Глава 23, в которой чуткость — прекрасная нить к пониманию.

Хаос — это не провал. Хаос — это лестница. Многие пытались взойти на неё, но оступались и уже не пытались вновь. Падение ломало их. У других был шанс взойти наверх, но они отказывались, продолжая цепляться за власть, за Богов или за любовь. Всё это иллюзии. Реальна лишь лестница, и важен лишь подъем наверх.

Петир Бейлиш.

***

      Иногда, кажется, что сам воздух, которым мы дышим, никогда и не принадлежал порядку. Он пульсирует — дергается в груди, обжигает лёгкие, трещит, подобно костям. И в каждом вдохе — вероятность, кубик, перебираемый костяшками пальцев: что-то может быть, а может не быть.       Хаос — не только шум, не беспорядок, не взрыв, как ошибочно нам могли глаголить ещё с детства. Он куда тише. Он — в деталях. В паузе между словами. В отблеске свечи на стекле. В разорванной нити. В том, как одна мысль, самая незначительная, порождает бурю, лавину, катастрофу. И вопрос не в том, есть ли Хаос. Вопрос в другом: кем он управляется? Он — нами — или мы — им?       Мир говорит, что вселенной правят законы: гравитация, математика, мораль, судьба. Но если приглядеться, если вслушаться, если распороть кожу реальности — там будет только пульс. Только трепещущее нутро вселенной. Не симметрия, а импульс. Ошибка. Пробой. Треск.       Вандербум не знала, на какой ступени этой порочной лестницы она стоит. Да и стояла ли вообще.       За последние полтора месяца всё, что происходило, напоминало ей затяжной, лихорадочный сон. Так бывает, когда температура поднимается до тридцати девяти — сознание сбивается с дороги, цепляется за стены, и уже не отличить бред от реальности. Иногда ей казалось, что этот кошмар дошел до контрольной точки в конце апреля — в том кабинете, а может, и со рвоты в туалете. Как бы то ни было, всё — каждый шаг, каждая случайная встреча, каждое слово, которое Вандербум произнесла или не произнесла — всё это сплеталось в одну цепочку. Нити складывались, соединялись, обвивали запястья, горло, лодыжки и вели, вели, вели, тянули.       К этому.       Сейчас Рейна не могла точно сказать, была ли это боль. Или, возможно, ясность. Потому что откуда-то изнутри поднимался шепот: А может, Он прав? А если так… то, может, Хаос — не её проклятие? А её путь?       Стоит ли ей его, наконец-то, принять и перестать убегать от предназначения? Стоит ли пересмотреть взгляды и продолжать искать сферу не для того, чтобы продолжить существовать и вновь уснуть, а чтобы вернуть силы и мощь?       Или же… прав Другой? Тот, который глаголит не о сне, конечно, но о жизни, такой, какая та есть. Может Рейне стоит прислушаться к Нему? Найти сферу и пожить жизнь, настоящую, полную сил и энергии, к которой, как ведьма думала, у неё не было даже права прикасаться?       А чего хочет сама Вандербум? Найти сферу и уснуть, существовать, да — мы поняли. Только вот она теперь уже сама не уверена, хочет ли этого на самом деле. И Тот, и Другой, успели подковырнуть принципы и поставить их под сомнение. Рейна запуталась и в них — в принципах, в своих желаниях и целях. Всё происходящее вокруг наконец свернулось в густой комок внутри чаши с манной кашей, а Вандербум в ней — главный катализатор, кастрюлю под названием «контроль», а может и «жизнь», оставила без присмотра и не помешивала, вот тебе и комки образовались.       Начало мая это тот самый момент весны, когда зелень пышет, переливается, переламывается под солнцем. Листва уже не робкая, не первая — жадная, яркая, взрослая. Все углы Хогвартса наполнялись шумом, смехом, разговорами. На поляне было людно. Студенты сидели на покрывалах: кто-то перекидывался картами, кто-то смеялся, кто-то спорил, махая пером над раскрытым конспектом. Пахло травой и невыполненными домашками.       Под ближайшим деревом, в самой густой тени, как ветхое привидение, что случайно затерялось в потоке жизни, ну, или превратилось в комочек в тарелочке с манкой, сидела Вандербум. Прислонившись спиной к коре, ведьма казалась почти обездвиженной. Глаза свинцовые были прикрыты, та дремала после ужасной нагрузки на прошедших уроках. Одна рука лежала на коленях, а другая медленно, мягко, почти машинально поглаживала белоснежную кошку, свернувшуюся клубком у её бедра. Никки дышала едва слышно.       Рядом валялись книги. Открытые, но не читаемые. Конспекты, но не перечёркнутые. Они были здесь лишь потому, что должны были быть, как свидетельство того, что Рейна, как и остальные, якобы учится, присутствует, участвует да и живёт.       Если жизнь — кастрюля с манной кашей, а ты стоишь, смотришь на неё и ничего не делаешь, не участвуешь, игнорируешь — вся твоя каша превратиться в один сплошной несъедобный комок.       Рейна не дотрагивалась до еды уже третий день как. Пила воду, кофе, воду, кофе, пыталась за завтраком грызть гренки. Никто такой потери аппетита не замечал или, может, кое-кто и заметил, или, может, все уже привыкли, что ведьма питается исключительно презрением к окружающим и изысканным выражением скуки. Что от неё не ждут другого. Что у неё, мол, «такой стиль».       Но дело было не в стиле.       Пальцы сами собой скользнули к карману, под ткань, где нащупали знакомый резной металл. Серебро было прохладным, пульсирующим, ведь там, внутри, действительно почивала частичка души — чужая, вырванная, запечатанная. Рейна сжала её слабее, нежели хотелось бы. А потом пальцы медленно поднялись к шее. Легко, будто ветром, провели по коже чуть ниже уха — к месту, где до сих пор, кажется, что-то покалывало. Едва ощутимо. Память о чужом прикосновении, запечатлённом слишком крепко, слишком грубо, чересчур лично.       И что же это было?       Вопрос, задаваемый в голове по кругу уже который раз. То, что между ними… произошло и не произошло одновременно. Что это было? Приступ безумия? Проба силы? Утрата контроля? Или… просто ошибка? Рейна до сих пор не могла найти слова, чтобы это обозвать. Но и назвать ничем — не могла тоже.       Формально — ничего. Фактически — мерзость. Гадкая, липкая, мерзкая близость, в которой не было ни тепла, ни желания, ни даже власти, один лишь отблеск сути друг друга, петтинг с зеркальным отражением.       После этого — ни слов, ни намёков. Только редкие взгляды на занятиях, кивки на расстоянии. Он не приближался, она — тем более. Май вступил в свои права, и с ним — тишина. Официально она больше не ассистировала «Не-Грюму». И официально между ними не произошло ничего. Даже имён не звучало больше. Никакого «Барти». Никакой «Гадины». Только гул в голове с послевкусием.       Настоящий французский поцелуй может быть только с французами, а все остальные — простое игристое пососалово. Вот и у Вандербум с так званным Бартемиусом было обычное игристое пососалово. Такая абсурдная, но поистине глубокая мысль всплыла из ниоткуда и заставила Рейну фыркнуть. Почти впервые за долгое время — не печально, не горько, а по-настоящему, игриво и саркастично, если бы не так противно.       Сползая вниз, к земле и щекочущей траве, Вандербум прикрыла глаза и отвернулась, уткнувшись щекой в шерсть спящей Никки. Кошка не возразила. Только вытянула лапку, уткнувшись ею в женские рёбра, обнимая или не пуская дальше — к тому самому внутреннему зиянию, где крутилась, тлела, клубилась та сцена. Та близость. Та мерзость, после которой любое прикосновение, от любого человека, казалось кощунством.       Рейна прикрыла глаза вновь и на какое-то время всё исчезло. Только дыхание кошки, пульс в пальцах. И солнце сквозь листву. Такое золотое, что почти хотелось в него поверить.       — О! Ты уже тут!       Девушка вздрогнула.       Голос прорезал вязкий воздух. Тот, в котором только-только начинало рождаться её привычное одиночество. Голос был живой, звонкий, солнечный. И очень, очень узнаваемый.       К ней приближались два источника хаоса, не менее вселенского, чем тот, о котором она так долго размышляла. Как всегда — неотделимых, как запятая и союз. Они шли от замка, перешагивая через разбросанные книги, студентов, покрывала и мантии. Весёлые, расхлябанные, с растрёпанными огненными вихрями и лёгкой хитрецой во взгляде карих глаз.       Вандербум медленно выпрямилась, и кошка недовольно забурчала от этого ненужного телодвижения. Сфера в кармане чуть звякнула, ударившись об кусочек почивавшего в том же кармане угольного карандаша. В голове стало чуть яснее. В желудке — так же пусто.       А мир уже торопился к ней с рыжим вихрем.       Фред и Джордж Уизли, как два красочных блика на чёрно-белом снимке, молниеносно осели по обе стороны от неё, сбив траву, распугав бабочек и нарушив её хрупкое, едва собранное из обломков равновесие. Фред кинулся вперёд — что-то возбуждённо объясняя, размахивая руками, держа в одной из них помятый свиток. Джордж, напротив, устроился ближе к Рейне, попутно поддакивая и активно кивая на возгласы брата.       — Турнир, — начал Фред, легко сдувая со лба медную прядь. — Это же уже почти третье испытание, а? Вот скажи, как думаешь: министерство, которое допустило исчезновение главы Международного сотрудничества, придумает что-то вменяемое?       — Или хотя бы не смертоносное, — добавил Джордж, скучающе вздыхая. — Не знаю, если Гарри или Седрик как-то пострадают, будет… кхм. Интересно, как там себя чувствует наш нежный Перси?       — Небось переживает, бедняжка, — прыснул в ответ Фред, позволяя проснувшейся кошке пересесть тому на колени.       Взгляд Вандербум, пока та молча выслушивала энергичные потоки мыслей — долгий, прозрачный — упирался куда-то в горизонт, туда, где возвышался силуэт главной башни Хогвартса.       Ах, да. Тот самый случай, что оборвал их жалкое, кислое игристое пососалово с самозванцем — не что иное, как очередной приступ всеобщего безумия. Кто-то — конкретный кто-то — сошёл с ума и поставил на уши весь Хогвартс. Барти, он же, Бартемиус Крауч-старший, по рассказу Поттера, внезапно появился посреди леса, в рваном сюжете без начала и конца. Бормотал, требовал немедленно отвести его к Дамблдору, всё повторял об ошибках и вине, о том, что должен рассказать Директору что-то важное.       А потом — исчез.       Именно тогда всё и сорвалось. Не из-за стыда. Не из-за сожалений. Из-за Крауча. А потом… Кто-то за ним пришёл. Кто-то увидел маленькую и ненужную точечку на карте Мародеров и пришел.       Рейне вся эта ситуация не нравилась. Ещё бы — хотя бы потому, что самозванца тоже звали Бартемиусом. И это не может быть случайностью. А у Крауча-старшего, как оказалось, был сын, как иронично, с таким же именем. Сын, о котором никто не говорил вслух, потому что он был Пожирателем смерти, проклятием на семейном древе, позором. Сын, которого упекли в Азкабан. Сын, который должен был умереть там за ужасное преступление, среди камня, мрака и дементоров.       Дважды два — складывались с пугающей лёгкостью.       Кем же был на самом деле этот не-Грюм? Да всё предельно просто. Понять, кто он такой, было легче, чем разобраться, что именно случилось между ними той ночью. Какой катарсис, какая гниль, какой скрежет плоти и желания, какой холод, какой хаос.       Что он сделал с отцом, когда отправился его «искать» и вернулся ни с чем — об этом Рейна думать не хотела. Не её дело, не её ответственность.       Да кого она обманывает? Как раз её. Всё это уже её. Просто она никогда в жизни не признает этого. Пусть трещина в груди замирает и тянет. Пусть всё, что произошло за последний месяц, пошатнуло её до основания. Пусть внутри что-то гниёт, ползёт, скребётся. Она всё ещё — та самая гадюка, зацикленная на себе и своих проблемах, упёртая, съедающая себя, но не признающая слабости. Не вовлеченная.       — Дождик, ты вообще нас слушаешь? — раздалось вдруг голосом хмыкающим, удивлённо-насмешливым.       — Действительно, ты такая рассеянная в последнее время, — поддакивал брату Фред, ухмыльнувшись. — Что, Грозный Глаз напоследок устроил взбучку?       — Можно это и так назвать, — спокойно хмыкнула Рейна в ответ, устало вздохнув.       — Да расслабься ты уже, всё же закончилось, — фыркнул старший близнец Уизли, почесав белоснежную за ушком. — Ты теперь пташка вольная, и мы можем делать, что захотим.       — Я хочу лежать в тишине и ничего не делать, — Вандербум наигранно уж слишком тяжело вздохнула, прикрыв глаза.       — Думаю, всё, кроме этого, — хихикнул Джордж, разминая спину.       — Вот-вот, — закивал Фред. — Твой артефакт, что, сам себя искать будет? Мы уже столько мест обыскали, что вариантов осталось не так много.       Рейна специально — театрально, лениво, зло — открыла глаза и только ради одного: чтобы выразительно, от души, с отчаянием недобитой закатить их. Ах, да. Артефакт. Та самая цель, из-за которой ведьма-уже-не-пыль девятый месяц живёт в режиме внутренней осады, постоянно на острие, как проклятый клинок, не способный проржаветь.       Она действительно должна продолжать искать, даже несмотря на то, что в кармане брюк уже лежит нечто — крохотная серебряная копия, вытянутая с боем, с мерзостью, с зубами на шее и языком во рту той ночи в кабинете самозванца. Она — запасной выход, последний глоток воздуха перед погружением в бездну. Запас на потом, если всё пойдёт совсем к чертям.       Но сейчас?       Сейчас не хотелось ничего.       Ни искать, ни дышать, ни говорить. Только существовать в горизонтали, прижавшись к коре, согревшись в кошачьем мурчании, растворившись в полудреме. Но и озвучить в слух она себе не позволит — даже перед близнецами. Особенно перед близнецами. И потому вместо «отвалите» из её рта выходит вкрадчивое, обманчиво-примирительное:        — Угу.       Фред и Джордж тут же переглянулись — их взгляды, такие синхронные, обменялись искрой немого подозрения. Что-то с ней не так. Но пока — пусть думает, что она умело это скрывает.       — О, — вдруг с наигранной внезапностью воскликнул Фред, выпрямляясь. — А вон и Анджелина! Эй! — крикнул он, уже пытаясь подняться.       Вот только белоснежная кошка, почивавшая на коленях у близнеца Уизли, думала иначе. Она издала звук, похожий на возмущённый булькающий чайник, и впилась когтями в школьную форму Фреда. Мелкие капли слюны сверкнули на солнце. Шипение было знатное — вполне соответствующее дикой пантере, а не белому и очень пушистому комочку кошачьей шерсти.       — Ай! Что такое, Никки? — Фред замер, пытаясь не дёргаться слишком резко.       Рейна, действуя на автомате, перехватила Никки одним точным движением, несуетливо подхватывая кошку под передние лапы, прижав к себе. Та бурчала, вибрировала всем телом, но когти из ткани Фредовой мантии всё-таки выпустила. Вандербум аккуратно сняла кошку с чужих колен, прижимая ближе, прикрывая оголившую клыки морду ладонями.       Фред тут же воспользовался моментом, соскочил на ноги, потянувшись, оглянувшись и, подмигнув брату, с лёгкой полуулыбкой и вполне себе легкомысленным «давай, растормоши» зашагал к Анджелине, словно только и ждал повода слинять от недо-голубков.       Никки продолжала недовольно бормотать — в груди у кошки урчало едким, слегка устрашающим громыханием перед грозой. Вандербум взглянула на наступавшую в сторону замка грозовую майскую тучу — а может это урчала и не Никки вовсе. Джордж сдвинулся к ним ближе, заскользив по траве неуловимо.       — Она что, ревнует? — хмыкнул тот удивлённо и весело, подперев подбородок кулаками.       Рейна, всё ещё держа Никки в руках, повернула кошачью мордочку к себе:       — Никки, ты что, ревнуешь? — практически безэмоционально, но при этом в высшей степени саркастично переспросила ведьма, прищурившись.       Кошка метнула взгляд — настоящий, острый, полный презрения, а потом выскользнула из рук. Резкое движение туловищем, отталкивание задними лапами — сила прыжка, грация призрака. Раз — и больше её нет. Только качнулась ветка, только блеснула белая шерсть в листве — и исчезла. Растворилась. Если бы Вандербум могла так беззаботно и молниеносно исчезать и сбегать, когда ей вздумается, то, поверьте, никаких проблем не было бы.       Джордж, проводив пушистую взглядом, присвистнул:       — Она обиделась?       — Не исключено, — отозвалась Рейна, снова прислоняясь к дереву и поднимая взгляд вверх.       Вытянув ноги и закинув руки за голову, Джордж устроился рядом. И вдвоем они, тихо и без слов, смотрели в ту же сторону, в которой исчезла Никки. Где крона покачивалась на слабом ветру, рассыпая солнечные пятна по траве. Лёгкий борей гладил листья, развевал волосы. В воздухе витал запах сочной травы, воды с озера и раскалённой на солнце коры. Всё жило — по-своему, беззаботно, как будто ни турниров, ни сфер, ни Пожирателей, ни самозванцев, ни Крита с Фавном, ни Матери с Даром не существовало вовсе.       Где-то внизу перекликались птицы, ближе — плескалась вода, смеялись однокурсники. Далеко-далеко, в какой-то другой вселенной, шёл май. Своим ходом.       Рейна зевнула, лениво, не торопясь, прикрыв рот ладонью. И снова закрыла глаза.       Не сказать, что ей не стало в моменте тревожно — Никки и так отреагировала. Можно ли это и взаправду назвать, как сказал Джордж, ревностью? Чтобы Никкея Рэгдолл, даже в своей кошачьей форме, и заревновала? Если об этом раздумывать по-серьезному, то можно и не один день угробить — настолько немыслимым это казалось.       Дыхание выровнялось. Вдох — неторопливый, скользящий в лёгкие мягким духом. Выдох — тягучий, с чуть слышным шумом. В голове всё медленно оседало в тишину: мысли, страхи, Никки, сфера, Крит, самозванец, кровь, шепот, удары сердца, оборванные нити — всё уходило под кору, в землю. Туда, куда не дотянутся мерзкие руки воспоминаний. Где тепло и горизонталь, где не нужно ни говорить, ни искать, ни решать. Просто быть.       Внутри нарастало уютное забытьё, тянущее в полусон. То ли это солнце грело ей висок, то ли кора дерева отдавала своё тепло. То ли то, что рядом был Джордж. Молчаливый, не давящий, не лезущий, наверняка занимающийся своими делами. Можно даже притвориться, что всё хорошо.       Что это не его она представляла, пока…       — Э-э-э-эй, дождик, не спать.       Дождик, дождик, дождик…       Рейна приоткрыла один глаз, сердито, словно кто-то внезапно сорвал с неё пушистое и плотное одеяло. Джордж сидел рядом, подогнув под себя ноги, и возился в школьной сумке, сосредоточенно, но, конечно, в то же время с той особенной ленивой лёгкостью, что была в каждом его движении.       Вандербум тихо наблюдала за ним сквозь прищур. Лишь бы эта картинка не возникла перед глазами в самый неподходящий момент — иначе точно в этом мире что-то треснет.       Джордж достал небольшой свёрток пергаментной бумаги, протянув в сторону почивавшей в майских лучах, ведьме:       — Поешь.       Приподняв бровь, всё ещё глядя на него одним глазом, та скривилась. Недоверие в ней просыпалось быстрее, чем чувство голода.       — У меня вырастут рога? Я буду блевать? Кровь из носа пойдет? — сарказм вытекал из её уст легко, накатом. — Если скажешь, что я усну и не проснусь, то, так и быть, возьму.       Джордж закатил глаза и, улыбнувшись уголками губ, обнажил зубы в лениво-озорной ухмылке:       — Это просто булочка с кремом.       И прежде чем Вандербум успела съязвить в очередной раз, Уизли мягко разжал её пальцы и вложил свёрток внутрь ладони. На секунду юношеские пальцы коснулись её запястья, теплом, почти невинно. И в тот же момент он почувствовал, как по бледной, холодной коже пробежала едва уловимая дрожь. На миг — импульс, неуловимый, неестественный. Раньше такого не было — он бы больше поверил в то, если бы она резко её отдернула или грациозно отмахнулась.       — Заметил, что кое-кто, — Джордж ткнул в девичье плечо пальцем, — видимо, решил устроить голодовку.       Свёрток грел руку. Булочка пахла настоящим кремом, ванилью и чем-то детским, вызывающим у неё нелепую ассоциацию — кухонные часы в доме, где она больше не живёт, смех сестер, глубокий вздох усталости отца и легкое хихиканье матери.       — У меня нет аппетита, — пробурчала та устало, закатив глаза, но свёрток не выпустила.       — Ешь давай, — флегматично отозвался Уизли. — Или я в тебя её силой запихну.       Рейна смотрела на него ещё секунду, измеряя опасность сказанной угрозы. Потом — медленно, будто сдаваясь в какой-то беззвучной войне — развернула бумагу и надкусила булку. Тесто было мягким, воздушным, сладкий крем обволакивал язык. И вместе с ним что-то щёлкнуло — усталое, механическое. Как рычаг, нажатый после долгого бездействия.       Но прожевать никто не дал.       — Ты занята в ближайшие двадцать минут? — почти моментально, с лёгкой невинной торжественностью, спросил Джордж.       Рейна прикрыла глаза и кивнула упрямо:       — Да. Планирую умирать.       — Отлично, — оживлённо кивнул в ответ тот, будто только этого и ждал. — Тогда у нас с тобой идеальное совпадение планов. Только я предлагаю делать это стоя и желательно — по пути в одно очень любопытное местечко.       Рейна прищурилась настороженно, даже более подозрительно, слишком выразительно и комично, пытаясь окреститься от странного предчувствия. От того, что сейчас может произойти. От того, почему так внезапно слинял Фред. Ведьма продолжала жевать булку, глядя исподлобья.       — Зачем это вдруг? — спросила сухо, хмыкнув.       Джордж коротко хихикнул, легко, по-уизлевски, и отмахнулся широким жестом, как будто отгонял назойливую мошку.       — Прогулка на свежем воздухе ещё никому не вредила, — заметил тот с той ленивой уверенностью, словно заранее предполагая, что другого выбора у неё не будет.       Но Рейна не сдвинулась — всё так же сидела под деревом, со сползшими на лоб прядями и свинцовым взглядом, в котором жила прямая, каменная настороженность. Её пальцы лениво держали булку, но взгляд впивался в Уизли слишком уж беспокойно. Сладкий крем теперь казался слишком ярким на вкус, а мягкое тесто — неестественно хрупким. Что-то в его предложении тревожило.       Он, наконец, сбросив с плеча невидимую дурашливость, тихо, почти серьёзно, дополнил:       — Я хочу с тобой поговорить.       Булка застыла у неё во рту, но Рейна справилась с куском и хмыкнула в ответ, почти фальшиво-лениво:       — А под этим деревом, значит, уже не разговаривается?       Ведьма фыркнула, стараясь выдать это за сарказм, но внутри всё уже напряглось, как тонкая жила на шее перед ударом. Что-то в тоне Уизли было не таким, как всегда — слишком мягким, слишком личным, а вот эта напускная серьезность живот в узел заставила свернуться раза два. Хотя, может, Вандербум всё себе придумывает и нечего ей так переживать из-за этого мальчишки — но в свете последних событий, теперь ей кажется, что переживать нужно буквально обо всём.       Чуть прищурившись, Джордж склонил голову набок, и уголки его губ медленно поползли вверх — в ту самую лукавую, опасную ухмылку, с какой он обычно начинал свои лучшие пакости.       — Под этим деревом — нет, — произнёс он загадочно, почти шепотом.       И прежде чем Рейна успела съязвить в ответ, он уже поднялся, небрежно стряхнул травинки с мантии и, присев на корточки, начал неспешно складывать её вещи в сумку. Пальцы двигались уверенно, как будто это была не чужая школьная сумка, а своя. Одно перо — внутрь. Свиток — внутрь. Закрытая баночка с чернилами, завёрнутая в платок — туда же.       — Эй, — пробормотала Рейна, приподнимаясь на локтях. — А-ну не трогай мои вещи.       Но Джордж не ответил, а лишь спокойно, деловито, будто был её личным носильщиком, закинул сначала свою сумку на одно плечо, потом — её на другое, скрестил руки на груди и чуть повёл бровью, ожидая.       Рейна посмотрела на булку в руке. Потом на Уизли. Потом — снова на булку. Повернула голову вбок и обречённо вздохнула, отложив остатки булки и нехотя поднявшись. Пыль с мантии отряхивалась дольше, чем требовалось, крошки стряхивались с демонстративной тщательностью, но и это не помогало заглушить навязчивую мысль и глухое беспокойство. Уизли, гадёныш, не торопил — демонстративно ждал. Ветер чуть пошевелил рыжие волосы, и солнце, пробившись сквозь листву, легло на лицо полосами, оставив на щеке пробегающую тень.       — Астрономия через сорок минут, — напоминая, фыркнула Вандербум. — И я не собираюсь опаздывать, имей в виду.       — Ты не умрешь, если один раз опоздаешь, — закатил глаза Джордж, хмыкнув.       — Но очень сильно в себе разочаруюсь, — вздохнула Рейна, нехотя двинувшись вслед за уже набирающим обороты Джорджем.       Вандербум не отставала, шагая вслед за Уизли вдоль поляны, между поредевших кустов и низких коряг, вялых после зимы, но уже оживших под натиском весеннего солнца. Мантия путалась под ногами, трава цеплялась за подол, словно что-то пыталось удержать её на месте, но ведьма не сбавляла хода. И не потому, что хотела — скорее потому, что Джордж вёл вперёд с таким упрямством, что иначе было бы неумно встать в позу и сказать: «Никуда я с тобой не пойду».       Они шли в сторону, которая становилась всё менее обитаемой. Просторные школьные поля медленно уступали место диким зарослям, где деревья уже начинали срастаться кронами, образуя кружевную тень над головой, а воздух, насыщенный ароматами трав и цветущего репейника, густел.       И тут — в спину, будто холодный комок, брошенный в затылок, зазвучало:       — А-у-у-у-у-у-у! — завывал по-волчьи кто-то наигранно, с нажимом и злорадством. За завыванием последовали насмешки — хищные, липкие и абсолютно фальшивые.       Рейна не обернулась и не дернулась. Парочка слизеринцев, облокотившихся на поваленное бревно, переглядывались и давились от собственного остроумия, будто стая ворон, клюющих падаль. Но Джордж резко застыл, будто в землю врос, плечи его приподнялись, резко напрягшись. Он начал разворачиваться, лицо, казалось, уже готово к ответному слову — меткому, с хлёсткой усмешкой. Уизли уж точно умел так: сначала ударить словом, а потом уже и кулаком, если необходимо. Глаза карие на миг сверкнули — ярче обычного.       Вандербум, ни на шаг не сбавляя темпа, молча протянула руку и толкнула его в спину, твёрдо, точно:        — Не стоит.       Он фыркнул, не оборачиваясь, чуть склонив голову — недовольный, раздражённый, но не удивлённый.       — Избегание конфликтов тебе не к лицу, — пробурчал Уизли наполовину в шутку, наполовину в протест.       Рейна вскинула бровь, показывая пальцем на своё запястье, будто у неё были там воображаемые часы, мол: «Нет у меня времени с этим разбираться. Забыл? Астрономия.». Джордж по-прежнему сгорал от желания развернуться и врезать этим слизеринцам хотя бы парой особенно изящных фраз, но сдался, когда ведьма ещё раз толкнула в спину. Разжав плечи, развернулся и зашагал дальше.       И где-то в стороне, между деревьями, на краю поля, у вязанки коряг и небольшого пригорка, Фред, до этого смеявшийся над какой-то выходкой Ли и что-то рассказывавший Анджелине, прищурился. Он точно почувствовал движение на периферии, поймал их взглядом: Джордж — с двумя сумками на плечах, и Вандербум — идущая чуть позади, с жёсткой прямой спиной и крайне убийственным взглядом в спину его брата близнеца. Лицо Фреда стало серьёзным, губы чуть поджались, и, пока Анджелина что-то говорила рядом, он, не отвечая, смотрел им вслед — задумчиво, предполагая, что задумал Джордж.       Вандербум с Уизли дошли до кромки леса, где обрывались привычные, ровные тропинки и начиналась настоящая весенняя путаница: переплетённые корни, камни, заросли шиповника и мох на каждом пне. Ветви деревьев здесь оплетали небо, но лучи солнца всё равно пробивались сквозь листву — мягкие, мерцающие, оставляли пятна света на траве, на коре, на мантиях.       Весна здесь была другой — без школьного шума и людского дыхания. Воздух пах цветущей смородиной, влажной землёй, пыльцой и неуловимо древним. Всё искрилось — от тоненьких ниточек паутины между стеблями до капелек росы, всё ещё не испарившихся после утреннего ветра.       Рейна замедлила шаг, не отставая, но смотрела по сторонам уже внимательнее. Её внимание привлекли растения — дикие, яркие цветы с прозрачными лепестками, листья, играющие оттенками зелёного от изумрудного до почти лимонного. Один из кустов, казалось, дышал — чуть шелестел сам по себе, словно мурлыкал.       В нём на секунду мелькнул белый пушистый хвост.       Шли они молча, но молчание это не было глухим — наоборот, лёгким, дышащим, как сама весна, что поднималась над кронами. Ступая через корни и пружинящую под ногами моховую землю, Вандербум и Уизли оказывались всё дальше от школы, ближе к древнему, забытому лесу, в котором даже воздух казался умиротворённее, старше, медленнее.       На открытии, чуть в стороне от тропы, росло дерево — колосс. Ствол в охвате был таким, что едва ли трое смогли бы сомкнуть руки, кора шла трещинами, обвитая мхом. Ветви уходили ввысь, но одна, чуть пониже, наклонялась почти к земле. Она была изогнута странно — в ней угадывалась форма, вогнутость, лежанка, сотканная временем — кто-то лёг сюда однажды пару сотен лет назад и под влиянием времени и тела на ветке образовалась интересная впадина.       Рейна замерла, разглядывая дерево и подошла ближе. Джордж, не торопясь, снял с плеча сумки, опустил их у основания ствола и скрестил руки на груди.       — Красивое, да? — негромко сказал он. — Я подумал, оно тебе понравится.       Рейна ничего не ответила, лишь едва заметно нахмурилась и обвела дерево внимательным, изучающим взглядом. Джордж усмехнулся и качнул плечом.       — На первом курсе Хагрид рассказывал, будто на этом дереве жила нимфа.       — Дриада, — деловито поправила Рейна. — Нимфы — общий… вид. А дриады были покровительницами деревьев. Считается, что дриада погибает вместе со своим деревом, но тут, как погляжу, всё в порядке.       Ведьма шагнула ближе, и взгляд свинцовый скользнул к пониженной ветке. Прищурилась та, словно примерялась — по высоте, по расстоянию до земли, по устойчивости.       Джордж, заметив этот взгляд, чуть приподнял бровь и сделал шаг вперёд. Он даже не попытался скрыть улыбку, что появилась на его лице — почти мальчишескую, шаловливую, тёплую. Он знал, то, что тот придумал в моменте, Вандербум может не понравиться. И всё же.       — Держись, — предупредил Уизли за секунду до.       И прежде чем Вандербум успела спросить, зачем и за что, тот подхватил её за ноги. Всё произошло быстро: воздух дрогнул, как от резкого движения крыла взбешенной совы, и Рейна замерла — целиком, до самых ресниц. Тело насторожилось, напряглось, будто почувствовало опасность — от близости, от вторжения. Джордж же уверенно удержал её, ладони сомкнулись чуть выше колен, и в следующий момент он легко, почти играючи, подсадил её на ветку.       Рейна оказалась сидящей чуть выше рыжеволосой головы, в полутени листвы. Пальцы крепко, опасливо вжались в древесную кору. Она удивлённо, широко распахнув глаза, смотрела вниз, а Джордж, стоя у корней, запрокинул голову и довольно улыбался.       Не произнеся ни слова, Вандербум взирала на негодяя сверху вниз, молча, сдержанно, одно неловкое движение — и эта хрупкая тишина лопнет, как мыльный пузырь. Брови чуть сведены, подбородок напряжён, пальцы впились в ветку, словно хотели стать частью дерева, спрятаться в коре, чтобы не выдавать — ни слабости, ни чего-то… другого. Но глаза её выдавали. Серые, как утренний туман над полем, в котором вот-вот вспыхнет гроза. Она смотрела на Джорджа, и во взгляде этом была тревога за границы, за чувство меры, за ровное, безучастное дыхание, которое начало сбиваться с каждым его движением.       Джордж стоял, весело запрокинув голову, и глядел прямо на неё. В упор. Настолько близко, насколько позволяло расстояние между веткой и землёй. И стоял именно так, что, если бы Вандербум решилась, — если бы сошла с ума, — то могла бы с размаху врезать каблуком прямо в его рыжую, самодовольную, дерзкую физиономию, или, — если бы вот прям конкретно кукухой поехала, — закинуть щиколотку тому на плечо. Мысль коротко пронеслась в голове и осталась там, греясь, как неуместная искра среди сухих страниц.       Что это вообще за близость такая? Неправильная. Даже такая мимолетная — и уже неправильная. Слишком живая. Не такая, как с не-Грюмом — там всё было сквозь стекло: звуки глуше, прикосновения холоднее, и она всегда чуть-чуть не здесь, чуть-чуть в тени, как в забытом сне. Там не ёкало в груди, не сводило горло, не хотелось отпрянуть и остаться одновременно. А тут — всё наоборот. Всё сразу. Всё не туда.       И ещё чуть-чуть — она взорвётся.       Как хорошо, что Рейна бледна как полотно, как старая, (ха-ха!), карта без линий — никакая краска не проступит сразу, не выдаст, что под кожей что-то горит. Ведьма сидела тихо, словно в засаде, и даже не думала с него глаз спускать. Невозможно было понять: она оценивает цель или пытается вспомнить, как дышать. Жаль, что не может дать себе отрезвляющую пощечину.       — Удобно тебе в таких ходить? — вдруг раздался хихикающий голос.       Лёгкий, насмешливый, почти ленивый, обыденно замечающий что-то занятное. Джордж взял и толкнул её ногу — не сильно, скорее игриво, слегка раскачал, как будто проверяя, будет ли она бездумно колыхаться, подобно маятнику. Его взгляд скользнул по ботинку: чёрный, с острым носом, строгий каблук, шнуровка аккуратная.       Вандербум не ответила. Только поджала ноги под себя, к дереву, вдохнув побольше. Не вывести Уизли её из равновесия. Ни в прямом, ни в каком другом смысле.       Уизли расхохотался, легко, словно щёлкнул по поверхности воды и разогнал над ней тонкую рябь. Весело, беззлобно, с каким-то своим особым азартом — не столько над её жестом, сколько над тем, как Вандербум, как всегда, отгораживается даже телом. Он прищурился, чуть склонив голову, глядя на неё снизу вверх. Сейчас, в этом положении, всё казалось по-другому: не так, как тогда, на заснеженном поле для квиддича, где она смотрела на него снизу и впервые была так близко. Там у него перехватывало дыхание и кое-что ещё, здесь — просто щекотало за грудиной, будто кто-то водил тонкой кистью по сердцу.       Но не успел Джордж погрузиться в воспоминание, как её голос — холодный, ровный, как ледяная вода, налитая в тонкий хрусталь, — прервал размышления:       — Тебе что-то надо от меня?       Он моргнул, удивлённо приподняв брови.       — А? — выдохнул растерянно.       — Ты хотел поговорить, а не просто показать мне это дерево и посмотреть, как я ногами мотыляю, — фыркнула та, не отводя взгляда.       Джордж молча перевёл взгляд. Ни одна её реплика не прошла в нём бесследно — и даже сейчас, вместо того чтобы отшутиться, как обычно, он смотрел вниз. На её ноги, поджатые под себя. Щиколотки, утопленные в чёрной ткани ботинок, строгие линии каблуков, плотная ткань брюк. Выше — колени. Бёдра. Но это было не о теле, а о том, как тяжело, почему-то в последние дни особенно, ей даются чужие прикосновения. Рейна сейчас устроилась так, чтобы уменьшиться. Спрятаться.       — У тебя всё хорошо? — спросил Уизли тихо, почти на выдохе, ни на грамм не давя.       — Да, — отозвалась ведьма мгновенно, с отчётливой, как звенящий металл, категоричностью.       Он фыркнул. Не то чтобы не поверил — скорее, отметил: она врёт и даже не удосуживается это скрыть.       Чуткость — прекрасная нить к пониманию. Не грохочет, не требует внимания, не раздаёт указания и не прощается громко хлопнув дверью. Она подкрадывается, когда не ждёшь. Притихает рядом. Она знает, когда человеку нужно молчание вместо разговора, и взгляд — вместо прикосновения. Это умение отступить на шаг, когда ближний уже забаррикадировался, но при этом остаться рядом, не обидеться, не уйти.       У Джорджа Уизли было это странное качество — возможно, более развитое, чем у Фреда. Он умел смеяться, шутить, заглушать неловкость голосом — но умел и молчать. Он считывал нюансы не по словам, а по мимолётным жестам, взглядам, положению плеч. Он чувствовал, когда кто-то нуждается не в шутке, а в том, чтобы рядом просто посидели.       Рейна на миг застыла, чуть прищурившись. Она ждала чего-то. Упрямства? Ответного тычка? Нового вопроса — с нажимом, с укором? Но этого не последовало.       Джордж молча вздохнул, и, словно это было делом привычки, двумя лёгкими движениями запрыгнул на ветку. Она чуть прогнулась под его весом, но выдержала. Устроился рядом с Рейной — не вплотную, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она ощущала тепло его тела сквозь ткань. Некоторое время он молчал. Просто сидел. Прислушивался.       Рейна была… странной. Собрана из осколков, которые никто не спешил подбирать до него. В её шкафу не просто скелеты — там целое кладбище, аккуратно уложенное по датам. Уизли знал, кто она такая, не всё, но достаточно, чтобы догадываться: там, внутри, всё куда сложнее, чем кажется. Ему не надо было объяснять, почему она запирается, замирает, бьёт словами наотмашь, а потом смотрит с таким видом, будто сожалеет, хотя, всё же, не сожалеет.       Они вроде и сблизились — ходят друг за другом по пятам, шутят, спорят, иногда дышат в унисон. Ведьма позволяет ему касаться её — выборочно, будто бы только в те моменты, когда сама решает, что ей это нужно. Джордж помнит, как в день второго испытания турнира он стоял за её спиной, осторожно обнимал за талию, проводил пальцами по животу, пытаясь заглушить гул голосов, который её тряс. Она тогда не отстранилась. Не обожгла взглядом. А были и другие моменты — в башне, под смех, когда снег кружил над головами; в пролёте лестницы, когда привычная тишина казалась колючим уколом, и они просто обнимались, мягко, понимающе. Почему-то, Уизли даже показалось, что ведущая рука под юбкой от щиколотки до колена тоже ведьму так сильно не тревожила, как всех остальных.       Но в остальное время — стена. И как бы Джордж ни пытался её уловить, она ускользала. Сегодня вот здесь — а завтра уже в другом месте. И если ошибёшься — можно задеть что-то важное, ранить. А он этого не хотел.       Взглянув на Вандербум, Джордж спокойно переспросил:       — Точно? Ничего не случилось?       — Ничего, — отрезала Рейна, по-зимнему холодно, поворачиваясь к парню лицом.       Уизли не понравился этот её взгляд. Он изменился в лице, нахмурился, и, выдержав паузу, произнёс медленно, твёрдо:       — Ты очень хорошо лжёшь.       Ведьма молча смотрела на него пару секунд, а потом резко, неожиданно ухмыльнулась:       — Я знаю.       Он приоткрыл рот, уже собираясь ответить, но вдруг под собой услышал лёгкий треск. Оба мгновенно перевели взгляд вниз, на ветку.       — Похоже, дерево всё же мёртвое, — пробормотал Уизли с деланной серьёзностью, захохотав.       Вандербум хмыкнула:       — Не может такого быть.       — Видимо, нимфа всё же…       — Дриада, — выдала Рейна, обреченно закатывая глаза.       Джордж расхохотался ещё громче, довольный тем, что вывел её из равнодушия:       — Дриада всё же покинула дерево. Умерла, предательница.       И, как настоящий подстрекатель хаоса, Уизли внезапно начал раскачиваться. Медленно, но с нарастающим азартом. Рейна вцепилась в кору прямо до боли в пальцах. Она не боялась высоты — после тех «замечательных» уроков полетов на метле ведьма уже смирилась со страхом падения. Но ветка, несмотря на свою длину и гордую, старую толщину, на деле не казалась надёжной. Она уже чуть подламывалась под её весом — а теперь на ней сидел Уизли, в два раза больше и в десять раз упрямее.       — Уизли, — выдала Рейна сдержанно, голосом, в котором звенело предупреждение. — Не раскачивайся.       — Почему? Учебный эксперимент, — ухмыльнулся тот, продолжая раскачиваться взад-вперед.       Не выдержав, Вандербум подалась вперёд и недовольно толкнула парня ладонью в грудь. Несильно, но достаточно, чтобы сбить равновесие этого неугомонного маятника на ножках.       Ветка скрипнула. Джордж качнулся назад, теряя опору — слишком резко, чтобы успеть схватиться, слишком неожиданно, чтобы устоять. Но Уизли не промах. Даже в падении он ухитрился поймать Рейну за шиворот мантии, потянул на себя — и, прежде чем она успела что-либо сказать, они полетели вниз, в пряный воздух весеннего леса, в солнечные блики, распавшиеся на части, прямиком в объятия мягкой изумрудной травы.       Падение было не то чтобы страшным, но всё равно ощутимым: короткий рывок воздуха в лёгких, шорох веток, и — мягкий, хотя и неожиданный, удар. Вандербум вздрогнула, почувствовав, как под спиной пружинит плотная, влажная от весенней росы трава. Голова её не встретила землю — на пути оказались чьи-то руки, сжимающие, подхватывающие, ловящие.       Но вот настигла тяжесть. Настоящая. Давящая. На рёбра, на живот, на грудь. Ведьма приоткрыла глаза и тут же увидела веснушки. Очень близко.       Уизли, как и в ту памятную зиму, вновь оказался сверху, распластавшись на ней с выражением лёгкого удивления, как будто сам до конца не понял, как именно они приземлились таким образом.       И, кажется, что у одной, что у второго — перед лицом возник тот самый не самый приятный, но забавный случай. Полет на метле, резкий выход из строя, первый снег, адреналиновый выброс хохота Вандербум. Он тогда резко отскочил, как будто от прикосновения обжёгся, и, пробормотав что-то невнятное, слинял под предлогом «холодно, простудимся».       Из груди Рейны вырвался тихий, почти удивлённый смех, в этот раз от подлости судьбы — мягкий, приглушённый, словно зажатый ладонью. Джордж привстал на локтях, завис над ней, и они снова, как и тогда, встретились глазами. Его вес всё ещё чувствовался — не давящий, но ощутимый. И от этого — по телу пробегала дрожь. Приятная? Нет. Страшная? Не то слово. Нервная. Ведьма ощущала каждый его выдох, каждый миллиметр движения, каждый тёплый штрих чужого тела.       Но сейчас Джордж не смеялся, а молча смотрел. Глаза цвета мёда, близко-близко, и дыхание чуть сбивчивое.       Вандербум усмехнулась, приглушённо, и легко произнесла:       — Может, ты встанешь с меня?       Уизли моргнул. Один раз. Второй. Брови сошлись на переносице — мысли, видно, начали борьбу внутри головы. Он чуть нахмурился, будто обдумывая ответ, и в итоге выдал:       — А если не… точнее… — он сбился, запутался в собственном языке, — а…       — Ладно, лежи, — выдохнула Рейна с театральным страдальческим вздохом, закатывая глаза. — Ты не такой уж и тяжёлый. Подумаешь, раздавишь, ха. Делов-то.       Ведьма прищурилась и насмешливо посмотрела тому прямо в глаза, всё ещё лежа под ним — спокойная, как сфинкс. Но Уизли знал: за этой маской кипит, скорее всего, ураган. Он уже видел, как трескается её ледяная скорлупа, когда она забывает, что играет роль.       Джордж смотрел на неё и вдруг весь остальной мир куда-то отступил. Отошёл. Испарился.       Он забыл, зачем они сюда пришли. Забыл, что должен был быть чутким, внимательным, сказать что-то важное, протянуть ниточку между ними, чтобы ей стало легче. Уизли просто смотрел на неё: на волосы, рассыпавшиеся по траве, чёрные чернила опрокинутые на траву в спешке. Кожа — бледная, почти светящаяся в тенях. Губы, искривлённые в полуулыбке. Глаза, всё ещё блестящие от смеха, но уже внимательные, чуть насторожённые. Он чувствовал её под собой — её дыхание, её тепло, едва заметное движение груди. Слишком близко. Слишком открыто. Слишком…       Она под ним. Она под его руками. Она смеётся, хоть и глухо. И не отстраняется. И вдруг всё тело будто вспоминает, как это было в прошлый раз.       Нет-нет-нет. Только не сейчас. Только не опять.       Уизли напрягся, чувствовал, как всё внимание — даже то, что должно быть рассредоточено по телу, — сосредоточилось в одном месте. Опять. Тело, проклятое тело, реагировало на её запах, на её взгляд, на её иронию. Оно не спрашивало разрешения.       Скулы напряглись, словно сжались вместе со всем внутри. Джордж сглотнул. Понял, что если сейчас не встанет — то, возможно, потеряет что-то важное.       Не девственность, нет!       Уважение, границу. Её. Потеряет её — по-настоящему, навсегда, если сделает хоть ещё один неверный шаг.       Он аккуратно, не делая резких движений, приподнялся. Медленно. И, не сказав ни слова, сел рядом на траву. Лицо его было спокойным, даже слегка насмешливым, как всегда — только взгляд напряжён, сосредоточен. На всякий случай — как самый воспитанный джентльмен на земле — он аккуратно натянул подол мантии, прикрывая пах.       Глубокий вдох. Выдох. Хватит. Всё. Спокойно.       Рейна всё ещё лежала рядом, смотря куда-то в небо. А у него внутри метался ураган. Он сидел, сгорбившись, чувствуя, как остатки жара расходятся по телу, покидают ладони, плечи, затылок. Сердце билось так, будто сбежало от погони — и всё никак не могло поверить, что уже в безопасности. Джордж глубоко вдохнул, стараясь дышать ровно. Соберись, Уизли. Не срывайся. Не убегай снова.       Он понимал: стоит сейчас встать и уйти, снова сбежав под каким-нибудь идиотским предлогом, — и между ними образуется трещина. Узкая сначала, почти незаметная. Но с каждым днём она будет расти, как в стекле — от внутреннего напряжения. И в какой-то момент стекло просто лопнет. Окончательно. А если не сбежит — образуется кое-что ещё.       Джордж провёл ладонями по лицу — коротко, почти незаметно, стирая не образы, а пот. Внутренние картинки, которые так и норовили пролезть в сознание, пусть он и приказывал себе не думать. Не чувствовать. Не замечать изгибов её тела, не вспоминать, каково это — прижаться ближе, ощутить дыхание у ключицы, касание её волос, губы, её голос, смех, тепло. Всё неуместное. Всё запретное. Всё такое живое.       Рейна такая живая — её хочется трогать, разговаривать, выводить на эмоции, наблюдая, ей хочется рассказать, что тот в курсе обо всем и что они могут… Они что-то могут? Могут ведь? Между ними что-то ведь происходит? И может происходить и дальше?       Он ведь сможет себе позволить когда-то, вот так лежа на ней, не отдалиться смущенно, а уверенней прижаться ближе? Сможет позволить себе во время объятий зарываться в её волосы носом более явственно, а не незаметно? Сможет разговаривать с ней по душам? По настоящему? С настоящей Рейной? А увидеть… её?       Сможет ведь?       Когда он вновь посмотрел в сторону, тишина вдруг стала слишком заметной. Словно та не просто повисла между ними — а села рядом, дыша в затылок. Рейна всё ещё лежала в траве, не шелохнувшись. Лицо — спокойное, глаза прикрыты. Казалось, она дремлет, как тогда, под деревом, всего пятнадцать минут назад.       Вандербум, почувствовав, что на неё смотрят, глубоко вдохнула и выдохнула, неспешно, с той же отрешённостью.       — Ничего, правда, не случилось, — проговорила та наконец, почти шёпотом. — Я просто устала.       Ведьма не смотрела на парня, когда говорила это. Только потом, повернув голову, встретилась с его взглядом. И в этом взгляде было всё, что он не мог прочитать раньше: истощение, напряжённая тишина внутри, нежелание ничего больше объяснять. Улыбки нет. Ни иронии, ни остроты. Просто Рейна. Настоящая. Живая. Уязвимая.       И вдруг Вандербум кивнула — коротко, почти незаметно. В траву рядом с собой.       Ложись.       Уизли чуть прищурился, не сразу поняв, что та имеет в виду. Слегка нахмурился, будто вглядываясь в подтекст — но не заметил ничего, кроме простого приглашения. Второй кивок, ленивый, и одно долгое моргание — мол, ну же, не заставляй повторять.       Джордж перевёл взгляд на свободное место в траве, потом снова на неё — и медленно, аккуратно, как будто боясь спугнуть сон или разорвать тонкую плёнку мира вокруг, откинулся на спину рядом с ней, чувствуя, как прохладная трава касается затылка, как тёплое солнце играет в ветвях где-то над ними, отбрасывая прерывистые тени. Его плечо почти касалось женского, но Уизли оставил между ними пол пальца расстояния — почти незаметную грань, которую она могла бы стереть сама.       Прошло несколько секунд. Тишина растеклась вокруг, как вода. Он слышал, как ветер шепчет листвой, как сверчки начинают лениво перекликаться. Где-то вдали закричала птица, и снова стало тихо.       — Я бы проспала тут лет сто, — пробормотала Рейна, всё ещё глядя в небо. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       В её голосе слышалось тепло, но и лёгкое сожаление. Джордж чуть улыбнулся и вдруг мимолетно задумался — а где она была все эти годы? Как сохранила молодость?       — Ну… час-два можно и позволить себе, — отозвался он тихо, ибо наконец догнал внутренний штиль, глядя на женский профиль.       Вандербум закрыла глаза, уголки губ едва заметно дрогнули.       — Астрономия, — устало буркнула та и хмыкнула сквозь сонную улыбку.       Джордж тихо хмыкнул, беззлобно, с крайне ленивой интонацией:       — И почему ты так печёшься об этом предмете? Он у нас даже в программе идёт как дополнительный.       Слова его разлетелись в тишину, не нарушая хрупкой ткани этого мгновения. Вандербум не сразу ответила. Она глубоко вдохнула, ныряя в собственную грудную клетку, и плавно перекатилась на бок. Подтянула колени ближе к себе, словно защищаясь от невидимого холода, и положила ладонь под щеку. Глаза её теперь были направлены на него — спокойно, открыто.       — Из-за сестры, — ответила ведьма тихо.       Джордж почувствовал, как что-то внутри слегка сдвинулось, ветер повернул флюгер, не изменив при этом погоды. Лицо разгладилось. Он чуть приподнял бровь — жест, в котором таился вопрос, но он не осмелился выговорить его вслух.       Рейна обратила взгляд к травинкам, покачивающимся в полусвете, будто искала среди них слова.       — Она очень любила звёзды. До безумия… Когтевранка, что ещё сказать? — уголки её губ дрогнули в почти невидимой улыбке, но глаза остались серьёзными. — Как угорелая носилась с Астрономией. Ещё до школы таскала отцовские телескопы на холм за домом. Каждый год на Рождество я дарила ей новый, самый навороченный, с какими-то фильтрами, регулировкой угла… — та чуть качнула головой. — Но использовала она только свой первый. Маленький, со сколом на линзе. Говорила, он показывает звёзды «по-настоящему».       На мгновение Вандербум умолкла. Джордж ждал, точно не дышал вовсе. И всё же, когда она заговорила вновь, ничто в её лице не выдало боли. Ни дрожания ресниц, ни стиснутых губ — ничего. Лишь ровный, спокойный голос, натянутый, как тонкая серебряная нить.       — Только её не нашли. Ни косточки, ни волоска. Ни пальца даже, — Рейна не моргнула. — Это моя дань уважения её искоркам в глазах.       Молчание сгустилось, словно предвечерняя майская мгла стала глубже, но солнце всё ещё светило, хоть и близилось к горизонту. Ветер теперь едва трогал листву. Уизли смотрел на ведьму, позволяя словам осесть где-то внутри.       — Ты прекрасная сестра, — произнёс тот наконец.       Вандербум хмыкнула, горько, беззвучно, с закрытыми глазами:       — Жаль, что я стала ею только после их смерти.       И вот снова — чуткость. Прекрасная, почти невидимая нить, что тянется от сердца к сердцу, если только не рвануть за неё слишком сильно. Джордж смотрел на их руки. Его ладонь лежала рядом с её — совсем рядышком, так, что дыхание могло бы сбить воображаемую пыль с её кожи.       Он вдруг понял: подходить к ней нужно было не шуткой, не выпадом, не скачком. Не закидывать на дерево и не сваливаться сверху. С ней — по-другому. С ней — как в темноте, на ощупь, медленно. Подбирать тёплое слово, как ключ, как шёлковую ленту, не слишком туго. Джордж понял это, уставившись на свои пальцы, на один особенно — мизинец. И пошёл на сближение не всей рукой, а самым кончиком, самым осторожным жестом.       Мизинец двинулся вперёд — едва, почти незаметно. Так, будто ветер качнул его, а не он сам решился. Кожа чуть скользнула по её пальцам, еле касаясь.       Рейна смотрела. Она видела, как его палец приближается. Видела и не отдёрнула руку. Она не выдохнула, не моргнула — только немного, самую малость, дрогнула. И мизинцем, сухим и хрупким, как бы случайно, коснулась его в ответ. Сначала — легко, потом — чуть увереннее.       Джордж всё понял правильно. Он не пошевелился — ни взглядом, ни телом, ни голосом. Только пальцы, только ладонь. Медленно, будто каждая клеточка ладони сначала спрашивала: «Можно?» — и только потом касалась. Следом за мизинцем мягко подались безымянные пальцы, потом средние. Их руки, будто замерзшие когда-то и вот только что оттаявшие, начали находить друг друга — неспешно, неуверенно, но уже без беспокойства и напряжения.       Рейна не смотрела на младшего близнеца Уизли — теперь она глядела только на их пальцы. Лес стал фоном. Пространство за их спинами исчезло. Осталась только ладонь Джорджа, что теперь почти полностью легла поверх её. Слов не нужно было. Воздух стал гуще. Ни один из них не дышал по-настоящему, они лишь старались не спугнуть хрупкое, только зарождающееся — как весенний росток, который вылез сквозь лёд.       Тепло передавалось через кожу. Джордж чуть сжал её пальцы — совсем чуть-чуть, легко, стократно ощущая шероховатость, мягкость подушечек. Осторожно переводя взгляд на ведьмино лицо, с первого же раза осознал — Рейна задремала, или, скорее всего, уж очень близко к этому сейчас находилась. Пальцы переплелись слегка увереннее, смыкая ладони в замок — не сильный, свободный, — пальцы Вандербум практически не смыкались.       В её пальцах чувствовалась усталость, но и нечто ещё — напряжение, сдерживаемое трепетное чувство, которого он не мог до конца разобрать. Он вглядывался в её лицо: веки опущены, дыхание ровное, тени ресниц дрожат на щеках. Словно она стояла на грани — между сном и явью, покоем и паникой, и почему-то позволила себе остаться здесь, рядом с ним.       Джордж не знал, как так получилось, что он оказался в этой точке. В этой паузе между шагами, между выборами. Может, всё это было случайностью. А может, нет. Уизли боялся даже немного пошевелиться — не из страха нарушить момент, а из странной, непривычной нежности. Казалось, что любое движение будет грубым. Мир сузился до её руки, до переплетённых пальцев. В его голове не осталось слов — только тишина и это чувство.       Он смотрел, как под светом пробившегося между листвой солнца её кожа кажется прозрачной, как играют тонкие жилки, как чуть дрожит запястье. Всё это было таким живым, настоящим, что в груди защемило. А ведь Джордж просто держит её за руку и в этом «просто» — всё. Тот осторожно повёл пальцем вниз, по мягкой дуге её запястья, едва касаясь, чтобы не потревожить ту зыбкую тишину, что нависла между ними. Провёл выше, до костяшек — и задержался там.       Рейна не шелохнулась. Казалось, она забыла о нём, забылась вовсе — или позволяла ему быть рядом, в этом редком, почти невозможном мгновении. Он же разглядывал её руку, словно видел впервые.       Удивительно тонкие пальцы. Ногти короткие, чуть неровные, с тенью прозрачной луны у основания. Несколько светлых линий — мелкие порезы от пергамента или от веток. Он провёл пальцем по её костяшкам — по чуть выступающим, осторожно отточенным временем, и подумал: «А как часто эти руки соприкасались с другими? Кого они держали — и кого отталкивали? Чьей крови они касались — и сколь часто?».       От этих мыслей его чуть повело — не от ревности, нет, а от странного, колючего ликования. Эти руки — прошли через и знали слишком многое. Большее, чем он когда-либо мог бы понять.       Ему так хотелось остаться тут на подольше, с ней, в тишине майского дня, в траве, под этим огромным и подступным деревом, но Уизли не просто слушал, а услышал, о чём говорила Рейна парой минут ранее.       — Дождик, вставай, — на грани с ласковым прошептал Джордж. — Ещё чуть-чуть и мы опоздаем на Астрономию.

***

      Хогвартс клонится к вечеру — не резкому, не стремительному, а такому, что будто сочится сквозь стены, оседает на подоконниках и собирается пылью в лучах остывающего света. Из высоких окон кабинета по Защите от тёмных искусств тонкими полосами льется закатное золото, застревая в узорах на парте и в неприбранных стопках пергамента, оставшихся от утренней работы. Тишина в комнате не давит, но настораживает: это та разновидность безмолвия, что почти слышна. В ней еле заметно потрескивает старый чернильный прибор, скребет сухой гриф когтя по деревянному полу, да шепчет что-то неразборчивое сквозняк за спиной, у двери.       Эленора сидит неподвижно. Её спина ровная, руки — сложены на коленях, как у хорошо воспитанной ученицы, взгляд — сосредоточен на профессоре. Он, в свою очередь, сидит за столом, слегка наклонившись над её письменной экзаменационной работой, после того, как битый час гонял её по кабинету и заставлял демонстрировать различные защитные заклинания. Подобранные губы, острый профиль, живой глаз, двигающийся по строчкам с цепкой, хищной внимательностью. Другой — стеклянный, пустой и магический, и всё же не менее пугающий, глядит то в окно, то в стену, за которым располагается коридор. Его молчание длится слишком долго — возможно, намеренно. Перо в его руке движется неторопливо, как нож по старому дереву. Почерк — строгий, каллиграфический, без единой кляксы.       Мунбрук почти не дышала. С каждой минутой в груди поднималось вязкое, тяжёлое чувство, словно на грудную клетку клали камень за камнем. Она старалась не смотреть на часы, хотя знала точно: до закрытия библиотеки — два часа, до заката — час, до того момента, как всё это закончится — меньше недели. Конец мая вот-вот и наступит. До поезда в Лондон, а после и в Йорк — всего несколько дней. До возвращения домой. Домой.       К нему.       Мысль об отце всегда вызывала одну и ту же реакцию — холодную, резкую. Она чувствовала этот холод под кожей, в дыхании, в пальцах, даже теперь — здесь, под лучами тёплого света. Раньше ей было страшно возвращаться домой после школы. Страшно — потому что дом был ловушкой, пряничным фасадом, за которым скрывалось всё самое пугающее и жестокое, как в первоисточниках сказок братьев Гримм. Но теперь было ещё страшнее. Потому что раньше Эленора, по крайней мере, не знала, кем является на самом деле.       Медленно, почти лениво отложив пергамент, профессор Грюм откинулся на спинку стула, его единственный глаз щёлкнул и сместился в сторону Эленоры, выискивая что-то в её лице, в её дыхании, в тишине, которую она создавала вокруг себя, точно кокон.       — Каково вам, мисс Мунбрук? — спросил Аластор и в голосе его не было ничего особенно заботливого.       Эленора вздрогнула от неожиданности, от тона, от того, что думала — он не станет разговаривать с ней, а просто и по-обычному сухо огласит оценку и отпустит Мунбрук заниматься самобичеванием наедине. Девушка вежливо, даже немного заученно, склонила голову:       — Что вы имеете в виду, Профессор?       — Вы знаете, о чём я, — отрезал он, насмешливо фыркнув.       Пальцы невольно сжались в кулак, и ногти больно впились в ладони — не физическая боль, но почти утешительная. Знакомая. Стабильная. Эленора молчала, будто надеялась, что тишина всё спишет, затрёт, заставит их двоих сделать вид, что этого вопроса не было.       — Мисс Мунбрук, — голос профессора стал резче. — Когда преподаватель задаёт вопрос, вы обязаны на него ответить.       — Страшно, — достаточно отчетливо, недолго думая, выдавила из себя Мунбрук.       Грюм хмыкнул. Этот звук показался ей похожим на щелчок капкана — резкий, уверенный. Словно он получил именно тот ответ, которого ждал. Он свернул её пергамент в трубочку, приложил сургуч и протянул:       — «Выше ожидаемого», — бросил Профессор. — Поздравляю.       Облегчение, что всё наконец-то заканчивается, пришло и застыло в вечно меланхоличных голубых глазах, но… не принесло утешения. Завершение означало возвращение. А возвращение — это боль. Эленора не хотела домой. Домой — это туда, где стены каменные, окна узкие, и от дыхания отца леденеет спина. Где половицы скрипят, как в мёртвом храме, а звуки отдаются эхом, как в гробнице. Где никто не спрашивает «как тебе», только говорят «веди себя хорошо». Где днем, поправляя на шее колоратку, улыбчиво общается с прихожанами, а холодной ночью может тихо зайти в её комнату, щелкнув дверным замком.       Мунбрук забрала пергамент и кивнула — благодарно, по привычке, чтобы не казаться уж слишком отстраненной и нерасположенной к беседе с нервирующим Профессором. Медленно поднялась из-за парты. Уже почти повернулась, чтобы уйти, когда за спиной вдруг раздалось:       — Подождите.       Мунбрук замерла. Сердце ушло в пятки, но девушка через силу заставила себя обернуться. Профессор что-то писал, медленно, сосредоточенно. Перо скребло по бумаге с напряжённой, колючей тишиной, выцарапывая на ней не слова, а приговор. Казалось, каждый вздох в классе становился слышимым, каждое движение слишком громким, даже тиканье старых часов звучало, как шаги над бездной.       — Вы просили меня подсобить вам и найти тех, кто мог бы более подробно рассказать вам и помочь с вашим недугом.       Закончив писать, изуродованный аврор в прошлом, Профессор Грюм протянул ей небольшой кусок пергамента.       — Если у вас будут проблемы, мисс Мунбрук, — пояснил тот ровным, спокойным тоном. — Обратитесь к этим людям. Они вам помогут.       Эленора моргнула:       — Проблемы?       Грюм не ответил сразу. Его глаз, живой, настоящий, уставился на неё — пронзительно, холодно, без капли участия. Второй, магический, щёлкнул влево, вправо, вверх, — будто искал что-то за её плечом. Наконец он добавил, уточняя:       — Серьёзные проблемы.       Пауза затянулась. Казалось, всё замерло: воздух, свет, даже время. И только этот клочок бумаги в девичьей руке вдруг стал тяжелее.       — Вы свободны, — произнёс профессор. — Хороших каникул.       Мунбрук медленно кивнула, параллельно разворачиваясь на выход. Бумага с адресом дрожала в руке. А за спиной, где-то во мраке кабинета, сверлил её спину магический глаз, обладатель которого видел уж слишком многое — и всё же протянул ей спасательный круг. Или ключ. Или предупреждение.       Или самую огромную ловушку и подлянку в этой жизни. Последний штрих в картине, точка в написанной главе, катализатором которой оказалась Мунбрук и, что самое ужасное, совершенно не в своей. Самозванец не мог знать наверняка, произойдет ли эта так званная «серьезная проблема», но её последствия станут прощальным подарком не для светловолосой недо-банши, а именно для «гадины», со всеми почестями.       Выходя из кабинета, Эленора так и не спрятала клочок пергамента — тот прикипел к её ладони. На нём всего одна строка — адрес. Ни имени, ни подписи, ни примечания, ни способа связи, — ни одного, ни чертовски единственного. Ни телефона, ни пароля, ни оговорки про «если что — стучи в полночь». Обычный адрес.       А если произойдёт? Серьёзная проблема. Прямо как он сказал. Словно знал, что она произойдёт. Словно не «если», а «когда». И если правда, то насколько быстро они откликнутся? Кто «они»? Сова прилетит? Портал откроется? Её просто подхватит вихрь и выбросит в безопасное место? Сколько пройдет времени после так званной «серьезной проблемы», прежде, чем ей помогут?       Пальцы машинально сжали бумагу, но не смяли её. Она не решалась. Этот клочок был и тяжёлым, и хрупким одновременно. Мунбрук спустилась вниз, в коридор, заполненный зыбким светом, пахнущим пылью, остывшей магией и побитой мраморной плиткой. На секунду ей захотелось порвать эту бумажку и выбросить в ближайшую урну. Или съесть, засунуть в рот и прожевать, чтобы от этой подачки ничего не осталось. Но пальцы так и не отпустили. Сжала её — и спрятала в карман. Пусть будет.       Она не знала, что хуже — его равнодушие или его участие. Возможно, в нём и не было сочувствия вовсе, но был жест доброй воли. И это, наверное, важнее.       Нет, Профессор Грюм не был ей приятен. Ни в первый день, ни во второй, ни даже в ту среду, когда он оскорбил четвёртую часть класса и в том числе её, сравнив их поведение с повадками трупоедов. Он был мерзкий. Занудный. Израненный, ходячий труп после дуэли, и, скорее всего, всё ещё с незажившими трещинами в рассудке. Он не был Профессором Люпином, чутким и понимающим, но и не был Локонсом, с его зубодробительной манерой говорить о себе в третьем лице и крутить локон у лица. Всё в нём было грубым, как топорно заточенный нож — зато настоящий.       Да, профессор Грюм не был хорошим человеком. Но он и не был лжецом. А в этом мире это уже достаточно много.       Её размышления, сухие, как остывший чай в кружке забытых мыслей, прервал голос — знакомый, почти комичный, слишком живой для этих мрачных коридоров:       — О, прекрасная мисс Эленора, вы оскорбляете моё существование своим грустным взглядом.       Эребус стоял, вальяжно прислонившись к колонне. Свет от витражного окна падал на его волосы, превращая их в ореол цвета старого, очень-очень темного, обугленного золота, как у ангелов с мозаики. Только ангелом он не был — слишком живая ухмылка, слишком наглый взгляд.       — Или сегодня чьё-то смертное наказание? Я думал, в Хогвартсе их отменили, — Рэгдолл скрестил руки, захихикав.       — Всё куда скучнее, — выдохнула Эленора, позволяя себе лёгкую, почти неслышную улыбку. — Я просто думала.       — Опасно, — кивнул он с глубокомысленным видом. — От этого, говорят, лоб морщится.       Эребус оттолкнулся от колонны и подошёл ближе, чуть нагнувшись, рассматривая её лицо под новым углом:       — Хотя… мне нравится, когда ты серьёзная. В такие моменты особенно напоминаешь старинный портрет. Такой… безумной виконтессы, которая тайно держит в подвале вольер с вивернами.       Закатив глаза, Эленора хихикнула, прикрыв рот рукой.       — А что? Прекрасный выбор домашних животных. Эстетично, устрашающе, мало хлопот. Ты только не говори никому, но я по секрету тебе скажу, что моя тётушка как-то проговорилась мне, что мечтает завести химеру. По сравнению с этим, виверны — домашние ящерицы.       Рэгдолл стоял близко. Почти слишком — для Мунбрук это в пределе от одного метра. Эленора вновь ощутила на себе нереальность — её шаги больше не звучат по полу, а вся сцена разворачивается где-то в ином измерении, в пьесе, где зрителей нет, кроме одного: того, кто всё равно знает финал. Её забавляло то, как Рэгдолл жонглирует интонацией, выражением лица и эмоциями.       — Ты шпионил за мной? — спросила она вдруг, уже более серьёзно.       — Что ты, я эстетствовал. Есть разница. — Эребус снова усмехнулся и постучал пальцами по перилам. — Как прошел последний экзамен?       — Как последний, — вздохнула Мунбрук, пожав плечами.       — И скоро ты… уезжаешь? — спросил Рэгдолл уже тише, между строк.       Эленора, на мгновение опустив взгляд, тяжело, почти глухо вздохнула. Настолько мрачно, что он сразу это уловил — не в словах, а в изгибе плеч, в чуть опущенном подбородке, в той долгой паузе, что не была театральной.       — Через неделю, — выдохнула та.       Эребус чуть склонил голову набок, легко, почти мимолётно коснулся её локтя — как будто бы предложил опереться, но вместо этого мягко повёл её вдоль коридора. Тени от витражей разрезали мрамор пола узкими цветными линиями, и они шли, будто ступая по витражному лабиринту.       — А если я тебя украду? — спросил он с ленивой полуулыбкой, щурясь, точно кот.       Эленора хихикнула, покачав головой:       — Украдёшь? Не получится.       — Да ну? — Эребус наигранно вздохнул, театрально заломив плечи, а потом вдруг резко перехватил её за запястье и, ловко провернув, закружил на месте. Эленора коротко вскрикнула, не от страха, а от неожиданности, и, остановившись, едва не врезалась в его грудь. — Тогда давай сбежим.       — Сбежим? — нахмурилась Мунбрук. В её голосе не было иронии, только лёгкая обеспокоенность, словно Эребус предлагал заведомо такое, за чем может стоять нечто большее, чем дурашливая реплика.       — Ага, — он кивнул, всё ещё держа её за руку. — Не знаю, как тебя, а меня дома не ждут.       Эленора замедлила шаг. Они подошли к широкой арке, за которой начинался спуск на первый этаж. Сквозь открытые двери виднелся опустевший холл — Большой зал звал учеников на ужин, и коридоры, как по мановению, опустели. На фоне этой тишины её голос прозвучал особенно ясно.       — Меня… ждут, — прошептала та, и в этих двух словах, будто в крошечной шкатулке, было припрятано уж больно щемящее чувство.       — Тогда приезжай ко мне на каникулы, — бросил Рэгдолл просто и быстро, не сдаваясь. — Я живу в Уэльсе. В столице.       Девушка удивлённо хлопнула ресницами, чуть наклонив голову:        — По твоему акценту не скажешь…       — Мы переехали туда всего лет пять назад, — Эребус расхохотался — громко, открыто, почти детски: — Все Рэгдоллы — как ливень, раскиданы по Великобритании. То тут, то там.       И взмахнул рукой, будто подбрасывал в воздух выдуманный мантовый шлейф. Они уже спустились вниз, в галерею, и вышли к внутреннему дворику, утопающему в последних лучах летнего солнца. Мрамор был ещё тёплым от дневного жара, кусты жасмина у колонн душили воздух сладостью, а в фонтане лениво плескалась вода. Птицы не пели. Никого не было.       А Эребус всё для себя решил.       Его не пугало то, кем оказалась Мунбрук. Ни её странности, ни взгляд, ни даже слухи — глупые, полупридуманные, как и всё, что цеплялось к ней за несколько лет. Банши? Пусть. Плакальщица? Ну и что? Он давно понял, что люди редко бывают теми, кем кажутся. Да и к чёрту это всё. Как бы кто её ни называл, для него она оставалась той самой Эленорой Мунбрук: неуловимой, осторожной, с меланхоличными голубыми глазами и золотистыми воздушными локонами.       Рэгдолл чувствовал её такую, какая она есть — не как все, кто спотыкался о её молчание. В ней не было манерности, игры, желания показаться лучше, а лишь приглушенная обида и небольшая зависть. С другими девушками всё было иначе. Слишком много было тех, кто, стоило ему только появиться, выпрямляли спины, закусывали губы, начинали говорить нарочито мягче, словно подыгрывали роли в спектакле о своём будущем с ним. А Мунбрук была другой. Она была собой. И она, казалось, действительно слышала его — не ушами, нет. А чем-то глубже. Тем местом, которое откликается в человеке без слов.       Он знал, знал наверняка — не потому, что долго думал, а потому что чувствовал: он не хотел, чтобы их разговоры закончились. Чтобы они закончились. Чтобы всё растворилось в коридорах, как и многое в этом несчастном Хогвартсе.       Они остановились у фонтана. Солнце косо лежало на колоннах, цепляясь за виноградные лозы и хрупкие цветы жасмина. Воздух пах пыльцой и щемящей, неспешной тоской, такой, что щиплет за нос — как перед расставанием.       — Я не хочу, чтобы наше общение прервалось, — вдруг сказал Эребус, совсем без шутки, без смешка, спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Напиши мне адрес. Я буду посылать тебе сов.       Эленора чуть опустила взгляд, почти улыбнулась уголком губ, но потом чуть заметно вздохнула:        — Не думаю, что мой отец будет рад совам…       Рэгдолл вскинул бровь, наклонился к ней ближе, словно заговорщик, и хмыкнул, прошептав:       — Тайных сов.       И Мунбрук улыбнулась. Не из вежливости, не натянуто — по-настоящему. Лицо её, вечное зеркало какой-то внутренней сдержанности, вдруг стало ясным, тёплым, простым. Её лёгкий кивок был словно знак: она позволяла ему быть рядом. Позволяла — и хотела.       Стояли они к друг дружке очень близко. Настолько, что дыхание касалось кожи. И в этой тишине, между мрамором и жасмином, между шумом воды и мягким, затихающим маем — им вдруг совсем не нужно было говорить. Эленора не отступала. Не смотрела в пол. В её глазах больше не было страха перед странными, суровыми или игривыми, (и любыми), мужчинами. Только лёгкая тревога и… ясность. Спокойствие.       Вечернее золото ложилось на юношеские щеки, касаясь ресниц. Он смотрел на неё — в упор, открыто, как будто она была не обычной девушкой в школьной форме, а редким явлением природы, что вот-вот исчезнет за поворотом времени.       Спустя затянувшееся молчание, наполненное вечерним светом и непроговорёнными словами, Эребус чуть качнул головой и хмыкнул, с той самой полуулыбкой, которая рождалась где-то глубоко, между скулами и сердцем:       — Или… всё же… сбежим?       Его голос был негромким, тёплым, едва дрогнувшим — не он сам говорил, а ветер подслушал мечту и подкинул её в чужое ухо. Эленора не отвела взгляда. Лишь брови её изогнулись чуть печальнее, чем хотелось бы, а в уголках глаз мелькнуло то самое чувство, которое не озвучивают: тоска по невозможному. Она шепнула в ответ — так, что даже воздух не сразу донёс её слова:       — Мне бы хотелось… сбежать.       Дыхание вдруг стало тягучим. Мир застывал, не решался пошевелиться. Эленора чувствовала, как лицо заливает жар. Не пунцовым, не вспышкой — ровным, растекающимся теплом. А Эребус смотрел на неё. Не как парень на девчонку, а как человек, который ждал именно этого мгновения, возможно, всё время — сам того не зная. Улыбнулся снова. Без привычной лукавости, без храброй гримасы — мягко, по-доброму, спокойно. Выдержал эту немыслимую, полную электричества паузу и спросил:       — Я могу тебя поцеловать?       Он чуть опустил голову, но не приблизился.       — Не на прощание, конечно, просто… — Рэгдолл не договорил. И не нужно было.       Эленора сглотнула. Сделала крошечный, почти незаметный шаг назад, словно сдерживала не его — себя. Она боялась. Очень. Тревога жила в каждом движении её плеч, в том, как дрожали пальцы у подола, как взгляд метнулся в сторону, будто отступая в лабиринт привычного одиночества и страха.       Но… рядом с ним, с этим скандальным Эребусом Рэгдоллом, чья жизнь была сплошным вызовом и шрамом, она впервые не боялась так, как раньше. Этот страх не был об угрозе. Он был о новом дне. О доверии.       И Мунбрук кивнула. Осторожно, стесняясь собственного согласия. Ладони Эребуса медленно, как будто боясь спугнуть, коснулись её щёк. Большие, горячие руки с изящными, аристократическими пальцами — не грубые, не властные, а бережные. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было желания — только молчаливая просьба: «разреши мне быть рядом».       Рэгдолл опустился к её губам. Медленно, сдержанно, почти благоговейно — приближался не к человеку, а к чему-то священному. И в этом движении не было ни капли спешки, ни капли бравады, ни игры. Только лёгкий наклон головы, и чуть дрожащие ресницы, и руки, всё ещё на её щеках, лёгкие, как весенний туман. Он ждал, слушал её дыхание, прислушивался к её сердцу — можно ли, позволено ли, готова ли.       И Эленора… ответила. Осторожно, несмело. Губы её дрогнули в ответном движении, не как в кино, не как в книгах, где поцелуи шумны и сладострастны, а так, как бывает в первый раз — трепетно, боязливо и всё же… с доверием. С хрупкой, тонкой, но решительной надеждой. Она позволяла себе быть хранимой, позволяла себе чувствовать.       И тогда всё вокруг замерло. Исчезли мраморные стены, поблёскивающие в закатном свете. Исчез жасмин, расцветающий в воздухе. Исчезал даже шум воды, глухо падающей где-то внизу. Всё исчезало — кроме дыхания, пересекающегося между ними. Кроме тепла, которое медленно, мягко расползалось от соприкосновения губ, словно солнце сквозь плотные облака.       Это был не прощальный поцелуй. И не торжественный. Впервые за долгое время Эленора не думала ни о том, кем она должна быть, ни о том, что будет потом. В этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего — только этот миг, где она стояла с закрытыми глазами, отвечая на прикосновение того, кто оказался для неё не шумным шалопаем, а кем-то гораздо большим. Тихим, но сильным. Невозмутимым — и рядом.       Он не торопил. Не жадничал. Он был с ней — в этой ясной, звенящей тишине, где всё становилось вдруг… правильным.       А вот неправильные смотрели на сие действо со стороны, спрятавшись за колонной.       В этом же внутреннем дворике, между белыми плитами, за одной из колон, с трудом вмещающей троих, вжималось трио «Разные и Несчастная». Вернее — два рыжих вихря и одна чёрное грозовое небо. Ещё секунду назад они бегом срезали путь к ужину после задержки на Астрономии, когда перед ними вдруг, как в театре теней, вспыхнула сцена: Эребус и Эленора — медленно, неотвратимо — и вот их губы соприкоснулись.       Рейна действовала молниеносно. Не разобрав, что именно она чувствует, та вцепилась в воротник одного близнеца, схватила за запястье второго и рванула их за ближайшую колонну, сплетающуюся с вьющимися лозами. Движения были бесшумны, но категоричны, как удар по тормозам. В следующую секунду оба Уизли оказались по бокам от неё, прижаты к прохладному мрамору, с ладонями Рейны на ртах. Она крепко держала обоих, будто защищая мир от чего-то нецензурного, что те могли выдать от избытка эмоций.       Лица близнецов были разом побелевшие от удивления и налившиеся краской сдерживаемого хихиканья. Джордж, едва скосив взгляд на брата, замер — в глазах у него читался полный шок и неосознанное восхищение. Фред судорожно выдохнул носом, но тут же подавился звуком, потому что Рейна, нахмурившись, сильнее прижала ему ладонь к губам.       Вандербум тоже замерла. И хоть стояла между ними, взгляд её был прикован исключительно к сцене за колонной. Казалось, у неё самой перехватило дыхание. В этом взгляде — не злость, не ехидство и даже не удивление… а что-то гораздо тоньше. Что-то, что она ещё не успела распознать. Её глаза, вечно скрытые полунасмешкой или холодом, впервые были так широко распахнуты. Тихая, напряжённая тишина торчала между ними, как натянутая струна.       — Мерлин, — беззвучно прошептал Фред сквозь её пальцы, — они же…       — Цыц, — шепнула Рейна одними губами, не отрывая взгляда. Даже сама не заметила, что пальцы сжала крепче.       А на другой стороне, в самом центре дворика, под тёплым светом заката, две фигуры по-прежнему стояли рядом. Как будто весь замок исчез. Как будто они остались вдвоём в дворике, полного воздуха и молчаливого согласия.       Вандербум медленно и угрожающе отняла руки от хихикающих ртов, кивнув в противоположную сторону. Троица поползла вдоль колонн — медленно, на цыпочках, как заговорщики. Каждый шорох казался громом. Фред то и дело оглядывался. Джордж, краем глаза следивший за Рейной, вдруг заметил, что она… улыбается. Почти незаметно, но очень и очень довольно.       — Никому, — бросила ведьма им шёпотом, когда они наконец выскользнули за пределы видимости.       — Клятву кровью подписать? — хихикнул Джордж и расплылся в кривой, виноватой ухмылке.       Рейна покачала головой и, не сдержавшись, усмехнулась в ответ.       За их спинами, в самом сердце внутреннего дворика, два человечка всё ещё стояли близко друг к другу. Невесомо, искренне. Так, как будто весь остальной мир — это только декорации к той правде, которую они, наконец, решились произнести без слов.

***

      — Вандербум, — раздалось от Фреда сбоку, с лёгкой, беззлобной ленцой. — Что делаешь в июле?       Рейна не подняла головы, впиваясь глазами в конспект.       — Чего?       — Ничего, — усмехнулся Джордж, фыркая. — Мы бронируем тебя на лето.       — Да, — подхватил Фред, откинувшись, как обычно, непринуждённо. — Приезжай в Нору.       Конец мая в Хогвартсе пах чем-то щемящим и тёплым — палёной бумагой, гарью с пергамента, летней свободой, которая вот-вот ударит в голову. Тридцатое число. Вечер. За окнами Большого зала солнце цедилось сквозь витражи, садясь на плечи, на волосы, на скатерти, окрашивая всё в мягкое золото. Где-то гудели совы, лениво и сыто, где-то гремели последние тарелки. Многие уже разбрелись — кто по факультетским башням, кто на прогулку, а кто просто валял дурака у каминов или упрямо склонил голову над столом.       На гриффиндорском конце стола Рейна склонилась над пергаментом. Её резкий, но чёткий почерк — строчка за строчкой — складывался в конспект по заклинаниям. Она писала по памяти, не отвлекаясь даже на разговоры рядом, ну, до этого момента. Конспект был больше, чем просто подготовка к Ж.А.Б.А. — он был её якорем. Всё распланировано: в понедельник — Заклинания и ЗОТИ, вторник — Трансфигурация и Астрономия, среда — Зельеварение, четверг — История магии и Травология…       — Чего? — ещё раз переспросила Вандербум, отрывая глаза от множественных закорючек.       И тут — как по команде, с вихрем какого-то присущего им внутреннего безрассудства — к ним подсаживаются Эребус и Эленора. Рэгдолл едва не плюхается на скамью, с ленцой откидывая кудри со лба. Его взгляд выхватывает суть разговора, и он мгновенно в него врывается:       — Не думаю, что после такого долгого отсутствия в магазине мой милый братец её отпустит, — лениво протягивает он, даже не глядя на Рейну, а обращаясь к близнецам. — Она в рабстве.       Рейна закатывает глаза с грацией и давно отработанным рефлексом. Фред и Джордж синхронно приподнимают брови — не театрально, а с той особенной выразительностью, которой владеют только они. Их глаза бегают от Эребуса к Эленоре, туда и обратно, пока губы начинают медленно растягиваться в одинаково хитрые ухмылки.       Улыбки, которые что-то знают. Что-то видели.       Эребус это замечает. Он молча вскидывает бровь, но Рейна, ловко почувствовав надвигающуюся неловкость, прерывает напряжённую паузу — резким движением захлопывает тетрадь и с глухим звуком опускает её в сумку.       Близнецы, почти не сговариваясь, тут же наклоняются друг к другу, перешёптываются быстро, как часы, чей механизм подчинён одной пружине. Лица их всё ещё сияют тем самым безмолвным озорством.       — Гм-хм! — Вандербум шумно прочищает горло, подобно профессору, что поймал студентов за гобеленном в ночи. Щурится, предупреждая близнецов одним лишь взглядом.       Уизли вытягиваются, как первокурсники, уличённые в проделке. Рэгдолл, наблюдая за этой мини-сценой, фыркнул, но на этот раз — сдержанно.       — Завтра утром уезжаешь? — вздыхая, ведьма оборачивается к Мунбрук.       — Да, — Эленора слабо кивает. — В семь.       Голос у неё тише, чем обычно, и губы поджаты так, словно каждое слово приходится выжимать. Джордж кидает на неё короткий взгляд — отмечает этот нюанс — и сразу же снова переводит его на Рейну. Но Эленора, немного оживившись, задаёт встречный вопрос:       — А как твоя подготовка к Ж.А.Б.А.? Какие дисциплины будешь сдавать?       Рейна вздыхает. Смотрит на сумку — портал в бесконечную муку.       — Все, — коротко отвечает та.       — Все? — с удивлением переспрашивает Мунбрук.       — Все?! — в унисон подхватывают близнецы.       Вандербум вздрагивает, будто от звона церковных колоколов прямо над ухом, и хмурится.       — Все основные, — отчеканивает она хмурясь, а после переводит взгляд на Эребуса, подпирая подбородок кулаком. — Так ты действительно считаешь, что работа с Гипносом — это рабство?       — Конечно, — Рэгдолл насмешливо фыркает. — Я бы вообще побоялся работать в одном помещении с провидцем. Мало ли.       — Ты бы просто побоялся работать, а особенно с ним, — отрезает Рейна, скрещивая руки на груди. — И он не провидец.       — Он умеет предсказывать будущее, — упрямо тянет Эребус, нахмурившись.       — Глупое будущее, — парирует ведьма, не моргнув.       — Ты так думаешь, потому что он рассказывает вам только о самом глупом. Или… потому что не веришь в предсказания.       Её брови взмывают вверх, на лице ведьмином появляется почти вызов. Они замирают в этом столкновении взглядов, как шахматисты над доской в середине партии.       Фред и Джордж тихо переглядываются, Эленора прикрывает рот рукой, словно прячет улыбку, но её глаза — внимательные, тёплые — перебегают от одной к другому. В этой перепалке было нечто… обыденное. Тёплое. Почти домашнее. Уж очень семейное.       Тонкие лучи солнца уже стекают с витражей, превращаясь в ленивые полосы на каменном полу. В Большом зале становится тише. Мир вокруг будто готовился выдохнуть — к последним дням весны, к экзаменам, к расставаниям и встречам.       Рейна резко разворачивается к Эленоре:       — На какой балл ты сдала экзамен по Прорицанию?       — На… отлично… А… что? — застигнутая врасплох внезапным вопросом, отвечает Мунбрук.       Вандербум невозмутимо протягивает руку ладонью вверх:       — Погадай мне.       Это заявление, совершенно неожиданное, как и всё, что изредка делала Рейна, вызывает взрыв хохота: Фред с Джорджем синхронно прыскают, будто ждали чего угодно, но только не этого. Эребус, сидевший с полуприкрытыми глазами, лениво вскидывает бровь и криво усмехается. Эленора же, всё ещё ошеломлённая, с удивлением смотрит на протянутую ладонь:       — Но хиромантия… ну, это же сложно… Я не уверена, что по ладони можно что-то толковое сказать.       — Меня будущее не особо интересует, — хмыкает ведьма, взгляд её спокойный, даже скучающий. — Просто скажи, что там.       Эребус тут же вставляет своё, не поднимая взгляда:       — Учитывая, насколько ты слаба в Прорицании, Эленора может наплести тебе что угодно, и ты поверишь.       — Зато ты с Прорицанием на ты, верно? — тут же парирует Рейна, но голос её звучит почти рассеянно: всё внимание — на Эленоре.       Та, поколебавшись, осторожно берёт ладонь в пальцы, как нечто хрупкое и непонятное.       — Ну… — начинает Мунбрук, разглядывая линии. — У тебя… очень длинная линия жизни…       И вдруг происходит нечто странное, почти абсурдное в своей точности — будто оркестр, сыгравший один несогласованный, но всё же идеально синхронный аккорд — Эребус и Джордж фыркают.       Это даже не настоящий смех — скорее, еле заметный выдох сквозь нос, реакция на что-то одновременно ироничное, и чересчур очевидное. И в следующую долю секунды оба замирают. Головы поворачиваются почти одновременно. Взгляды сталкиваются, точно искры.       Эребус смотрит остро — с холодной, цепкой внимательностью. Его глаза, полные насмешки, вдруг становятся тяжёлыми, прищуренными, напряжёнными. Он не улыбается. Он считывает. Проверяет. Джордж чуть дергает бровью, в его взгляде — то ли мимолётная тень, то ли отблеск мысли. Не испуг, не растерянность. Нет. Это мгновенная перетасовка карт.       Что-то промелькнуло между ними — коротко, тихо, но ощутимо. Джордж понял: Эребус точно знает. Эребус раскусил: Джордж понял, что он знает, а значит, ох, любимая тавтология, что Уизли точно знает один из многочисленных секретов Вандербум и самый важный.       Рейна же этого, кажется, не замечает.       — Мило, — сжимает ведьма губы, глядя на Мунбрук. — Что-то ещё?       Эленора мнётся, покусывая губу, разглядывая пересечения линий, точно пытается угадать, не ошиблась ли она, даже не начав:       — Эм… тут… ну… я не уверена… Трое или четверо…?       Вандербум медленно поднимает голову, забирая руку назад, почти незаметно, но в каждом её движении — колючая настороженность:       — Кого это там… трое или четверо?       Фред, запивший свое молчание в этот момент яблочным соком, давится — с сокрушительным шипением. Он захлёбывается, хохочет и кашляет, отпихивая стакан как виновника преступления. Смеётся он не из вежливости и не из озорства — смех вырывается из него, как солнечный луч сквозь трещину: искренний, удивлённый и совершенно неуместный.       Джордж хмурится, Эребус прищуривается.       — Ну ты даёшь, Элли, — сдавленно выдыхает Фред, утирая рот. — Трое или четверо… Надеюсь, ты про…       — Не называй её так, — фыркает Эребус, скосив взгляд в сторону старшего близнеца Уизли.       — А что, герой-любовничек завидует? — моментально переключается Фред, язвительно протягивая.       Рейна закатила глаза и с нажимом выдохнула, как обычно — сдержанно, холодно, но не без той упрямой нотки, что появлялась всякий раз, когда она пыталась скрыть раздражение. Эленора, не заметив или сделав вид, что не заметила этого, медленно провела пальцем по подбородку, всматриваясь в воздух так, словно за тонким слоем реальности скрывался ответ.       — Но почему там так непонятно?.. — пробормотала та, задумчиво щурясь.        — Где? — лениво уточнила Рейна, повернув к ней голову.       Джордж, сидевший рядом, уловил движение и тоже взглянул на Мунбрук, пока на заднем плане Фред и Эребус спорили, всё ещё обмениваясь колкостями, как воробьи на проводе, кто громче, язвительнее и обиднее.       — Там, — Эленора ткнула пальцем куда-то в пустоту между собой и небом. — Резкая линия, как будто прерванная. Может… — она замялась, словно сама испугалась собственной догадки. — О, Господи. Может, мертворождё…       Но договорить Мунбрук не успела. Вандербум беззвучно придвинулась ближе и в следующую секунду поднесла к губам подруги указательный палец, легко затыкая. Жест не был грубым — скорее, в нём сквозила какая-то молчаливая ярость, а может и мимолетный испуг.       — Я же сказала, — тихо и отчётливо произнесла ведьма, — что мне неинтересно будущее.       Пауза. Лёгкий поворот головы.        — Хотя…       Её взгляд вновь падает на Эленору. В нём всё ещё тлеет раздражение, но уже без прежнего холода.       — А можно узнать, как я умру?       И в этот миг всё стихло. Как будто кто-то одним взмахом вырубил всё волшебство — Фред застыл с приоткрытым ртом, Эребус замолчал, не договорив очередную колкость. Даже лёгкий сквозняк, гулявший меж столов, казался вдруг слишком громким. Все повернулись к ней.       Эленора не ответила сразу. Её лицо стало чуть бледнее, пальцы чуть сильнее сжали край мантии. Этот вопрос что-то вскрыл, будто оттянул покров с чего-то, чего она сама старалась не видеть. Неловко откашлявшись, та сунула руку в карман мантии, порывшись там с лёгкой суетой.       — По ладони… — пробормотала Мунбрук. — По ладони — нельзя. Но…       Нащупав, девушка вытащила оттуда небольшую, потрёпанную временем, но хранящую пугающее достоинство колоду. Узоры на ней шевелились при свете левитирующей свечи, а приглядевшись, можно было увидеть девочку с кукольным лицом и пустыми глазами. Таро Николетты Чекколи.       Нашла, черт возьми, где достать и при ком.       Рейна замирает. А через секунду — словно пробуждается от забвения. Её взгляд становится тяжёлым, почти обжигающим, полным невысказанного. Эленора встречается с ним и тут же отводит глаза, но в её лице читается: она всё поняла. Поняла, что держит в руках нечто опасное. Поняла, что это может вызвать вопросы. И, главное, что Рейна — не из тех, кто допустит даже тень внимания к себе или, теперь уж, к самой Мунбрук.       — Мне её… подарили, — быстро произнесла Эленора, будто заранее репетировала эту версию. — Очень странная колода. Она сама предсказывает будущее.       — Сама? — тут же переспросили Фред и Джордж почти в унисон. Их интонации были разными — один с детским удивлением, второй с лёгким подозрением.       Вандербум, заметив, как легко соседка выкрутилась, облегчённо выдохнула — еле заметно, как если бы расправила плечи.       — Да. Просто вытягиваешь одну карту, — кивнула Эленора, пряча колоду в ладонях. — И она сама отвечает на вопрос.       Повернулась к Рейне, Мунбрук взглянула на ту осторожно, прощупывая рыхлую почву:       — Но… почему именно про смерть?       Эребус хмыкнул, отбросив прядь с лица:       — Чтобы убедить себя, что всё это — туфта. Уж поверь, так и будет.       Вот только смотря на детище и частичку души Николетты в руках Мунбрук, Вандербум и подавно так не думала. В силу Чекколи ведьма верила без пререканий. И если загадочный Гипнос Рэгдолл предсказывал, и правда, только глупое и ненужное никому будущее, то этот инструмент в руках Эленоры…       Недолго думая, Вандербум повела плечом, наклонившись к колоде и прошептала:       — Как я умру?       А потом, не спрашивая разрешения, левой рукой сдвинула к себе карты, вытягивая случайную. Свинцовые глаза с интересом впились в серебряные буквы, выступающие на темном фоне. Рейна решила сразу же прочитать вслух:       — Когда колокольчики зазвенят трижды, Хаос поглотит твоё сознание полностью.       Рейна молча перечитывала надпись ещё раз, и ещё, и ещё — губы чуть поджались в раздумье, словно ведьма вслушивалась не только в слова, а и в то, что пряталось между строк. Зал замер. Все — Эребус, Эленора, оба близнеца — будто невзначай, но пристально следили за ней в ожидании приговора.       Прошла секунда. Другая. Затем, внезапно, Вандербум хихикнула. Тихо, сдержанно, по-детски. Легко качнула головой и вернула карту Мунбрук, словно отбросив всё прочитанное в сторону:       — Туфта.       — Я же говорил, — с облегчением протянул Рэгдолл, откидываясь назад, словно после долгого напряжения наконец смог вдохнуть полной грудью.       Фред задумчиво закинул руки за голову и пробормотал:       — Может, это метафора какая-нибудь?.. Или ребус? — он замолчал, сам не поверив в свои догадки. — К этой колоде есть инструкция?       Эленора, чуть прикусив губу, вернула карту в колоду, но задумавшись, на секунду замерла. Подняв глаза, меланхоличный взгляд уставился на Рейну и, та почти неуловимо, протянула ту самую колоду ей, шепча глухо, чтобы не слышали другие:       — Я хотела отдать её тебе… Мне кажется, тебе она будет полезнее.       Рейна не спросила зачем. Не поблагодарила. Просто кивнула, коротко и ясно, и без лишних слов убрала колоду в свою сумку. Как будто, так и было задумано с самого начала. Ещё бы — встретив Персу на своем пути, Вандербум сможет нехило над ней поиздеваться.       Один лишь Джордж не шелохнулся.       Уизли сидел, не моргая — весь зал рассыпался на пятна света и голосов, и осталась только спина Вандербум. И вот эта надпись. Эти чёртовы слова. Все вокруг уже выдохнули, посмеялись, переглянулись, а ему — не смешно. Совсем. Внутри него сгустилась глухая, липкая тревога, которая никуда не исчезла, даже когда студентов стали мягко выгонять из зала, напоминая, что пора расходиться по гостиным.       Он не мог перестать думать об этом. Не мог перестать сверлить её взглядом, в который раз прокручивая всё в голове.       Вечер неумолимо подходил к концу.       Толпа потянулась к выходу. Гриффиндорцы с шармбатонцем двинулись вверх по лестницам, переговариваясь, кто-то зевал, кто-то обсуждал пророчество, забывая его тут же. Эребус и Эленора остались позади, позволив себе немного замедлиться. Быть может, это их последняя встреча перед долгой разлукой. А может — нет.       Когда Рейна проснулась утром тридцать первого мая, комната встретила её непривычной тишиной. Сердце слегка кольнуло — тишина была особенной, глубокой, обволакивающей. Ведьма не сразу поняла, что именно изменилось. Протёрла глаза, села на кровати и уставилась в пустую, аккуратно застеленную постель слева от себя. На комоде не было ни рассыпавшихся карандашей, ни засушенной лаванды, ни криво лежащего письма, которое Эленора так и не отправила.       Её не было.       Её вещей — тоже.       Шкаф приоткрыт, пуст. Книги на подоконнике — одна.       Вандербум встала молча, взглянув на дремлющую с края кровати белоснежную кошку. Пальцы сами собой полезли в спутанные волосы, провели сквозь них с тихим щелчком, вырывая пару прядей. Расчесывать себя не хотелось. Всё тело чувствовалось тяжёлым, как будто за ночь кто-то прибил её к кровати невидимыми гвоздями. Она пошла по комнате, проводя ладонью по покрывалу, по пустой деревянной тумбочке, где стояли свечи. Потом взгляд упал на окно.       Оно было открыто.       Тюль подрагивал — в щель врывался свежий, почти летний воздух, пахнущий дождём и пеплом. Рейна нахмурилась. Она вроде бы не открывала окно перед сном. Может, его открыла перед отъездом Мунбрук?       На миг ведьма отвернулась, чтобы натянуть легкий кардиган с кресла, но тут же обернулась обратно — в комнате что-то резко изменилось. Где-то за спиной — еле слышное ф-р-р-р, точно тонкие крылья ударили по воздуху. Вандербум резко развернулась.       Никого. Никакой совы. Ни звука. Только всё тот же подрагивающий тюль.       Но на подоконнике стояла коробочка.       Рейна подошла ближе. Коробочка выглядела безобидной — простой светлый картон, немного поблёскивающий в лучах холодного, утреннего солнца. Она замерла перед ней, не касаясь, не дыша, только глядя. Почерк на верхней стороне был аккуратным, почти каллиграфическим. Ни кляксы, ни смазанной чернил капли. Ни одной лишней черты.       На коробке не было привычной формы адреса. Только получатель:

Рейна Вандербум, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс, башня Гриффиндора, около окна.

      Никакого отправителя. Но то, что привлекло внимание — что напрягло до мурашек — это печать на бумаге, заставившая сделать резкий шаг назад.

ООО «Международная служба доставки и магических посланий», филиал №11, экспресс-отдел «Гермес».