, ей стало страшно просто от того, что она не чувствует этой надежды даже на тихое существование. Всё обернулось иначе. Внутри осталась только пустота. Не рвущая, не злая, а тихая. Обычная, привычная, как и пять лет после пробуждения, когда о поиске сферы речи ещё не заходило.       Но ведь существовать — это тоже выбор.       Медленно, будто по колено в вязком воздухе, Рейна двинулась вперёд. Обогнула кресло, где сидел Дамблдор, и села напротив, не глядя тому в глаза. Устало, тяжело, будто осела. Ни королевой, ни гостьей — существом. Тишина обняла их обоих. Рейна скользнула взглядом по столу. Две чашки. Один и тот же чай, мятный, наверное. И, наверное, один и тот же горький осадок.       Человек, пытающийся решить свою сложную травму, подобно пауку, находится в постоянном процессе плетения новой логической паутины.       — Вы ничего не видели, — хрипло прошептала ведьма, закидывая ногу на ногу.       — О, мисс Вандербум, тридцать секунд назад я ослеп и оглох, — невозмутимо ответил Директор, легко улыбнувшись. — Поэтому я понятия не имею, что вы имеете в виду.       — Значит, — прочистив горло после непрерывного мычания, Вандербум заговорила. — Её забрали.       — Мне очень жаль, что всё обернулось так, — спустя секунду ответил Альбус, сложив ладони в замок.       — Проблема в том, что я её чувствую, — Рейна поставила чашку на стол, скрестив руки на груди. — Если бы я не почувствовала её присутствия, то не согласилась бы вернуться. Так же и с Богиней — чем ближе я к источнику дарованной ею силы, тем ближе она ко мне. Во мне сейчас практически не осталось дара и, в последнее время, я, к счастью, о ней и не вспоминала. — хмыкнула в довесок. — Ну, до определенного момента.       — Вы не думали, что чувствуете дар в Хогвартсе, потому что здесь может быть новый Хранитель, а не ваша сфера? — поинтересовался Дамблдор, задумчиво склонив голову набок.       — Не рушьте сладкие мечты, пожалуйста.       — А о нём что думаете? — ненавязчиво спросил тот. — О новом Хранителе, о волчонке? Не думаете, что именно он или она — цель вашего пребывания?       Вместо слов — снова тишина. Сухая, вязкая, почти осуждающая. Та самая, что накрывает при прозвучавшей глупости. Или при нелепом, но слишком правдоподобном предположении. Вандербум сидела с прямой спиной, руки всё ещё скрещены на груди, а взгляд — пустой, устремлённый куда-то в правое плечо Дамблдора. Ни тени улыбки, ни дрожи на лице. Только какое-то бесконечно долгое молчание.       Почему её это должно волновать?       Новый Хранитель. Волчонок. Какое благословенное слово — в нём сразу столько надежды, будто он только что родился, омытый дождём и покрытый лунным светом. Символ будущего. Надежда Ковена. Очередная жертва.       Рейна фыркнула, почти незаметно, себе под нос. Горько.       Всё это было похоже на дурную шутку: выдать за миссию то, от чего она всеми силами бежала и отрицала. Назначить важной ту, что чувствовала себя выжженной до корней. Раз за разом повторялась одна и та же история: у кого-то дар, у кого-то Зов, у кого-то — великая цель. А она? Вандербум когда-то тоже была чьей-то надеждой. Только потом перестала слушаться, вывернула свои корни наружу, пошла не туда и не с теми. Разочаровала. Стала неудобной. Её пытались вернуть, выправить, исцелить — не получилось. И теперь, по иронии судьбы, ей предлагают, что? Наблюдать за этим теперь со стороны?       Но какое ей дело?       Всё это — давно заученная пьеса с разными актёрами. Он подрастёт, этот Хранитель и волчонок вместе с ним. Его найдут. Ковен протянет руки — сначала с мягкой улыбкой, потом с удавкой, затянутой на шее. Он станет примерным, благословлённым. Его обучат, вложат в него слова, ритуалы, наставления, подкорректируют характер и мотивацию, залатают сомнения и расскажут, что боль — это хорошо, если она «святая», как в той злополучной книжке Оруэлла, где «рабство — это свобода». Он будет думать, что делает выбор, а выбор давно сделан за него.       Спустя время, как только тому исполнится шестнадцать, Новый Хранитель уйдёт. Найдёт ту самую случайную вещь. Коснётся её. Исчезнет. И появится там, где время — не время, и мир — не мир. На Крите, где воздух сам шепчет истинные наставления. С учителем, который говорит слишком много и говорит слишком мало. Пройдёт путь. Примет имя. Получит силу. Вернётся. Или не вернётся.       А потом? А потом — как повезёт. Или сломается. Или ожесточится. Или исчезнет.       Рейна, например, чуть не переубивала там всех к чертям собачьим, включая себя. И что? Что ей это дало? Горечь? Глубину? Новое имя, которое никому не осмеливалась сказать вслух? Она не верит в святые откровения. Она не верит в судьбу. Она не верит в то, что можно воспитать Хранителя без разрушения.       Она не верит, потому что жива и всё, чего теперь хочет после пройденного пути недоделанного тысячеликого героя — существовать.       Нет, ей совершенно дела нет до него. Ни капли интереса. Пусть даже он — её отражение. Или её продолжение. Она — не спасительница. Не смотритель. Не верующая. И главное — она знает, каково это, когда тобой пытаются управлять во имя чего-то великого.       Смысл? Зачем в это лезть? Только чтобы ещё раз разочароваться?       Спустя добрые минуты молчания, когда чай в чашке почти остыл, Рейна наконец сказала — вслух, спокойно, ровно:       — Я в этом не заинтересована.       Дамблдор некоторое время молчал. Ни жеста, ни вздоха, ни движения лица. Будто слушал не слова, а то, что пряталось между ними. И услышал.       — Не хотите уберечь его от той участи, которая настигла вас?       Сказано без нажима, почти лениво, как бы между делом. Вопрос — не вопрос, а пробный камешек, брошенный в воду, чтобы посмотреть: утонет или всплывёт.       Рейна не ответила. Только чуть хмыкнула носом, еле заметно скривив угол рта. Как же. Уберечь. Ага, конечно. Щас.        Старуха шагает в сторону, чуть склонив голову и скользнув взглядом по улице, шепчет:       — Как бы там ни было, а Ковен и Перса не должны узнать имя нового Хранителя, если ты не хочешь, чтобы он повторил твою судьбу.       Подняв взгляд, чуть насмешливо, на Дамблдора, Рейна с ленивой, почти игривой язвительностью спросила:       — Альбус, я нянька? Или кто?       Тот улыбнулся. Легко, почти по-отечески. Покачал головой.       — Нет, конечно, — ответил директор. — Вы — человек, у которого нет цели. И если вы ещё не решили, что делать дальше, после того, что произошло, то…       Вот ведь. Как ловко нащупал пустое место внутри. Рейна вздохнула, потянувшись к чашке. Остыло. Мята уже почти не чувствовалась. Вкус слабый, прозрачный. Похожий на внутреннее самоощущение.       — Не стройте из меня благодетельницу, — мягко, но твёрдо проговорила ведьма. — Я придумаю, что делать. А до тех пор продолжу искать сферу.       Голос звучал ровно, без угроз, без драмы, без внезапных завываний. Простой ультиматум самой себе. Потому что смириться с исчезновением у неё не было времени. Не было стадии принятия. Только фантомная цель, ставшая чуть ли не смыслом этой самой, надоевшей, противной жизни. И если её у неё отобрать — ничего не останется.       Дамблдор кивнул. Спокойно, с пониманием и без осуждения.       — А если, — сказал Альбус, снова слегка наклоняя голову, — кто-то… случайный… узнает ваш секрет? Что вы тогда сделаете?       Рейна замолчала. Даже не пошевелилась. Только взгляд стал чуть тяжелее.       Какой хороший вопрос.       — Вам честно? — девушка отхлебнула. — Или, как всегда, загадками?       — Предельно честно, мисс Вандербум.       И всё-таки, когда Рейна ответила, в её голосе не было ни холода, ни злости, только усталое спокойствие.       — Избавлюсь, — ответила та. — Если будет нужно.       И вернулась к чаю.       — А если не так категорично? — Альбус чуть подался вперёд. — Если это ученик? Профессор? Случайный прохожий?       Тёплый свет от лампы дрогнул, бросив на старика длинную тень. Лицо его по-прежнему было спокойно, но что-то в голосе изменилось. Рейна положила ладони на чашку, ответив не сразу. Взгляд скользнул по комнате — книгам, пыли, стеклянным шарам на полках, полурасплавленной свече в канделябре.       Профессор? Ученик? Прохожий? Какая, к слову, разница? Им всем не следовало бы знать. Потому что знание приносит любопытство. А любопытство — шаг к вмешательству. А вмешательство заканчивается… плохо. Обычно для Рейны, но и не без исключения для остальных.       — Сделаю всё, чтобы он забыл, — ответила та тихо, с той же механической уверенностью, с какой кто-то отвечает: «я запру дверь» или «вынесу мусор». Не было в этом ни угрозы, ни жестокости.       — Значит, вы не планируете открываться? — Альбус кивнул. — Когда найдёте сферу, вы вновь исчезнете?       — Да.       Пауза затянулась. Часы на полке отбили четверть. Где-то в глубине кабинета поскрипывало старое кресло, дыхание стены, полное тишины. За окнами снежило — мягко, неслышно, как будто ночь пыталась убаюкать всех, кто ещё не спал.       Дамблдор опустил взгляд, провёл пальцами по кайме стола. Его дыхание чуть замедлилось — не от усталости, скорее от внутреннего колебания, едва заметного, как трещина в стекле, которую не видно до первого удара.       — Ладно уж, — выдохнул он наконец с лёгкой, печальной усмешкой. — Спасибо вам за визит, мисс Вандербум. Надеюсь, наш разговор подтолкнёт вас к размышлениям. А теперь — пора спать. — директор привстал, поправляя фиолетовую мантию на плечах. — А! Завтра последний день рождественских каникул. Завтрак лучше не пропускать, будут раздавать расписание.       Рейна тоже встала, кивнув. Медленно, без желания возвращаться к каменным стенам, гриффиндорской гостиной или соседке. Уже на пороге, когда пальцы коснулись дверной ручки, раздался его голос — мягкий, «неуверенный», почти домашний:       — Не хотите ли… сказать мне что-то ещё?       Обернувшись всего на секунду, Вандербум остановилась. Как будто взвешивала — стоит ли. Что сказать? Что объяснить? С чего начать, если всё внутри — комок из ледяных нитей? Грюм-Не-Грюм? Пожиратели смерти? Сказать, что у неё есть информация о Хранителе? Или пожаловаться на близнецов Уизли, так, чтобы не расслаблялись?       Пожала плечами.       — Нет, — коротко, нечестно. — Ничего.       Альбус кивнул. Почти с одобрением.       — Тогда доброй вам ночи, Рейна.       Она ответила взглядом — чуть прищуренным, уставшим, и вышла за дверь, которая мягко закрылась за ней, оставляя обитателей кабинета Директора наконец наедине.       На полпути к выходу из башни, у одной из каменных горгулий, Рейну уже ждала белоснежная кошка. Никки сидела прямо — сфинкс, охраняющий проход или просто терпеливо высматривающий хозяйку, не теряя достоинства.       Снег ложился на мраморные ступени, просачиваясь в тишину. Рейна остановилась, глядя на пушистую, чья шерсть казалась светлее самой луны. Присела на корточки рядом, почесав за ушком.       — Пошли покурим, — вздохнула Вандербум, скрестив руки на груди. — Осточертело всё.       Никки лишь мяукнула, боднув ведьму в колено. Наверное, это означало: «пошли».

***

      Каково это, трогать за коленку столетнюю ведьму, притворяющуюся шестикурсницей?       Поистине увлекательно. Особенно, после этого разгребать последствия и колкие взгляды вместе с неуловимыми шепотками под ручку.       — Ну и чего ты теперь молчишь? — протянул Фред, прищурившись сквозь утреннюю дымку, что слегка зависла над заснеженными крышами Хогсмида. — Признайся честно: это была ловушка, и ты попался.       — А ты бы не дёрнулся, когда она пинает тебя под столом после каждого сказанного слова? — буркнул Джордж, запихивая руки в карманы и уставившись на заснеженную улицу. — У меня рефлекс был. Самозащита.       — Рефлекс. Конечно. — Фред хмыкнул. — Причём с прицелом под юбку.       Джордж усмехнулся. Снег поскрипывал под ногами, улицы ещё почти пусты — слишком рано для массового нашествия студентов. Они специально выдвинулись в деревню практически на рассвете, когда только-только начали открываться лавки, чтобы без очередей затариться всем, что может пригодиться в их очередных проектах.       — По крайней мере, — заметил Джордж. — Она меня не убила.       — Пока, — с притворной серьёзностью уточнил Фред, проверяя бумажный список. — Будь бы я Вандербум, ух, тебя бы уже подъедали твари в Запретном лесу.       Они зашли в лавку, полную скрипучих досок, запаха пороха, сахара и чего-то подозрительно гнилого. Фред тут же кинулся к прилавку, а Джордж остановился у стойки, лениво перебирая монеты. Но мысли уже были далеко.       Он привык быть в эпицентре и косые взгляды, хихиканье за спиной, шёпотки в коридорах — всё это было в порядке вещей и сейчас никак его не задевало. Он мог подмигнуть, фыркнуть, отшутиться. Близнецов Уизли принимали за команду, за цирк на колёсах, за вечный источник беспокойства — и он не возражал. Но вот с Рейной…       Джордж фыркнул, отсчитав последний сикль.       По его мнению, ей всё это должно было быть до лампочки. Эти шепотки, пересуды, намёки — разве она из тех, кто об этом волнуется? Да и с чего бы ему так думать? Он, возможно, смотрит на ситуацию сквозь свою призму, с привычной лёгкостью, но… В последнее время он начал чуть лучше понимать Вандербум. Или, по крайней мере, думать, что понимает.       Про него говорят, что он ещё тот юморист, и он, конечно, совершенно не против такого звания, но как насчёт столетней ведьмы, опускающей свою голову в унитаз, чтобы подставить слизеринок, или той же ведьмы, панически боящейся летать на метле? Что, не юмористка разве? Смешно? Безусловно. Нелепо и глупо. Но — по-своему очаровательно. Джордж Уизли всегда ценил хороший абсурд. Особенно когда он был приправлен изысканным безумием и каплей — всего каплей — тайны. Вот только у Рейны этих тайн оказалось чуть больше, чем кто-либо мог бы ожидать.       С тех пор, как Уизли прочитал тот пошарпанный дневник и узнал подробности, сложив своей голове дважды два — не все, нет, но достаточно, — в голове Джорджа как будто открылся новый отсек. В нём гремели, пыхтели и издавали дым тысячи деталей, внезапно сложившихся в почти-понятный механизм: от самой первой случайно встречи на Чемпионате мира по квиддичу, от по-настоящему первой встречи в Большом зале, когда Дамблдор подталкивал её к первокурсникам, как к трибуналу или когда случайно за завтраком Почти Безголовый Ник её узнал, и скорее всего, именно тогда и родилась байка про прапрабабушку.       Всё это и последующее — теперь под другим углом, в свете нового знания. И, странным образом, ничего не потеряло очарования. Напротив. Раньше, в самом-самом начале было весело. Интригующе. Девчонка с каменным лицом, которая шипит на шутки и игнорирует приколы. Ценный экземпляр. Упрямая, холодная, ускользающая. Он думал, что она — своеобразный квест. Разгадай, растопи, выбей реакцию.       Да, опустим то, что Джордж так перестал о ней думать ещё после того, как в жилах, где-то около сердца, да и не только около сердца, заиграло что-то ещё.       И что ж с того?       Возвращаясь к последним событиям и откровениям, ему даже немного её жаль. Теперь уже по-настоящему, без опасений, Уизли на секунду-две пожирает неутолимая печаль, за которой тут же взрывается, подобно фейерверку, желание поддержать. И тут, она, эта злосчастная фраза, произнесенная тогда уверенно и без сожалений, заставляющая порассуждать Джорджа денёк-другой:       «Я ничтожество».       Фред громко рассмеялся у полки и что-то заорал продавцу, разворачиваясь на выход, всучивая ингредиенты близнецу. Джордж подхватил мешочек с горстью золотых пиявок и пошёл к выходу, по дороге размышляя, стоит ли купить Рейне что-то — только он, увы, до сих пор не знал, что она любит. Может, ириски? Шоколадную лягушку, ну, тут уж точно не должно быть промаха, да? Или имбирных тритонов?       Может, она вообще не любит сладкое. И как это странно у него мысли пляшут — тут он рассуждает о её природе и думает, пугает ли его всё-таки её прошлое или нет, а тут уже думает, не принести ли ей под завтрак, который вот-вот начнется, сладкого.       Джордж шёл рядом с братом — и чувствовал, как внутри его всё пульсирует: нет, не от волнения. Не от страха. От чего-то непредсказуемого. От интереса, граничащего с влечением. Не физическим даже — хотя кто он, чтобы врать себе, все мы помним случай с метлой, да? — но каким-то фундаментальным желанием понять. Не разгадывать, ибо уже разгадал, как думал сам Уизли, достаточно. А именно — понять.       Но пока он знал точно одно: какая бы безумная, запутанная, старая, как и она сама, ха-ха, и невозможная ни была у той история — ему всё равно. Он принимает людей такими, какие они есть.       И Вандербум не исключение.       Но какая она, Рейна Вандербум, настоящая?       Этот вопрос обрушился на Джорджа с неожиданной тяжестью, точно брошенный в макушку снежок. Он шёл по заснеженным улочкам Хогсмида рядом с Фредом, держал в руке мешочек с золотыми пиявками и вроде бы даже отвечал на что-то вполуха. Но на самом деле — нет.       Когда она была настоящей?       Когда сидела у кромки леса в самом начале осени, безмолвная часть мрачного пейзажа? Близнецы тогда решили, что смогут её развеселить и приободрить, думая, что та волнуется из-за слизеринских слухов. Вся эта затея выглядела жалко, если подумать. Рейна тогда почти не реагировала. Смотрела на них, сквозь них — с той же мёртвой, выцветшей тоской в глазах, с какой смотрят затонувшие корабли с морского дна.       Или за столом в Большом зале, когда она пыталась — черт бы её побрал, как же старалась, ну, наверное, — терпеть его надоедливые вопросы, когда помогала подтянуть знания по Защите. Джордж усмехнулся про себя. Может быть, это была её самая настоящая сторона: та, которая не умела и не хотела быть терпеливой, но всё-таки старалась. Для кого? Или когда она выдохнула это своё «Я ничтожество» с такой глухой обречённостью, что у него внутри будто что-то оборвалось? Или, может, когда злилась на него после того, как он — трус! — начал её избегать, не зная, что делать с тем, что почувствовал? Или, перейдем к ситуации-виновнице, когда Уизли учил её летать? Тот самый день, когда её пальцы дрожали, хватаясь за метлу, а потом — помнил, помнил! — осторожная улыбка дрогнула на её лице, едва-едва. Или… тогда, вечером Святочного бала, в астрономической башне. Когда они вдвоем, прижатые к друг другу, в попытке утешить и согреться, закрывали ладонями рты от бессознательно смеха, пока Малфой кричал как резанный от их небольшой проделки?       Или нет. Или это всё — тоже ложь?       Джордж тяжело вздохнул, кутая нос в воротник.       А если он за всё это время ни разу так и не увидел её настоящую? Тот не боялся монстров, не боялся прошлого, скелетов в шкафах, тайн. Он боялся только одного: а вдруг ему всё это только показалось? Вдруг он придумал себе ту самую Рейну, в которую почти, почти готов был поверить?       И вдруг понял, что если общая фраза о раннем взрослении действительно имела смысл, то значила она лишь то, что это же «взросление» — не травма, выходящая из прошлого, а примирение с отличиями других людей, в попытках понять и поставить себя на их место. Даже если Рейна вся — фантазия, иллюзия, фальшивка, сшитая из кусочков того, чем она хочет казаться — ему всё равно, хоть и обидно.       В конце концов, его такие глубокие и рефлексирующие мысли связались в одну бредовую какофонию: «Хочу или не хочу я её знать?», «Это нормально вообще или нет?», «Мне это нужно?», «Для чего?», «Она до сих пор мне интересна как личность, или теперь уже как тайна мирового масштаба?» и «Как на столетнюю бабку у меня мог вста…».       — Джордж! — донёсся голос Фреда. — Ты вообще меня слышишь?       Уизли очнулся, словно вынырнул из-под льда. Фред стоял в десяти шагах, обернувшись и глядя на близнеца с плохо скрываемым раздражением.       — Да у тебя же всё на лице написано, — лениво протянул он. — Вот тут, прям на лбу: «О Боже, за что мне ещё потрогать Вандербум, чтобы она обратила на меня внимание?». Что творит, бесстыдник…       Фред, как всегда, не щадил ни чувства, ни ситуацию. Он не знал правды — не знал, с чем теперь носился Джордж в своей голове, и, пожалуй, это было к лучшему. Потому что если бы знал, это добавило бы проблем.       Идя спиной вперёд, пятясь по заснеженной тропке, Фред картинно отмахивался, заводя всё дальше:       — Только не говори мне, что ты по уши! Мама будет в восторге, когда узнает, что ты притащишь в дом второго Перси. Хотя, — он театрально задумался, — тогда наша семья пополнится очередным проблеском света и крупицей интеллекта…       — Идиот, — буркнул Джордж, невесело усмехнувшись.       Но не успел он предостеречь брата, как тот, увлечённый собственной речью и не смотрящий под ноги, с хрустом врезался плечом в кого-то, кто спокойно шёл навстречу.       Фред едва удержался на ногах, а перед ним остановилась девушка в развевающемся чёрном плаще. От удара у неё выпал из рук пакет, в котором что-то звякнуло и зашуршало.       — Ох, прошу прощения! — заторопился Фред, пятясь назад и наклоняясь, чтобы помочь.       Джордж, скрестив руки на груди, хмыкнул:       — Карма.       Девушка подняла на них взгляд — и тут всё словно на миг замерло. Иронично, что у Фреда.       У неё были длинные, выкрашенные в бледно-розовый цвет волосы, ровная, словно подстриженная под линейку, чёлка, не прикрывающая брови. Узкие, чуть раскосые глаза цвета светлого, почти золотистого мёда смотрели с ленивой, оценивающей улыбкой.       Фред, всё ещё держа в руке её смятый пакет с печеньем, застыл на полпути, неожиданно пойманный этим взглядом. Девушка чуть склонила голову набок, как будто изучая его. Потом спокойно забрала пакет, оглядела его, убедившись, что имбирные тритоны уцелели, и — совершенно неожиданно — подмигнула старшему близнецу Уизли. Не торопясь, она развернулась, взметнув полой плаща, и заскользила дальше по тропинке, растворяясь в снежной дымке Хогсмида.       Фред проводил её взглядом, почесал затылок, а потом, совсем по-дурацки, улыбнулся пустоте перед собой.       Джордж, поравнявшись, не мог упустить такой момент:       — Ну-ну, чего не познакомился? — спросил тот, качнув бровями. — Дорогая незнакомка, простите за столкновение, можно ли поинтересоваться, кто вы и все ли ваши ребра на месте?       Фред покосился на него, криво ухмыляясь.       — Это всё равно выглядело бы лучше, чем твоё нытьё про Вандербум, — парировал он моментально.       — Когда это я ныл? — хмыкнул Джордж.       — Ой, да я буквально слышу твои мысли, Джорджи, — ухмыльнулся в ответ Фред. — И всё же… И не холодно ей в такой короткой юбке по улице ходить?..       — И это я бесстыдник? — засмеялся Джордж, покосившись на брата. — Ты куда вообще смотрел?       Порыв ветра прогнал по улочке снежную пыль, запутывая её в воротниках и шарфах. Братья, задирая плечи от холода, ускорили шаг. Джордж взглянул на зачарованные часы, висящие на уличном фонаре, и чертыхнулся:       — Нам пора. Если не хотим опоздать на завтрак, надо шевелиться.       Болтая ни о чём, они зашагали быстрее, направляясь к замку, который уже вырисовывался вдалеке, как крепость из старой сказки — огромная, величественная, укрытая сверкающим снегом.       Школа пробуждалась.       Большой зал уже наполнился шорохом, голосами, стуком тарелок о столы. Над зачарованным потолком, сквозь полупрозрачные облака, пробивались первые серые лучи зимнего утра. Пахло корицей, горячим хлебом, дымом с кухни и чем-то терпким, обжигающим нос после прогулки по снегу.       Студенты кучками стекались в зал, утопая в собственных разговорах: кто-то обсуждал последние дни каникул, кто-то договаривался о полётах на мётлах перед учебным семестром, кто-то спешно делился идеями для проделок, которые так и не успели осуществить. В воздухе витало особое чувство: ещё столько хотелось сделать, а время уже катилось к концу — вот-вот вернутся задания, уроки, привычный бег по кругу, наблюдение за остальными этапами Турнира Трех Волшебников. Казалось, только вчера начались каникулы, и всё впереди, а теперь — последняя вспышка свободы, торопливый праздник на грани исчезновения.       Рейна сидела за своим факультетским столом, вцепившись в кружку чёрного, безжалостного кофе — без сахара, без молока, только горечь и ожог на губах. Пару раз она пыталась сосредоточиться на еде — напрасно. Остывший тост валялся на тарелке, так и не тронутый, а сама Вандербум с трудом держала глаза открытыми, вяло гоняя мысли туда-сюда, стараясь собрать их в кучку.       Рядом устроилась Эленора, привычно уткнувшись в книгу. Новую, конечно — Рейна уже знала её пристрастия: вечно что-то старое, разваливающееся, с закладками и закорючками на полях. На этот раз, правда, Мунбрук прижимала книгу к себе так, словно защищала её от чужих глаз, не давая соседке случайно увидеть название. Но Рейна, лениво моргнув, даже не стала пытаться.       Кажется, Эленора успокоилась. Или хотя бы притворялась, что больше не рвётся выяснять то, чего ей знать вовсе не стоит — про неё, про хранителей, про Ковен и прочее, скрытое не просто так.       На мгновение в зале наступила зыбкая, приятная тишина — кто-то листал газету, кто-то тихо переговаривался через стол. Мягкий свет блестел на золотых тарелках и серебряных кубках.       И тут к их столу подошёл Эребус. Шёл он вальяжно, с тем ленивым достоинством, которое всегда раздражало Рейну и восхищало сильнее всего: будто не было в мире ничего, что могло бы его всерьёз задеть. Приближение Рэгдолла — всегда буря.       — Ты выглядишь мертвее, чем обычно, тётушка, — обронил он, остановившись напротив.       Рейна медленно подняла на него взгляд из-под волос, почти не поворачивая головы. Если взглядом можно было бы убивать, Эребус в тот момент уже валялся бы на полу.       Тот хмыкнул, привычно не восприняв угрозы всерьёз, и тут же повернулся к Эленоре:       — Пошли прогуляемся?       Эленора аж подпрыгнула на месте от неожиданности. Щёки её вспыхнули, девушка забормотала что-то неразборчивое, озираясь на Рейну, как будто ища у неё одобрения или запрета.       Устало выдохнув, морщась от ноющей боли в висках, Вандербум лишь буркнула:       — Иди уже.       Благодарно кивнув, чуть не уронив при этом книжку, и, поправив шарф, Мунбрук сползла со скамьи. Эребус, не скрывая ухмылки, галантно подал ей руку. Вздохнув, Вандербум проводила их взглядом — и вдруг, внезапно для самой себя, позволила уголкам губ чуть дрогнуть в слабой, печальной улыбке.       Как же у них всё просто. Беззаботно. Легко. Так, как у неё самой никогда не было.       Из зала Эребус выходил с высоко поднятой головой и в дверях едва не столкнулся с близнецами Уизли, которые как раз ввалились в зал, стряхивая с себя снежные хлопья и споря о чём-то, перебивая друг друга. Тот лениво скользнул по ним взглядом и, не сказав ни слова, хитро ухмыльнулся и подмигнул Джорджу. Уизли в ответ только прищурился, будто прикидывая, стоит ли влепить ему в спину каким-нибудь неприятным заклятием, чтобы шармбатонец не расслаблялся. Но Рэгдолл уже повернулся и, не торопясь, увёл Эленору в коридор.       — Слушай, — бросил Джордж Фреду вполголоса, не сводя глаз с удаляющихся спин. — Если и я так себя вести буду рядом с Рейной, ударь меня чем-то потяжелее.       Фред хмыкнул, пожав плечами:       — У него хотя бы получилось достучаться до Мунбрук. А она у нас, ну, того. Может, тебе стоит даже подучиться?       Джордж толкнул брата в бок, фыркнув. И всё же одна мысль настигла его в тот же миг — а Эребус знает про её секрет?       Они пробрались к столу, весело переругиваясь и толкая друг друга локтями. Джордж, бросив беглый взгляд вдоль гриффиндорского стола, быстро заметил одиноко сидящую Рейну — та обхватив руками кружку, казалась, как всегда, отстранённой. Что-то странное кольнуло его в груди, но тот привычно отмахнулся от этого чувства и вместо этого наполнил свою тарелку горой яичницы.       — Последний день свободы, — произнёс младший Уизли, ухмыляясь. — Надо бы достойно его отметить.       Фред призадумался, поджав губы и незамедлительно повернул голову в сторону Вандербум, тыкающей вилкой в кусок хрустящей гренки. Обернулся к брату, приподняв бровь в немом вопросе, а после и благополучно озвучил мысль:       — А как там наши поиски?       — Понятия не имею, — пожал плечами Джордж. — Она не заикалась о них с момента… э-э-э…       — С момента скоропостижного фиаско, я понял, — ухмыльнулся Фред, подхватывая тарелку брата и свою. — Тогда пошли узнаем, как там обстоят дела.       Джордж на мгновение растерялся — что-то в ней останавливало движение, заставляло сердце неловко спотыкаться на полудохлом вдохе. Но Фред уже бодро двинулся вперёд, и Джордж машинально последовал за ним, бросая беглый взгляд по сторонам, будто проверяя: не станут ли они сейчас центром ненужного внимания.       Подошли. Фред, не теряя бодрого темпа, опустился на лавку напротив Рейны, а Джордж — справа, слегка задевая её плечом, хотя, возможно, и не совсем случайно.       Рейна тяжело вздохнула, словно смиряясь с судьбой, и сделала долгий, задумчивый глоток крепчайшего чёрного кофе, от которого аж скулы сводило и язык скручивался в одну тонкую трубочку.       Фред мгновенно взял инициативу в свои руки:       — Вандербум, как дел… ой, ты чего такая бледная? — поинтересовался он, склонив голову набок.       Ведьма медленно подняла на него мутный от усталости взгляд. Голос её прозвучал хрипловато:       — Тебя увидела и затошнило.       Фред понимающе кивнул, поджимая губы:       — Ой, беда-беда, — проникновенно протянул тот. — Тогда готовь ведро, потому что мы к тебе надолго.       Рейна только закатила глаза и устало выдохнула через нос, будто собрав всю внутреннюю силу, чтобы не швырнуть в Уизли ближайшую вилку. Близнецы уже были готовы весело настаивать на продолжении беседы — Джордж даже открыл рот, чтобы спросить о поисках артефакта — как вдруг по залу прошёл лёгкий гул: старосты факультетов с яркими значками на груди начали разносить по столам свитки с расписанием на новый семестр.       Тяжёлые пергаменты шуршали, словно снежные заносы под ногами. Школьники перехватывали их на лету, разворачивали, захватывая запах свежих чернил.       Фред, Джордж и Рейна тоже получили свои свитки. Троица склонилась над пергаментами, развернув их.       — Так, — протянул Фред, водя пальцем по строкам. — Трансфигурация — есть. Защита от тёмных искусств — кто бы сомневался. История магии — ну, тут традиционно. Травология — опять? И ещё астрономия и заклинания, для полного счастья.       — В жизни надо уметь радоваться мелочам, Фреди, — философски заметил Джордж, криво усмехаясь. — Например, тому, что мы поступили мудро и отказались от рун, магических существ и…       — Магловеденья, — дополнил Фред.       Они в один голос фыркнули, а потом синхронно повернули головы к Рейне, которая, не торопясь, медленно допивала жидкий, черный инфаркт миокарда.       — А у тебя что там? — с интересом спросил Фред.       Даже не глянув в их сторону, та молча протянула им свой свёрнутый лист, глядя куда-то в совершенно противоположную сторону. Джордж первым развернул пергамент и, прочитав, присвистнул.       — Трансфигурация… астрономия… заклинания… — зачитал он вслух. — Ого, в этом семестре решили, что тебе пора начать появляться на занятиях? Потрясающе.       Фред согласно кивнул:       — Вперёд, к знаниям, к мудрости, к несданным домашкам!       — И к нашим постоянным физиономиям под боком, — добавил Джордж, а потом, прищурившись, спросил: — Эй, а почему у тебя больше нет ни травологии, ни зельеварения со Снейпом?       Рейна сжала губы, будто не очень-то хотела вдаваться в объяснения, которые сама придумать была не в силах, но к счастью или, к несчастью, помощь пришла откуда не ждали. Подойдя к ним быстрой поступью, строгой и прямой, возникла профессор МакГонагалл. На фоне гулкой болтовни зала её голос прозвучал отчётливо:       — Мисс Вандербум, — сухо произнесла та, протягивая второй свиток. — Ваше расписание как ассистента профессора Грюма.       Рейна механически приняла пергамент, бросив на него короткий взгляд. Близнецы, замерев, переглянулись.       — Я пыталась отозвать это решение, — с невозмутимым лицом добавила Минерва. — Но профессор Дамблдор настоял на своём.       Рейна лишь коротко кивнула, не проронив ни слова.       — И ещё, — добавила МакГонагалл, слегка смягчив тон. — В конце этого учебного года вам предстоит сдавать Ж.А.Б.А. вместе с семикурсниками, чтобы завершить обучение в этом году. На этом тоже настоял профессор Дамблдор. Поэтому попрошу вас приложить максимальное количество усилий, чтобы в следующем году мы встретились с вами в учительской, а не на уроках.       Фред поперхнулся куском яичницы и закашлялся, пока Джордж похлопал того по спине. МакГонагалл многозначительно кивнула, скользнула строгим взглядом по братьям и удалилась, оставив за собой лёгкий шлейф запаха холодного утреннего воздуха и старинных чар. Рейна сидела неподвижно, глядя перед собой, будто эта новость была всего лишь каплей в и без того переполненной чаше.       Медленно развернув пергамент с ещё одним расписанием, та тяжело вздохнула. Опять каждый день и по несколько раз, при этом теперь у Вандербум кроме законных выходных больше не было свободных деньков — вся неделя так или иначе была завалена несколькими уроками подряд. Взять ещё и нескончаемые горы домашней работы, которые ей предстоит проверять, так теперь ещё и Ж.А.Б.А., она же Жутко Академическая Блестящая Аттестация в конце года, и сейчас Вандербум не сдержится и взорвется.       Она ещё раз взглянула на своё новое, нелепо раздутое расписание ассистента, затем перевела глаза на основной учебный лист — и, не выдержав, тяжело опустила лоб на холодную деревянную поверхность стола, с глухим тук, от которого задребезжала её почти опустевшая кружка.       Фред и Джордж переглянулись. Первый пожал плечами, словно говоря: «Ну, мы хотя бы попытались.»       — Слушай, — осторожно начал Фред, утыкая вилку в омлет, — а тебе хоть за это платят?       Ведьма ответила не сразу. Она медленно подняла голову, на мгновение замерев, словно обдумывала — стоит ли вообще вдаваться в подробности, а потом всё-таки мрачно процедила:       — Нет, — Вандербум потерла лоб, пытаясь стереть с кожи начавшуюся головную боль. — Но я уже всерьёз подумываю брать моральную компенсацию. Хотя бы за внезапные круциатусы от Аластора.       Джордж хмыкнул, чуть склонив голову:       — А я думал, ты на Грозного Глаза больше зла не держишь.       Рейна с кривой усмешкой вновь опустила голову на сложенные руки, а затем с усилием поднялась, облокотившись щекой на кулак.       — Да мы после того ещё раз тридцать успели перессориться, — негромко бросила та, глядя в пустоту.       Повисла короткая пауза, в которую Вандербум с усталым выражением лица потёрла лицо обеими ладонями и, сдавленно выдохнув, едва слышно шепнула:       — Как же он меня заебал… Вы бы знали.       Фред и Джордж прыснули в унисон, пытаясь скрыть весёлое хихиканье за рукавами мантий. Несколько студентов за соседними столами озадаченно обернулись, но близнецам было, как всегда, глубоко наплевать.       Рейна, казалось, не заметила. Допила остатки кофе одним жадным глотком, потянулась так, что хрустнули плечи, и с видом человека, который готов снова встать на эшафот, собралась было подняться, но Джордж вовремя её остановил:       — Эй, подожди, — парень облокотился локтями о стол, глядя на неё чуть мягче, чем обычно. — Так что там с артефактом? С поисками?       Фред, радостно подхвативший тему, добавил:       — Да, когда мы, наконец, начнём искать, и есть ли у Вандербум Великий План?       Рейна замерла. Она медленно опустила глаза, словно что-то изучая на поверхности стола, и в следующий момент её и без того бледное лицо стало ещё более мертвенным.       — Нет, — глухо произнесла она.       Близнецы переглянулись.       — «Нет» — это «нет плана»? — уточнил Фред.       — Или «нет поискам»? — добавил Джордж, уже чувствуя подвох.       Наконец, подняв на них взгляд, холодный и пустой, Вандербум поджала губы, цыкнув.       — И того, и другого, — ответила та. — Никаких поисков не будет.       Фред, поражённый, распахнул рот, уже собираясь возразить, но Рейна, едва заметно поморщившись, остановила его одним коротким жестом — поднятой ладонью, как будто отсекла половину его слов ещё до их рождения.       — Я нашла то место, где должен был быть спрятан артефакт, — пояснила Вандербум спокойно. — Но его там не оказалось. Всё.       Близнецы нахмурились.       — Ну, — начал Фред, с трудом подбирая слова, — Нельзя же просто так взять и бросить всё. Да может, его стащили!       — Да, — подхватил Джордж, в голосе которого сквозило нечто более глубокое, чем обычное упрямство. — Так не бывает. Ты же сама говорила — что он так сильно тебе важен. Значит, нужно продолжать искать.       Рейна закатила глаза, откидываясь назад и сцепляя пальцы на затылке. Выглядела она так, будто спорить у неё больше не осталось ни сил, ни желания. Пока Фред пылко продолжал убеждать её не сдаваться, Джордж молча смотрел на Вандербум, и внутри него, как тугое струящееся напряжение, росло приземленное понимание ситуации.       Что-то произошло.       Что-то, что перевернуло и раздробило все планы Рейны так, что она даже не пытается подобрать обломки.       — Ну а может, твоя бабуля его перепрятала? — горячился Фред, тыча вилкой в воздух, как клинком. — Или кто-то его всё же стащил и перепрятал? Надо просто… — он замялся.              — Просто так не опускать руки, — подхватил Джордж, изучая Рейну внимательным, почти испытующим взглядом. Хотел добавить: «Ты же ради этого сюда и вернулась», но не стал ворошить осиное гнездо раньше времени.       Она слабо поморщилась, прикрыв глаза, словно звук их голосов был для неё ещё одной тяжёлой гирей на измотанных плечах.       — Да помолчите уже, — с неожиданной усталой резкостью шикнула Вандербум, глядя на них из-под тёмных ресниц.       Близнецы замерли. Джордж поднял брови, Фред открыл рот, но тут же снова его захлопнул, многозначительно посмотрев на брата.       Вандербум же тем временем спокойно поджала одну ногу к себе, усевшись на скамье чуть удобнее, будто пыталась отгородиться от остального мира хотя бы физически. Она без спешки вытащила из кармана чуть помятый бумажный пакет и на ощупь достала оттуда маленькое печенье в форме тритона — имбирного и пряного. Задумчиво укусив его за голову, она вновь погрузилась в молчаливые раздумья. Печенье было слегка пересушенным, но всё равно вкусным, каким-то правильным — единственным якорем в этом непростом утре.       Уизли не отводили от неё глаз, почти обиженно глядя. Рейна, краем глаза поймав их выжидающие взгляды, тяжело вздохнула, без особого энтузиазма протянула по одному печенью каждому. Фред незамедлительно принял «тритона» и прежде чем надкусить, задержал свой взгляд на нём подольше. Что-то не то. Что-то в этом печенье смутило того на секунду, а потом отпустило. Джордж, наоборот, сразу же откусил хвост, снова устроившись поудобнее за столом.       Однако даже получив угощение, они не сдавались.       — Но всё-таки, — упорствовал Фред, вертя печенье между пальцев. — Почему ты так легко опускаешь руки? Мне казалось, эти поиски прям очень важны, а?       Вандербум, доедая своего тритона, медленно прикрыла глаза, как будто считала до десяти, чтобы не закричать. И всё-таки на четвёрке сдалась. Она подняла на них уставший, тяжёлый взгляд и вдруг неожиданно выпалила:       — А почему в сырниках нет сыра?       Близнецы заморгали, переглянувшись.       — Или почему божья коровка — божья и коровка? — не унималась Рейна, с каменным выражением лица продолжая дальше. — А победа над собой — это победа или поражение?       Фред застыл с печеньем у рта. Джордж моргнул, пытаясь осмыслить резкий бредовый поток не связанных между собой вопросов.       — О-о-ой, — выдохнул Фред, откидываясь назад. — Мы всё-таки свели Вандербум с ума.       Рейна, измученная, опять опустила лоб на стол с глухим тук, заставив дрожать пустые тарелки.       — А мне нравится, — с совершенно искренней теплотой сказал Джордж, улыбнувшись уголками губ.       Фред поддакнул, радостно щелкнув пальцами:       — Скажи? Теперь-то мы точно на одной волне!       Не отвечая, Вандербум просто сидела, уткнувшись лбом в стол, а в её голове глухо и бессвязно гудели мысли, как стая пчёл, запертая в стеклянной банке. Так много всего, так путано, что от каждого движения дум казалось, что череп треснет. И вместе с тем — странное чувство: каша в голове — своеобразная пища для ума.       Близнецы за столом переглянулись, снова безмолвно обмениваясь мыслями.       — Ладно, — наконец заявил Фред, вздохнув. — Раз ты не хочешь ничего делать и предпринимать…       — …тогда мы сами решим, чем нам заняться, — закончил за него Джордж, с довольной ухмылкой.       Вандербум молча подняла руки и показала им по два больших пальца вверх, даже не поднимая головы от стола. А потом, тяжело вздохнув, прикрыла голову руками, как будто собиралась пересидеть там конец света или застыть так хотя бы до конца учебного года, вернувшись позже домой с ничем.       Близнецы Уизли быстро оживились, зашушукались между собой, обсуждая возможные планы на последний день каникул.       — Можно поработать над новыми розыгрышами, — сразу предложил Фред, сверкая глазами. — У нас же идей — куча! Надо только довести их до ума.       — Или… — протянул Джордж, опираясь локтем о стол, — прогуляться. Подышать последним свежим воздухом. Махнуть куда-нибудь подальше от Хогсмида, пока никто не заметил.       — И то, и другое не мешает, — энергично кивнул Фред. — Но если серьёзно… нам пора раскручиваться и перестать терять время. Улучшить нашу продукцию, развивать идеи для магазина. Если мы начнём прямо сейчас, к лету уже сможем что-то показать.       Рейна молча слушала их болтовню, не вмешиваясь. Сидела, всё так же прикрыв голову руками, и думала о другом.       Что же теперь делать?       Дамблдор действовал явно не случайно. Она слишком хорошо это знала, чтобы поверить в случайности: нагрузка учебой, экзамен-аттестация, побольше уроков и поменьше времени на шастанье коридорами — всё это было слишком целенаправленно. В голове пульсировала каша из мыслей, в груди скручивалась вязкая тяжесть. Решил, что на этом учебном году всё и закончится — отпустит её.       Подняв глаза и взглянув из-под непослушных прядей волос, ведьма прищурилась, наблюдая за близнецами, которые вовсю обсуждали: пойдут прогуляться, подышат морозным воздухом, а там уж как карта ляжет.       Они уже собрались вставать, когда Рейна вдруг тихо подала голос:       — А с вами можно?       Близнецы замерли, медленно поворачиваясь с одинаковыми выражениями лица — смесью искреннего шока и лёгкой тревоги.       — Точно кукуха поехала, — шепнул Фред Джорджу, полушутя, полусерьёзно. — Может, у неё температура?       — Или сотрясение, — добавил Джордж с заговорщическим видом.       Рейна молча выслушала всё это, даже не моргнув. И спокойно, чуть раздражённо повторила:       — Так можно или нет?       Близнецы снова переглянулись, на этот раз более серьёзно, будто обсуждали в уме целую стратегию. Это что такое? Это как? Это почему? Наконец синхронно повернулись к ней, расплываясь в одинаковых улыбках:       — Можно.       Рейна коротко кивнула, вставая из-за стола. Плавно накинула на плечи зимнюю мантию, отряхивая складки. Близнецы всё ещё переглядывались — озадаченные, но уже окончательно принявшие перемену как дар небесный, благодать заблудшим скучающим душам.       Их синхронное вставание из-за стола привлекло к себе внимание студентов, оставшихся в Большом зале. Шёпот, перешёптывания, перехваченные взгляды. Недавняя история с коленом и беззастенчивой фразой Эребуса всё ещё витала в воздухе, окрашивая любое движение троицы особым подтекстом.       Но троица не обращала на это ни малейшего внимания. Те почти дошли до дверей, когда со стороны слизеринского стола донёсся вкрадчивый, язвительный голос:       — А что такое, Вандербум? Одного уже не хватает, решила на двоих сразу сесть?       Ого.       Это что-то определенно новенькое.       Троица остановилась, медленно, очень внимательно оборачиваясь к слизеринскому столу. Сказавшая это была старшекурсница, окружённая своими дружками. На её лице играла самодовольная ухмылка.       Рейна тяжело выдохнула. Это только начало, о, да, холодно и ясно осознавать не проходится: за сценой с коленом и Эребусом потянется целая цепочка грязных намёков и сплетен. Даже интересно, насколько далеко это может зайти.       Поджав губы, она сделала шаг вперёд и с чистой, ледяной иронией ответила, пожав плечами:       — Да.       Джордж тут же подхватил, вместе с братом наклоняя голову на бок, почти зеркально, и сладко добавил:       — Завидуешь?       Лицо слизеринки вытянулось, словно из неё выдернули всю спесь одним движением. Наблюдавшие захохотали. Не дожидаясь продолжения сего постыдного действа, троица развернулась и спокойно направилась к дверям. Позади ещё вспыхнули какие-то возмущённые смешки, но они уже, по крайней мере, для них, не имели значения.       Фред еле сдерживал смех, прошипев сквозь зубы:       — Ой зря это было.       Рейна кивнула, с сухой уверенностью ответив:       — Очевидно.       Они вышли из зала, оставляя позади шёпоты и ехидные взгляды. Снег за окнами медленно кружился в сером утреннем свете, и впереди был весь день — свободный, лёгкий, словно чистый лист. И, странным образом, Рейна чувствовала, как в груди впервые за долгое время шевельнулось что-то другое, кроме усталости.       Ну, например, юность в одном месте заиграла. Захотелось рвать и метать, опустить пару учеников головой в унитаз, закидать не самыми приятными бомбочками, а может и вовсе… ну… без понятия, чем сейчас подростки занимаются, кроме поиска внутреннего я, ещё не осознавая, что оно не значит ровным счётом ничего, и обжиманий в коридорах?       Рейна поморщилась, вздрогнув.

***

      Рэгдолл и Мунбрук шли неспешно, оставляя за собой две тонкие, параллельные полосы на свежем снегу. В воздухе висела хрупкая тишина зимнего полдня: ни птиц, ни ветра — только редкие хлопья тихо ложились на плечи и волосы.       Эребус говорил. И — что удивительно — говорил охотно, почти с облегчением, будто сбросил с плеч тяжёлый груз. Про безумные семейные «обычаи». Про правила, высеченные в камне, как в каком-то дурном трактате. Про ожидания, которые никто никогда не осмеливался оспаривать. Отец, мать, тётки и дяди — целая свора, каждая с собственными заскоками, мечтами и нервными срывами. Он перечислял их один за другим, со смесью раздражения и изящной язвительности.       Эленора слушала внимательно. Она не перебивала, не качала головой, не пыталась вставить сочувственное «какой ужас» — только шла рядом, позволяя словам разливаться вокруг. Но и о своем не заговорила. Никогда бы не заговорила о том, что происходит у неё за закрытыми дверьми. И в этом — молчаливом принятии — было что-то странно успокаивающее.       На минуту разговор затих, и тогда Эленора, слегка улыбнувшись, спросила:       — Слушай… а почему ты всё время называешь Рейну «тётей»? Вы правда родственники?       Эребус усмехнулся, бросив на неё косой взгляд. Уже собирался съехать, как обычно — свести всё к шутке или пустить в ход отработанную отговорку, — но в этот момент застыл.       Смотрел куда-то вдаль, мимо неё.       Эленора автоматически проследила за его взглядом и замерла.       На белом поле за замковыми теплицами разыгрывалась сцена, больше похожая на бредовое наваждение.       Рейна Вандербум — их угрюмая, холодная, вечно держащая всех на расстоянии Вандербум — лежала на спине в снегу, смеясь так, что у неё даже дрожал живот, а двое рыжих парней — Фред и Джордж Уизли — осыпали её сверху снежками с каким-то абсолютно счастливым, бесшабашным остервенением.       Фред целился точно в макушку, Джордж безжалостно закидывал шар за шаром, не давая ей ни шанса встать.       Рейна, задыхаясь от смеха, раскинула руки, сдаваясь.       — Пощады! — сипло выкрикнула она.       Но Фред только крикнул:       — Подписывай капитуляцию кровью!       — Дождик, поверь, тебе не спастись! — добавил Джордж.       Эребус, не веря своим глазам, чуть приоткрыл рот. Эленора — и та невольно улыбнулась, глядя на эту сцену.       И тут Рейна, не прекращая смеяться, скинула немного снега себе на грудь, медленно поднимая руки, как будто собиралась снова сдаться… А потом — молниеносно! — выбросила в воздух целую волну снежков, накрыв близнецов снежной волной. Фред с глухим «ухтыжбля!» плюхнулся на спину. Джордж закружился, слепо отряхиваясь, вытирая глаза.       Рейна в три прыжка отбежала к ближайшему кусту, заслонившись, и торжествующе крикнула:       — Я же попросила — так меня не называть!       Фред надсадно закашлялся снегом, а Джордж тяжело опустился рядом с ним.       — Я же ответил — слишком многого хочешь! — выдохнул младший близнец Уизли, тяжело хватая ртом воздух.       — Не-е, — отозвался Фред, размазывая мокрый снег по лицу. — Мы себя переоценили.       Рейна только довольно фыркнула, прижимая к себе снежок нового залпа.       Эребус с Эленорой переглянулись, потеряв нить собственного разговора.       — Ущипни меня, пожалуйста, — тихо попросил Рэгдолл, прищурившись.       — Да ладно тебе, — тихо хихикнула Мунбрук, но всё же аккуратно ущипнула того за локоть. — Я такой её ещё не видела. Это же хорошо, нет?       — Я видел, — вздохнул Эребус, потирая локоть. — И это… ну…       — Ну? — нахмурилась Эленора.       — Привязанности Рейне даются крайне сложно, — ответил парень, разворачиваясь обратно. — И то, что происходит вот это, определенный звоночек. Что-то у неё случилось.       — Может, близнецы Уизли просто наконец-то достучались и подружились? — пожала плечами та, улыбнувшись.       — В этом и проблема, — фыркнул Эребус, по-кошачьи прищурившись.       — Что ты имеешь в виду? — озадачено нахмурилась Мунбрук, замедляя шаг.       Эребус ничего не ответил. Просто пожал плечами и пошёл вперёд, не глядя на спутницу, будто этот разговор был чем-то ненужным, мелочным, словно пустая скорлупка, которую не хотелось больше держать в руках. Элеонора, не добившись объяснений, по-вандербумски закатила глаза, но послушно пошла следом.       А снег всё падал и падал с ленивой, медленной печалью, накрывая землю белыми покрывалами.       На заснеженном поле Рейна тяжело вздохнула, откинулась назад и подняла пустые ладони вверх, демонстративно сдаваясь.       — Всё, всё, безоружна, — хрипло выдохнула она, едва переводя дух. Слишком она уж стара для таких развлечений.       Фред и Джордж, вымотанные и довольные, лежали, распластавшись в снегу, пуская изо рта пар. Рейна, не спеша, подсела к ним, подтянув колени к груди. На минуту повисла странная тишина — не холодная, не неловкая, а удивительно лёгкая, почти личная.       И вдруг ведьма кое-что вспомнила.       — Вы как-то сказали, что слизеринцы мне завидуют, — лениво обронила Рейна, разглядывая свои ладони, а после запуская руки в карманы, ища смятую пачку сигарет. — Но так и не объяснили, чему именно.       Слишком уж часто та начала курить.       Фред и Джордж переглянулись поверх её головы, ухмыляясь.       — Что, всё ещё не догадалась? — невинно спросил Джордж.       — Не сказать, что я об этом думала до этого момента, — фыркнула Рейна, лениво прищурившись, произнося тихое зажигающее заклинание.       — О, вот как? Вот так ты нас слушаешь? — драматично всплеснул руками Фред, с притворной обидой.       Рейна закатила глаза. И в ту же секунду, почему-то в ухо Джорджа, а не Фреда, прилетел хорошо слепленный снежок. Попадание было идеальным: он дёрнулся и с силой хлопнул себя по щеке, сбивая снег. Фред прыснул в кулак, а Вандербум невинно потупила взгляд, отсаживаясь подальше и выдыхая тонкую струйку сигаретного дыма.       — Завидуют, — наконец выдохнул Джордж, усмехаясь, стряхивая снег с уха, — тому, что ты единственная слизеринка, которая стала гриффиндоркой.       Рейна хмыкнула, пожав плечами.       — Это не моя заслуга, — коротко отрезала та. — А глупое стечение обстоятельств.       — Очень удачное стечение, — беззаботно парировал Джордж, опрокидываясь назад в снег, задирая лицо к серому небу.       Сжав губы, будто стараясь удержать фырканье, ведьма посмотрела на них обоих: близнецы Уизли лежали, раскинув руки в стороны, тихо посмеиваясь, посапывая на холодном воздухе. И в этой их бесшабашности было что-то настолько заразительное, что все её мысли — тяжёлые, натянутые, острые, как осколки стекла — вдруг разлетелись куда-то прочь. Туда же, куда улетели их снежки — в пустое белое небо.       Было только странное, щемящее ощущение: будто она на миг снова стала кем-то другим. Той самой, какой могла бы быть, если бы её юность не оборвали раньше времени, вырвав из привычных школьных будней, облачив в ритуальную фиолетовую мантию хранительницы, золотистый лавровый венок и всунув в руки чашу с кровью.       «В любом наряде буду я по праву. Тоску существованья сознавать. Я слишком стар, чтоб знать одни забавы, И слишком юн, чтоб вовсе не желать».       Рейна криво усмехнулась своим мыслям, повела плечами, засунув сигарету в рот и, не поднимаясь, протянула руку, ловя медленно падающий снежок на раскрытую ладонь.       Казалось, всё в этом моменте — этот снег, это серое, молчаливое небо, эта тёплая усталость и эта их троица — было неправдой. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Но, может быть, иногда можно позволить себе поверить в неправду. Хотя бы на одну минутку, да?