Глава 24, в которой мир стоит на месте, хотя, по всему, он обязан был перевернуться.

      Оставь надежду, всяк сюда входящий. Надежда — последняя из чувств, которую человек отпускает. Даже в час смерти, даже у самых дверей бездны, она может дрожать в груди, подобно теплой искре. Она глупа, слепа и упряма, словно дитя. И именно потому — опасна. Потому что порой не даёт смириться, когда смирение — единственный способ выжить. Надежда — опасная штука. Эта проклятая может свести человека с ума.       Но здесь, в месте, где стены пропитаны отчаянием, а время не движется — она становится кощунством. Излишеством. Ядом. Здесь, где всё уже свершилось и обратного пути нет, надежда — это лишь нож в живот, который ты вонзаешь сам себе, снова и снова, в тщетной попытке поверить, что можно ещё что-то изменить.       «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — как казалось Вандербум, именно эту фразу нужно было высечь на гербе Хогвартса вместо знаменитого: «Никогда не щекочи спящего дракона». И, ведьма может с долей иронии и называла эту школу и всё с ней происходящее в её стенах, Адом, но предположить, что пекло начнет прогрессировать, могла и заранее.       Хогвартс застыл — и одновременно вибрировал в лихорадке последних дней. Коридоры теперь были не местом для шалостей и склок, а военным полем сражений за высшие баллы. Сверху вниз и снизу вверх сновали ученики. На первых этажах — младшие курсы, шепчущиеся о теории заклинаний. На верхних — старшекурсники с лицами, белее крыльев полярных сов. На седьмом этаже, у портрета Полной Дамы, частенько слышалось рыдание или злобный скрежет зубов.       А ведь впереди был ещё финал Турнира Трёх Волшебников. Подготовка к нему пульсировала в замке как тревожный нерв: профессора нервничали, Дамблдор был всё чаще замечен в тени башен, студенты спорили, чей чемпион всё-таки победит, поле для квиддича переделали в страшненький и пугающий лабиринт, и только Призрачная Леди парила по коридорам с непроницаемым выражением, нагоняя на студентов ужас.       Но для Рейны первая неделя июня прошла иначе.       Не было ни минуты, чтобы подумать — не то, чтобы вспомнить, что у неё под кроватью, в дальнем углу, среди старых томов и коробки с перьями, пылится запечатанная посылка. Её прислали ещё в конце мая, но Вандербум не нашла в себе сил даже прикоснуться к коробке. Только беглый взгляд на тиснёную печать заставил её отпрянуть, словно завидев в пыльном шкафу боггарта:

ООО «Международная служба доставки и магических посланий», филиал №11, экспресс-отдел «Гермес».

      В то утро ведьма долго сидела на кровати, глядя на коробку, прежде чем решительно запихнула её подальше. И с тех пор старалась не думать об этом. Почти получалось — каждый вечер, возвращаясь в спальню, она чувствовала, как воздух в комнате меняется.       Но июнь не оставлял времени на личные тревоги. Если бы в середине недели у Вандербум спросили бы, что такое сфера, то та бы первые минуты три непонятливо смотрела на собеседника, хлопая ресницами, не понимая, что тот имеет в виду.       Экзамены Ж.А.Б.А. стали для неё не испытанием, а азартной, практически карточной, зависимостью. Она сдавала один за другим — Защиту от тёмных искусств, Чары, Зельеварение — так, будто от этого зависела её свобода, а может быть, и нечто большее. Когда уехала Эленора, как бы Рейна не старалась в себе это подавить — стало неимоверно тоскливо. Больше не было соседки, разнюхивающей про её прошлое — Мунбрук уехала спокойно, узнав всё то, что ей было так нужно и ведьма, пока что, больше не ощущала надвигающейся тревоги. Время словно обернулось вспять, да настолько, что не просто перенесла Вандербум в начало учебного года, а к своим давно забытым, настоящим школьным будням.       Но настоящим триумфом оказалась астрономия.       Вандербум, гонимая лишь ностальгией, поднялась на вершину башни и в течении нескольких часов размахивала пером, рисуя звёздные проекции и чертя траектории, словно её душа сама вращалась среди планет.       История магии и травология, конечно, подкачали. Не то чтобы сильно — просто без фанатизма. Твёрдая высокая оценка, не блестящая. Но Рейна никогда не стремилась к отличию. Её интересовало другое — момент. Тот тонкий вкус превосходства, что поднимается к нёбу, словно пар от чая в тишине библиотеки. Это приносило ей удовольствие. Азарт. Приятное чувство правильного хода в сложной партии, хоть и в шахматы, она и правда, никогда не умела играть.       И потому, когда в пятницу вечером, в конце первой недели июня, Рейна вышла из учительской с небольшой стопкой пергаментов и холодным сквозняком в волосах, та чувствовала себя так, будто только что выиграла шахматный матч у самой судьбы, играя за черных.       Во вторую неделю июня замок дышал для Вандербум мягкой ленцой. Солнце, словно желая отпраздновать окончание самого тяжёлого этапа учебного года, начинало садиться всё позже, заливая поляны и высокие шпили тёплым, медовым светом. Ученики бродили по территории Хогвартса практически освобожденные — в мешковатых мантиях, не спеша, переговариваясь вполголоса, словно боялись потревожить это хрупкое ощущение облегчения и того, что для них ещё пару недель — и всё позади.       Рейна шла в лучах этого солнца так, будто их ещё нужно заслужить. Её шаги были размеренны, взгляд чуть отрешённый — но в этой отрешённости, как ни странно, было больше жизни, чем за весь прошедший месяц. За плечами — раскрытие своей личности, Лабиринт и Фавн, бесполезные поиски, новые друзья, самозванец и Пожиратели Смерти, а так же экзамены, уехавшая Мунбрук, пустые коридоры общежития, тревожные утренние часы, когда она в одиночестве бродила по комнате, кидая взгляды на кровать, в то время как остальные спали или болтали. Всё позади. И в тишине, которая пришла на смену гонке, оказалось гораздо больше тревоги, чем она ожидала.       Близнецы появились так же внезапно, как июньский дождь — без предупреждения, с напором, который невозможно было игнорировать. Конечно, сперва они не могли удержаться от шуточек. Подкрадывались сзади, с важным видом шептали на ухо:       — Осторожно, Вандербум, ты забыла указать точную траекторию кометы Фаэтон в 1647 году, — и делали вид, что разочарованы её академическим падением, отмахиваясь от того, что пять из семи предметов та сдала на высшие баллы.       Но за смехом пряталось другое. Джордж, наблюдая, как Рейна прячет усталость за ироничной гримасой, чувствовал, как внутри у него всё сжимается. Та самая карта Таро с предсказанием и зловещими колокольчиками всё ещё будоражила его сознание похлеще, чем сама Вандербум и её суть. Он не знал, что значит это глупое предсказание и пытался найти мимолетный намек на ответ, перечитывая дневник в потрепанной фиолетовой обложке. Но Уизли знал, что сейчас нельзя оставлять Рейну одну. Не в этот короткий миг между бурей и новой бурей. Пусть она думает, что они просто дурачатся — ему было достаточно, чтобы ведьма больше не отстранялась.       И они начали вытягивать её. Не силой — хитростью, шуткой, небрежной фразой, словно мимоходом. То пригласив посмотреть на экспериментальный дымок без запаха (который всё же вонял горелой лавандой), то предложив помочь в составлении этикетки для новой партии их жевательных пастилок, уговаривая мелким текстом подписать: «Ответственности за причинённый ущерб не несём». Близнецы Уизли открывали и продолжают открывать перед Вандербум свою странную, хаотичную, но чертовски живую вселенную.       Поляна у замка стала их лабораторией, ибо в комнату близнецов, те, всё же, решили все втроем не заходить — на трио «Разные и Несчастная» всё ещё смотрели, извращенно хихикая. Подальше от всех — там, где трава выше колен, а ветер шумит в листьях, не мешая работать. Они расстилали одеяло, вытаскивали свои котелки, пузырьки, пергаменты, и работали. Не как ученики — как изобретатели. Близнецы склонившиеся над дымящимися зельями, с растрёпанными волосами и грязными пальцами, выглядели как художники, влюблённые в процесс. И Рейна, впервые наблюдая это, поняла: у них азарт — похлеще её. Они не учились, не заучивали, не зубрили. Они творили.       И в этом было их сказочное богатство — во времени, в молодости и амбициях.       Ведьма больше не донимала их, как строгая мамочка, нарекающая на учебе. Не заставляла готовиться к экзаменам. Вандербум садилась рядом, клала подбородок на ладони, и смотрела, как Джордж морщит лоб, смешивая два раствора, как Фред водит пером по бумаге, записывая что-то важное, а потом тут же перечёркивает — и начинает заново. Иногда ей тоже давали задание: что-то помешать, посчитать, проверить и та не возражала. Это было успокаивающе. Абсурдно, странно, совершенно не вписывалось в её изначальный план по возвращению в Хогвартс, но Рейна сидела, кивала и оставалась.       Иногда Джордж, не отрываясь от работы, кидал ей короткий взгляд. Она молчала, он молчал в ответ.       Когда в конце третьей недели июня преподаватели вывесили результаты экзаменов, никто не был особенно удивлён. Ну, кроме, возможно, самих преподавателей — впрочем, они уже давно поняли, что с близнецами Уизли лучше не спорить, не сравнивать и не пытаться предугадать. Уизли, весело размахивая листами с пометкой «удовлетворительно» по каждому предмету, гордо заявили, что это, безусловно, триумф. Они пережили. Они сдали. И даже не были отчислены. Разве это не волшебство?       К тому моменту комната стала ощущаться как чулан. Без Мунбрук, уехавшей к отцу сразу в конце мая, и без Никки — та вернулась домой, в Лондон, к Гипносу, не выдержав его ворчливого нытья в письмах о «неполном комплекте очарования» в доме и, конечно же, в священном книжном магазине — всё стало глухо. Слишком глухо. Белоснежной кошки больше не было под рукой, никто не перебегал под кроватью, не стаскивал носки, не тряс своей розовой шевелюрой перед зеркалом или не мяукал в лицо в шесть утра.       И в эту пустоту Рейна проваливалась так же бесшумно, как засыпала: молча, с головой, обнимая вторую подушку, на кровати Мунбрук. Запах чужих духов и старой бумаги был каким-то последним намёком на живое присутствие в этих стенах. До чего же дивно — всего девять месяцев назад Вандербум радовалась тому, что хоть месяцок, но будет жить одна, а все остальные восемь тихо и раздраженно мирилась с соседкой. Сейчас же, нет никого, и ей до боли тошно. Рейна ведь любит одиночество… или, она убедила себя, что ей так лучше?       Эребус — единственный, кто ещё казался хоть кем-то знакомым, — подсаживался к гриффиндорскому столу всё реже. Иногда, на обеде, бросал язвительное замечание вроде: «Тётушка, всё ещё собираешь свою коллекцию невротических триумфов?» — и тут же отворачивался, не дожидаясь ответа. Было видно: даже его наизнанку вывернул отъезд Эленоры. Теперь он стал похож на самого себя в стенах родительского дома — пустого, безэмоционального и очень редко улыбающегося.       Тишина становилась вязкой. Затхлой. Пугающей. Не потому, что в ней было спокойно — а потому, что под этим покоем пульсировало нечто незримое. Вандербум не могла это объяснить, но чувствовала: всё слишком… гладко. Слишком молчаливо. Почти месяц не происходило ничего. Не было происшествий. Не было нападений. Не было даже странных взглядов со стороны слизеринцев. Было — ненормально.       Сферу она больше не искала. Не потому, что сдалась — а потому что устала. Как-то внезапно осознала, что это похоже на бег по кругу. Конечно, близнецы иногда заставляли выйти её на очередную «операцию» — обшарить третий уровень подземелий или подняться на чердак над кабинетом прорицаний, где якобы ещё ничего не обшаривали и таинственный артефакт, ну уж в этот раз точно будет ожидать их там. Но ключевое было в слове «заставляли».       Не то, чтобы Вандербум смирилась с тем, что умрет через полгодика, или год, если повезет. Ведьма смирилась с тем, что как только четверть и семестр закончится, она их больше не увидит. Никого из них. Ни Фреда. Ни Джорджа. Ни Эленоры в следующем году. И, увы, свою главную ошибку та всё же совершила, хоть и несколько месяцев твердила себе об этой опасности — привязалась. И решила проститься с этой привязанностью тихо.       Не-Грюм, он же самозванец, стал вдруг ниже травы и тише воды. Он не обращал на неё особого внимания, не вступал в полемику, не вызывал на разговоры. А это было самым страшным — Пожиратель явно что-то задумал. И Рейна, поначалу рвущаяся в бой, теперь внезапно начала сомневаться — стоит ли рассказывать всё Дамблдору? Но что-то её останавливало каждый раз, когда она думала о самозванце и о возможности сдать его. Возможно то, что, смотря на некого Бартемиуса Младшего, видела в отражении саму себя. Зеркало, которое из чувства то ли долга, а то ли признания, не смогла предать. В ней ответственность за то, что может произойти, пока ведьма упрямо и эгоистично молчит, ещё не щелкнула.       И вот в этой тревожной, гулкой тишине, где всё будто затаилось перед последним выдохом, наступило утро двадцать четвёртого июня.       Последнее испытание Турнира Трёх Волшебников. Финал. Четыре чемпиона от трех наибольших школ волшебства в Европе — почему-то судьба Поттера до этого момента её особо не колышила. Но теперь, когда выпало время на подумать и проанализировать — Вандербум нутром чувствовала, ха-ха, слишком уж поздно, что всё это не к добру.       Хогвартс проснулся рано. Казалось, даже стены шептались между собой. Воздух был натянут и Рейна, сидя на подоконнике в пустой спальне, с чашкой холодного чая в руках, сверлила свинцовым взглядом темный проем под кроватью.       В этой посылке тоже что-то было не так. Они никогда не вмешиваются. Никогда не принимают участие, а лишь наблюдают. Они эфемерны, у них нет тела, а только суть. В последние столетия эллинистов осталось настолько мало, что питались бы Боги одной лишь верой в них — сгинули бы в небытие.       У ковена Триединой матери, Гекаты, всегда были неплохие, даже дружеские отношения с последователями Проказника-Озорника, посланника Богов. Ну, до поры, пока Айгисы не захватили власть и не обратили ковен в культ. У других богов тоже были свои, так называемые «Избранные», только вот их никто «Хранителями» или мессией не нарекал — если бы последователи того же Ареса, Афины, Афродиты или Гефеста, не заявляли о себе, то все остальные волшебники в мире думали, что существует одна лишь Триединая и её неугомонные, конченые детёныши.       Сдаваясь, Вандербум соскальзывает с подоконника, направляясь к кровати. Садиться на колени, нагибаясь и протягивая руки в темноту под кроватью, вытаскивая посылку. Снимает крафтовую обёртку с коробки, фыркнув себе под нос, даже не скрывая раздражения.

ООО «Международная служба доставки и магических посланий», филиал №11, экспресс-отдел «Гермес».

      И ещё раз:

«Экспресс-отдел «Гермес».

      Штамп был размыт, точно нанесён наскоро, словно и впрямь палец самого ветреного посланника ткнул по пергаменту ради забавы. Внутри — простая, ничем не примечательная картонная коробка. Рейна не знала, чего ожидала: змею, ящик Пандоры, письмо с угрозами, головку чеснока от сглаза, «приветик» от Матери? Худшее. Всегда стоит ожидать худшего.       Но когда ведьма разрывает верхнюю плёнку упаковочной бумаги, шарит пальцами в шершавом наполнителе, из-под него выступает белизна — бледный, обкатанный временем мрамор. Лишь обломок: выщербленный фрагмент от виска до щеки, на котором остался один-единственный глаз, высеченный с пугающей точностью.       Под ним — сложенная вчетверо записка:

      «Смотри».

      Вандербум молча рассматривала бумагу, пока строчка не расплылась в мыслях, как отпечаток на воде. Линия губ дёрнулась в том отстранённом неверии, с каким встречают нелепость на грани абсурда. Боги любят развлекаться. Особенно он, Гермес и все его последователи. То, что в его руках и смерть, и утешение, и самый лёгкий обман — было известно ведьме с детства. Но шутки… Рейне ли быть их объектом?       Та повертела обломок в руках. Камень был холодный, плотный, чуть шершавый по краю. По трещине, словно по шву между мирами, пробегал бледный след старого излома. Вандербум обошла комнату, один раз, другой, всё ещё держа и взвешивая глаз на ладони, даже прислонив «подарок» к лицу в попытке «посмотреть» сквозь — но ничего не произошло. Предупреждение ли это? Или наставление? А может, предупреждение, замаскированное под шутку? Или шутка, завёрнутая в угрозу?       Слишком много в этой истории вопросов. Слишком много ртов у безголосых.       Часы пробили восемь. Их звон разошёлся по гриффиндорской гостиной, подобно стуку в дверь. Рейна остановилась, в последний раз взглянув на осколок — в этом глазу не было ни зрачка, ни смысла, только выверенная пустота. Та осторожно опустила его на кровать, рядом с расправленной запиской. Холод чая в чашке, оставленной на подоконнике, отдавал во рту металлическим привкусом.       Резким движением Вандербум расстегнула сорочку, переоделась в школьную мантию, поправляя волосы. Одна прядь всё никак не хотела ложиться, но Рейна лишь кинула на неё взгляд в зеркало и позволила торчать — пусть тоже будет свидетелем этого, по иронии Судьбы и тавтологии, судьбоносного дня.       Выйдя из спальни, оставив позади глаз, мрамор, дуновение Гермеса и записку, как будто этим можно было избавиться от предчувствия, Вандербум резко встряхнула головой. Но предчувствие уходить не собиралось, а лишь затихало «на потом».       Сегодня — последнее испытание Турнира. Сегодня — всё должно было закончиться.       Или начаться.       В день финального задания Турнира Трёх Волшебников утро за столом Гриффиндора выдалось особенно бурным. Завтрак, казалось, отошёл на второй план: всё внимание студентов было приковано к свежему выпуску Ежедневного пророка, шелест страниц которого заглушал даже звон ложек о фарфор. Газеты передавались из рук в руки, шепотки перерастали в громкие обсуждения, вспышки гнева и удивления мелькали на лицах. Кто-то потрясал номером, почти выкрикивая заголовки, кто-то уже пытался пересказывать статью, щедро добавляя подробности от себя.       Рейна сидела в центре этой вихревой какофонии, будто в самом эпицентре шторма, и с каждым часом чувствовала себя всё неуютнее. Гул голосов давил на виски, излишнее внимание к Поттеру — как будто из всех уголков замка — вызывало в ней странное напряжение. Она уже прочла ту самую статью. Грязные намёки, спекуляции, перекрученное мнение Риты Скитер — всё, наверное, как обычно. Но то, с какой жадностью студенты вбирали яд с газетных строк, вызывало в ней острое чувство отстранения. Рука в который раз поднесла чашку с чаем ко рту — не крепкий чёрный кофе, от которого сердце начинало колотиться, а успокаивающий травяной сбор. И всё равно — глаз начал подёргиваться от тревожного напряжения.       В обед напряжение только усилилось.       Вандербум аккуратно поднесла чашку к губам, сжимая пальцами фарфор, пока из-за спины не донёсся громкий голос Рона:       — Мам?! Билл?! — воскликнул он, резко повернувшись. — Что вы здесь делаете?!       Близнецы, сидящие напротив Рейны, как по команде выпрямились и в следующий миг вскочили с лавки, не заметив, как та едва не пролила на себя чай.       — Приехали болеть за Гарри на последнем состязании! — раздался ласковый, радостный голос женщины, и Рейна заметила её: невысокую, мягкой фигурой, с убранными назад рыжими волосами. Лицо — круглое, добродушное, такое, что сразу вызывает ощущение домашнего уюта и рук, пахнущих лавандой и яблоками.       Чуть отодвинувшись назад на скамье, ведьма скосила взгляд в сторону. Близнецы, сияющие и оживлённые, уже кинулись к женщине и мужчине рядом с ней — высокому, с развевающимися рыжими волосами и серьгами в виде драконьих зубов. Она смотрела, как Фред хлопает названого Билла по плечу, а Джордж обнимает мать. Семья. Живая, настоящая, громкая, теплая, спаянная — как шар огня.       Что ж. Самое время ретироваться.       Рейна внутренне отшатнулась, осторожно отставив чашку и уже было встала, надеясь выскользнуть прочь, когда голос Фреда вспорол её расчёт:       — Вандербум, стоять!       И Джордж, ни капли не отставая:       — Иди сюда.       Ведьма замерла, и обернувшись, подняла голову. На лице — лёгкая, почти вежливая улыбка, взгляд — выровненный, уверенный. Подойдя, Рейна остановилась на шаг позади близнецов. Те повернулись к женщине, сияя от радости:       — Мама — Рейна. Рейна — мама, — сказал Фред, указывая между двумя женщинами.       — И вот ещё — Билл, — добавил Джордж, указывая на брата, когда тот чуть склонил голову.       Ведьма, вздохнув, кивнула:       — Рейна Вандербум. Очень приятно.       — Молли. Можно просто миссис Уизли, — тепло сказала женщина и посмотрела на неё внимательнее. — Хм. Не припомню, чтобы видела тебя раньше.       — Я перевелась в этом году, — кивнула Рейна. — Немного позже начала учёбу.       — Перевелась? — Молли оживилась. — А откуда? Ты раньше училась в Хогвартсе? Или это совсем новая школа? Почему покинула прежнюю? Это ведь непросто — менять школу в таком возрасте…       Рейна открыла рот, чтобы ответить крайне дипломатично, но голос Джорджа, спокойный, чуть уставший, прервал поток:       — Мам…       — Ну что, мне же интересно! — возмущённо всплеснула руками миссис Уизли, оборачиваясь к сыну. — Мне нужно знать, с кем вы общаетесь!       Молли не сводила взгляда с Рейны — прищурилась, как будто приглядывалась сквозь очки, которых на ней не было. Её взгляд задержался на том, как Джордж — неуловимо, но всё же слишком явно — смотрел на неизвестную ей ранее студентку гриффиндорку. Улыбаясь краешками глаз, то отводя взгляд, то возвращая.       Миссис Уизли переглянулась с Биллом. Тот, усмехнувшись краем губ, чуть кивнул.       — Джордж, — начала Молли, готовясь добавить что-то с оттенком материнской иронии, — а ты…       Но её перебила неожиданная фигура, возникшая словно из воздуха — прямая и стремительная.       — Мисс Вандербум, — сухо прозвучало. — Вы мне нужны.       Минерва МакГонагалл подошла так близко, что её тень на секунду пересекла край стола.       — Молли! — в голосе профессора впервые за всё обеденное время прозвучало настоящее тепло. — Рада тебя видеть.       — И я тебя, Минерва, — Молли улыбнулась мягко, но взгляд её вновь скользнул в сторону Рейны. — Надеюсь, последнее испытание пройдёт хорошо.       — Непременно, — кивнула профессор. Взгляд её стал деловитым, почти напряжённым. Она повернулась к ведьме. — Я бы хотела обсудить ваши результаты Ж.А.Б.А.       С этими словами МакГонагалл уже шагала прочь, и Вандербум не оставалось ничего, кроме как последовать за ней. Проходя мимо, ведьма машинально поправила прядь волос, пряча взгляд, и бросила короткое «извините» через плечо Молли.       — С ними что-то не так? — тихо спросила Рейна, едва догнав профессора.       — Мисс Вандербум, — так же негромко ответила Минерва. — Хогвартс предлагает вам должность ассистента преподавателя… если вы… то это будет…       Слова ускользали, растворяясь в воздухе, пока обе фигуры — тёмная и тонкая — не скрылись за высоким каменным проёмом. Молли провожала их взглядом, будто примеряла услышанное к чему-то важному. Или тревожному.       Фред, не скрывая ухмылки, присвистнул и боднул Джорджа локтем в бок:       — Гляди, братец, как бы тебе в следующем году не пришлось сдавать зачёты в приватной аудитории.       — Очень смешно, — буркнул Джордж, стараясь не улыбаться. Напрасно: уголки его губ всё равно дрогнули.       Молли, скрестив руки на груди, наконец развернулась к сыновьям. Лицо её было серьёзным — но в глазах играло слишком уж весёлое любопытство.       — Ну что ж, раз времени до ужина ещё полно… — проговорила Миссис Уизли почти грозно. — Я внимательно слушаю. Кто эта прелестная юная леди?       Близнецы переглянулись. Джордж вздохнул:       — Мама…       — Только попробуй мне сказать, что «просто подружка», — немедленно пресекла его Молли. — Потому что я помню, как ты смотрел на свою «просто подружку» в третьем классе. Ох, сколько же нервов я на вас потратила и трачу до сих пор!       Фред прыснул от смеха, обмениваясь обреченными взглядами с Биллом. Джордж закатил глаза, но отчётливо покраснел.       Молли же, довольная эффектом, лишь кивнула самой себе и строго добавила:       — Давайте-давайте, прохлаждаетесь, как всегда, поди? А вы как сдали экзамены? Опять еле наскребли?

***

      Переваривая предложение об ассистировании в следующем учебном году, Вандербум безэмоционально ковырялась в тарелке с картошкой. Ну, не могла же она сказать МакГонагалл, что по планам у неё как раз на это время намечены собственные похороны?       Большой зал, казалось, плавился в золотом сиянии: факелы на стенах горели особенно ярко, и даже свет чарующих свечей под потолком будто бы мерцал с удвоенной силой. За преподавательским столом громко смеялся Людо Бэгмен — весело, слишком неуместно. Его светлая мантия, расшитая эмблемой «Шершней», бросалась в глаза среди более сдержанных нарядов гостей. Рядом, мрачнее ночной бури, сидел Корнелиус Фадж, изредка криво кивая на чьи-то реплики и не дотрагиваясь до бокала. По другую сторону мадам Максим сжимала вилку так, будто хотела ее сломать — и не поднимала глаз от тарелки. Хагрид, нахохлившийся как сова, поглядывал на неё исподтишка, с тревожной нежностью.       Но весь этот странный, перекошенный мир Рейна наблюдала как сквозь мутное стекло. Отчуждённо, напряжённо. Сидя чуть в стороне от семейства Уизли — они что-то тихо обсуждали, Молли наконец рассмеялась, а Билл наливал Фреду тыквенного сока — Вандербум сдалась и пила горький, плотный кофе — напиток смерти выиграл неравный бой с чаем.       Рейна не знала и не понимала, почему всё внутри начинало сжиматься в кольцо. Было ли это из-за аплодисментов для Гарри, который сейчас поднимался из-за стола под дружный гул гриффиндорцев, или сосредоточенного взгляда Виктора Крама? Или дело было в Седрике, который улыбался, легко и совсем не горделиво? Или, быть может, во Флер, которую со всей силы освистывал Эребус?       Нет. Нет, не в них.       Рейна на секунду перевела взгляд на Дамблдора, и в этот миг, точно вынырнув из сна, старик поднял голову и посмотрел прямо на неё. Он не сказал ни слова, а просто улыбнулся. Мягко. Почти с сожалением, заставив ведьму выпрямиться и позволить холодному комку, почивавшему на груди, упасть вглубь живота.       Когда директор вновь заговорил, его голос был торжественен:        — Леди и джентльмены, через пять минут я приглашу вас пройти на поле для квиддича, где начнется третье и последнее состязание Турнира Трёх Волшебников…       Зал замер.       Гарри, Седрик, Флер и Крам уже покидали помещение, а остальным было предложено проследовать за ними — занять свои места. Стулья скрипели, мантии шелестели.       Рейна поднялась. Медленно, как будто сквозь густую воду. Шум людских голосов, размытые силуэты гостей — всё это отодвинулось на второй план, как ненужная декорация в забытом спектакле, ибо свинцовый взгляд зацепился за возможную, о, скорее всего наверняка точную, причину тревоги — Грюм.       Самозванец вырос у неё за спиной, подползая змеёй из тени: беззвучно, с той своей жестокой точностью. Звук его деревянной ноги, глухой, как удар сердца, всё ещё отдавался в полу — но тот уже стоял рядом. Его перекошенное лицо, наполовину маска, наполовину гримаса, медленно обернулось к ней. Один глаз — живой, другой — вращающийся, жадно, слишком быстро — оба застыли.       И время, как это бывало между ними, сжалось в стальную пружину.       Самозванец и самозванка встретились взглядами.       Не надолго — миг, не больше. Но внутри этого мгновения случилось слишком многое. Начиная с чая, в котором целый месяц покоился яд, продолжая раскрытием личностей и булыжником об голову, заканчивая больничным крылом или его кабинетом. Его голос, её молчание. Обоюдная ложь. Общая истина. Зеркало. Идолопоклонник и Хтоническая тварь.       И ненависть перемешанная с мерзостью. Та, что не требовала слов и представлений. Уже — так тем более.       Не-Грюм не улыбался — но рот у него всё же кривился от тяжёлого, тухлого удовольствия. И всё же он наклонился ближе, так, что Вандербум почувствовала, как его мантия задела её запястье.       — Готова, гадина?       Слово хлестнуло по коже, как перчатка по щеке с наждачной подкладкой. Старое. Проклятое. Знакомое. Долгожданное и любимое. Грудная клетка сжалась. Мантия стала слишком тесной. Ведьма не ответила, а лишь глянула на него в упор, через полусумрак зала, скривившись. Не-Грюм не отводил взгляда. На его лице не было ни злости, ни радости. Только холодный, вымеренный интерес. В нём что-то тикало — внутри. Секундомер, замедляющийся перед выстрелом.       Рейна резко шагнула в сторону. Затянувшаяся пляска на могиле изматывала.       Гадина, гадина, гадина…       Дождик, дождик, дождик…       На чьей она стороне?       Поле для квиддича изменилось неузнаваемо. По всему периметру поднялась плотная живая изгородь высотой двадцать футов. В изгороди чернеет проем — вход в лабиринт. Коридор внутри него, образованный густым кустарником, уходит в черноту, от которой у чемпионов забегали мурашки по коже. Через пять минут на стадионе появились первые зрители да и Рейна вместе с ними. Воздух наполнился взволнованными голосами и звуками сотен шагов — зрители торопились занять отведенные им трибуны. К Бэгмену и участникам подошли Хагрид и профессора МакГонагалл, Грюм и Флитвик — у профессоров на шляпах, у Хагрида на спине кротового жилета светились большие красные звезды.       Вандербум вздохнула, оглядывая трибуны, и поежилась. Но уже не от мучившей её тревоги — та отступила, растворилась в чернильном сумраке наступающего вечера. Она вздрогнула, как от внезапного порыва ветра, холодного, подобно чей-то ладони, приложенной к шее. Повернулась резко, всматриваясь в освещённые проходы и ряды, в чьи-то шляпы, вымпелы, шуршание мантий — и на мгновение ей показалось, что весь стадион накрыт не шумом, а шелестом. Словно листва живая, спрятанная под толпой, зашептала.       — Бр-р-р, — послышался голос Рона, тот поёжился точно так же. — Только мне холодно?..       — Ты просто в предвкушении, — заявил Джордж, подталкивая брата локтем. — Увидишь, как Поттер победит, и распаришься от восторга.       — Или обмочишься от страха, — добавил Фред.       Близнецы засмеялись, хлопнув младшего по плечам. Рейна мельком глянула на них, затем снова перевела взгляд на трибуны. Не то, чтобы она искала что-то конкретное — скорее, взгляд её просто выискивал. Прислушивалась. Чутьё и холодок тянули вверх — к самым верхним ярусам, почти в темноту, где магия света уже не справлялась, а воздух начинал густеть от вечера.       Там, на высоте, в тени, сидели трое мужчин. Не похожих на прочих гостей турнира, не подходящих к толпе и при этом не чуждых ей — смотрели на людей, заглядывали в лица студентов и о чем-то очень тихо переговаривались. Кто это? Ещё одни гости из Министерства?       Первый — с кожей, цвета позднего ореха, полурасстёгнутой рубашкой и бокалом золотистого напитка. Поза его была слишком ленивой, излишне театральной. Он склонил голову набок, словно внимая речи невидимого собеседника, и с ленивой улыбкой цедил своё вино, точно сокровенное знание, закидывая ногу на ногу.       Второй — громада. Высокий, под два метра ростом, крепкий, точно собранный из гранита. Черный костюм сидел на нём так, будто ткань боялась треснуть, слишком плотно облегая его руки и спину. Он был выбрит наголо, а в его взгляде, хоть тот и был направлен куда-то вдаль, чувствовалось напряжение. Он не смотрел — сканировал. И всё в нём — осанка, неподвижность, лёгкий наклон головы — выдавало солдата, военного. Или аврора?       Третий выглядел иначе. Беспечнее. Вытянув ноги, словно в зале ожидания вокзала, он подпер щеку кулаком и жевал нечто из бумажного кулька. Его волосы, будто бы не решившие, какого они цвета, светились тусклым янтарём в лунном свете, а костюм был надет так, будто тот проиграл в карты и теперь расплачивается ношением. Но и в нём сквозило что-то странное. Тонкая ухмылка. Взгляд, бегущий по толпе, как стрекоза по воде. Оружие, замаскированное под мальчишество. Или под клоуна.       — Рейна, — тихо сказал Джордж.       Вандербум вздрогнула от прикосновения. Младший близнец Уизли едва коснулся её запястья — и взял за руку.       — Пошли, — улыбнулся Уизли, наклоняясь ближе. — Там есть место. Вид хороший.       Рейна кивнула — медленно. Не отводя взгляда от троих, сдвинулась с места. Вслед за ним, вверх по ступеням, мимо того ряда, где сидели трое одновременно мрачных, и одновременно загадочных мужчин и прошли почти впритык — ведьме показалось, будто кто-то из них провёл взглядом по её спине.       Не выдержав ужасно сильного потока мыслей в своей голове, Вандербум тихо прошипела себе под нос, не обращая внимания на то, что ладонь свою Джордж сжал сильнее:       — Что происходит?       — А? — сделав вид, что не расслышал, Уизли обернулся, останавливаясь рядом с остальными их ожидавшими.       Отрицательно замахав головой, Рейна отмахнулась, нахмурившись. Оглянулась ещё раз — под ними, над ними, вокруг — сотни лиц, тысячи голосов. Волшебники, школьники, родители, чиновники. Смеялись, спорили, ждали. Тяжело вздохнув, та цыкнула: будет шумно. Опять.       Они уселись. Вандербум — рядом с Джорджем, прямиком под местами, где трое незнакомцев всё так же безмолвно сидели в тени навеса, возвышаясь над зрителями.       Гул впивался в голову через виски. Он не стихал — наоборот, наростал волнами, тяжелел, загоняя под ребра пульс, и Рейна почувствовала, как он отдается в груди и болью за глазными яблоками. Ведьма ссутулилась. Затылок словно кто-то прижал к скале, и всё внутри сжалось в попытке сохранить хоть каплю спокойствия.       Уизли снова взял её за руку. Пальцы были тёплыми, живыми, и она заметила, как Джордж, не глядя на неё, водит большим пальцем по костяшкам, по лёгким выступам суставов — мягко, как будто пытаясь нащупать ритм её сердца. Не спешил, не давил, не жал.       Та медленно подняла голову — шум на мгновение исчез, остались только руки. Джордж слегка усмехнулся, заметив её взгляд, и всё тем же жестом продолжил медленно гладить костяшки пальцев, легко подмигнув.       Тело, наконец, позволило себе выдохнуть.       — Леди и джентльмены! — прогремел снизу, около лабиринта, знакомый голос Людо Бэгмена, звонко и внезапно. — Третье и последнее состязание Турнира Трех Волшебников начинается!       Трибуны взорвались аплодисментами. Где-то высоко, как потревоженный рой, с криками поднялись птицы, вылетевшие из кромки Запретного леса, сорвавшись в ночное небо.       — Разрешите мне напомнить вам турнирное положение участников на сегодня! — продолжал Бэгмен. — Первое место делят между собой мистер Седрик Диггори и мистер Гарри Поттер, оба — школа «Хогвартс», у каждого восемьдесят пять очков!       Новый взрыв криков. Рейна вздрогнула, но вот теперь её рука была в ладони Джорджа, и в этом касании — уже крепком, уверенном — было нечто, что удерживало от полного провала в ту боль, тревогу и напряжение, что вот-вот опять начнёт давить на виски.       Это было как-то ненормально — то, что она успокаивалась от присутствия Джорджа под боком и его легких касаний. Хотя, смотря, конечно, что в данной ситуации для Вандербум было более ненормальное — простое успокаивающее прикосновение или настолько сильная внутренняя тревога, заставляющая чувствовать себя стократно плохо и неуютно.       — На втором месте мистер Виктор Крам, институт «Дурмстранг», восемьдесят очков! — Бэгмен делал почти комедийные паузы перед каждой цифрой. — И на третьем месте — мисс Флер Делакур, академия «Шармбатон»!       Где-то слева Гарри махал рукой. Рейна перевела взгляд — рядом, через пару мест, можно было различить лицо миссис Уизли, Билла, рядом сидели Рон и Гермиона. Все приветливо и весело размахивали руками в ответ. Снова прокатился гул голосов — кто-то визжал, кто-то аплодировал, кто-то уже спорил о победителе, а кто-то громко кричал заклинания, имитируя грядущую битву.       — Итак, Гарри и Седрик, начнете по моему свистку! — прокричал Бэгмен. — Три… два… один!       Свист.       Два мальчика метнулись в узкий проход между тёмными стенами лабиринта. Изгородь сомкнулась за ними почти сразу. За ними, следом, отправился Виктор и только в конце, под аплодисменты и громкий свист Эребуса, в лабиринте исчезла Делакур. Вандербум поджала губы — оставалось только ждать. И думать. Думать, что сейчас происходит, думать, откуда идет напряжение, думать, что может пойти не так или, что уже идет не так.       Думай.       Давай, думай.       Прошло минут двадцать. Луна освещала поле поярче факелов, что окрашивали верхушки деревьев в тёплый, медный цвет. На стадионе стояла напряжённая тишина: больше не было криков, шуток, визга — только редкие шорохи, покашливание, гул голосов, затухающих вдали. Некоторые ученики начали переговариваться шепотом, другие же пытались разглядеть движение за высокими стенами лабиринта.       И вдруг — пронзительный женский крик. Он прошил воздух так резко, заставляя многих невольно вздрогнуть. Через секунду в небо, дрожа, взлетела красная искра. Учителя, заранее подготовленные к подобному, немедленно рванулись к проходу. МакГонагалл и Флитвик быстро скрылись в зелёной тени. Примерно через пять минут они вытащили оглушённую и абсолютно бледную Флёр Делакур. Губы её дрожали, как и руки, а волосы спутались от влажного пота.       Прошло ещё десять минут. Стадион вновь затих. Ещё одна искра — на этот раз молниеносно. Рейна с Джорджем одновременно вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть происходящее. Сквозь заросли пробрались двое — один из них, с тёмными всклокоченными волосами и пустым взглядом, еле держался на ногах — Крам. Его вёл Аластор Грюм, одним своим присутствием заставив ведьму напрячься, и, судя по сжатой линии его рта и напряжённым движениям, с болгарином явно было что-то не так. Он не сопротивлялся, не говорил ни слова.       Всеобщее напряжение на трибунах спало, а некоторые потихоньку начали ликовать — школа-победитель была определена.       Седрик или Гарри. Пуффендуй или Гриффиндор. Но Хогвартс — в любом случае.       Прошло ещё десять минут. Потом двадцать. Потом полчаса.       Тревога, словно ядовитый газ, начала просачиваться в ряды зрителей. Учителя переглядывались. Одна из судей, Мадам Максим, нервно постукивала перчаткой по колену. Время шло, а чемпионы не возвращались. Где-то начали слышаться первые голоса: «Следовало бы уже отправиться за ними…», «Сколько можно ждать?», «А вдруг что-то случилось?..».       Ведьма сидела, не двигаясь, пытаясь размышлять о происходящем дальше и не отвлекаться на пальцы Уизли, поглаживающие по костяшкам беспрерывно уже сорок минут, или, даже больше, как. Она даже осознала — и почти испугалась этой мысли — что привыкла к нему. Привыкла к этим поглаживаниям, которые в иной момент довели бы её до белой горячки, если б застали врасплох, (захват коленки, например). Но здесь, среди гула толпы, чьё напряжение нарастало, они оказались кстати. Точно нужное прикосновение в нужный момент, мерный, уверенный ритм, убаюкивающий её нервную систему.       Рейна наконец отвлеклась от блуждающего взгляда по изгибам лабиринта и опустила глаза вниз — на их руки. Мужские пальцы лежали поверх ладони, и он всё тем же безмолвным, чуть насмешливым упорством продолжал чертить невидимые круги по костяшкам. Она долго смотрела на это, задумчиво, и, наконец, почти машинально, будто поддавшись неведомой силе, кончиками пальцев провела по его ладони в ответ. Едва ощутимый жест — но вполне ясный.       Джордж отозвался моментально, будто ждал этого всё время. Весело хмыкнул, так тихо, словно звук этот принадлежал только им двоим, и подсел ближе. Его плечо на миг коснулось её плеча, и Уизли наклонился вперёд, пытаясь заглянуть ведьме в глаза. В движении не было ни поспешности, ни смущения — лишь лёгкая уверенность искорки, зарождающейся среди ночной мглы.       Упрямо отводя взгляд в сторону, Вандербум слегка намеренно не желала встречаться с его, хоть и знала — он смотрит прямо, пристально, с той насмешливой теплотой, от которой становилось только труднее сохранять равнодушие. Кто знает, куда может зайти эта поспешная и такая уж нужная нежность? И почему хочется сжать его руку крепче? И почему тоже хочется приблизиться ближе? И почему…       Вдруг — хлопок. Резкий, почти оглушительный. Яркая вспышка ослепила глаза, заставила моргнуть. Толпа на секунду затихла, замерла… а затем — будто по команде — взревела от радости. Прямо посреди поляны, перед самым входом в лабиринт, на траву тяжело упали двое: Седрик Диггори и Гарри Поттер. Между ними, легко сверкая синеватым, шлепнулся Кубок Огня, в который второй вцепился, казалось, буквально приклеился к рукам.       Музыка раздалась мгновенно, заранее приготовленная для этого момента. Загремел фанфарный аккорд, и кто-то из оркестра прокричал имя победителя, но Вандербум даже не дернулась от громкого всплеска — глаза пожирали происходящее быстро и четко.       По спине вновь пробежался преступный холодок. Что-то было не так. В позе Гарри и Седрика, особенно Седрика, в остром взгляде Не-Грюма, в резком напряжении плеч Директора. Рейна чуть подалась вперёд, чувствуя, как под лопатками ползёт липкое наваждение. Что-то в их лицах было такое… неестественное. Победители так не выглядят. Победители кричат. Победители смеются.       И именно в этот момент, когда она, чуть прищурившись, вглядывалась в Гарри, рядом — справа и немного сзади — раздался хриплый, хмельной смешок.       Ведьма слегка повернула голову, затаиваясь. Один из тех мужчин, что сидели рядом, прикрыл лицо рукой, но плечи его вздрагивали от тяжёлого, нервного смеха. Другой — побритый на лысо военный, с квадратной челюстью — недовольно хмыкнул, отводя взгляд. А третий — молодой, с резко очерченными скулами и золотистыми локонами — тихо втянул воздух и почти с сожалением пробормотал:       — Герои, что с них взять… все заканчивают одинаково.       Так и знала. Рейна злостно прищурилась, чертыхнувшись про себя. Жрецы — стопроцентные.       Этот хмельной смешок, взгляд исподлобья, тяжелая, вязкая тень за спиной — она не сразу узнала, но тело отреагировало моментально, только почувствовав знакомую энергию — вот, что это было. Холодок, что полз по позвоночнику с первой минуты, оказался рефлексом: в них есть тот дар и та сила, которую могут ощущать только одаренные подобным.       Что они здесь делают? Чьи они? Что забыли на празднике, в школе? Выискивают себе в служения свежую кровь? И главное — почему сейчас?       Герои, что с них взять… Какие герои? Как заканчивают?       Вандербум так резко взглянула на лежавшего на поляне Диггори, что у неё хрустнула шея. Музыка всё ещё гремела. Толпа ревела. А Рейна смотрела на чемпиона, который не двигался.       Додумалась.       Седрик Диггори был мертв — ибо все герои заканчивают одинаково.       Ведьма резко подскочила с места — так стремительно, что едва не опрокинула саму себя на соседний ряд, и Джордж, до того весело наблюдавший за полем, дернулся, ошеломлённый. Но Рейна уже неслась по ступеням вниз. Краем глаза та увидела, как Дамблдор метнулся, как молния, обогнал её, заслонив фигуру Поттера. Но не ту, что лежала рядом.       Ту, что лежала в траве, не двигаясь.       Вандербум скользнула коленями по мокрой от росы траве, чуть не врезавшись в тело Диггори. Лицо бледное, губы приоткрыты, глаза — широко распахнуты, стеклянные. Он смотрел в небо, но уже не видел его красоты.       — Гарри! Гарри! — донеслось над её головой.       Поттер лежал, вцепившись в тело друга, не отпуская, будто его тепло могло вернуть жизнь. Над ним склонился Дамблдор, глаза которого были полны тревоги — возможно, впервые, за долгое время. Толпа сдавала кольцо. С каждым шагом приближающихся людей земля вибрировала всё сильнее — Рейна ощутила это в коленях.       — Он вернулся… — прошептал Гарри, — Волан-де-Морт вернулся…       Вандербум застыла, пытаясь оттащить тело Седрика от Поттера подальше. Она побелела, как бумага, и даже губы утратили цвет.       Сверху, сквозь шум, раздался вскрик:       — Бог мой! Диггори! — Корнелиус Фадж, расплывчатый, как смазанная картина, стоял, вцепившись в край мантии. — Дамблдор… он мертв…       И тогда это понеслось, будто волна, затопившая всё поле:       — Он мертв! Он мертв! Седрик Диггори! Мертв!       Ведомая лишь шоком и высвобожденными опасениями, Вандербум наклонилась ниже, прошептала почти беззвучно, обращаясь к Поттеру, будто это что-то могло изменить. Хотя, вообще-то, могло.       — Когда он умер?       Но Гарри не слышал. Не смотрел на неё. Он всё ещё держал Седрика, как якорь, как обещание. А Дамблдор — лицо которого то проявлялось, то размывалось в горячих глазах мальчика — медленно, почти с болью в голосе, произнёс:       — Гарри, ему уже не поможешь. Всё кончено. Отпусти его.       — Он хотел, чтобы я принёс его обратно, — пробормотал Гарри. Его голос был тусклым, как свет затухающей свечи. — Он хотел, чтобы я вернул его родителям…       — Хорошо, Гарри… — Дамблдор наклонился и с неожиданной силой поднял его, — …а теперь отпусти его, ну же.       И, обернувшись на Рейну, всё ещё сидящую над телом, задумчивую и странно недвижимую, приготовившуюся зажигать кончики пальцев в белый, директор покачал головой — поздно.       Интересный факт, если бы Седрик умер секунд тридцать назад, максимум минуту, даже после смертельного заклятия, остатки дара Вандербум могли бы вернуть мальчика к жизни.       Но было поздно.       Рейна не двигалась. Мир шумел вокруг неё, но не касался. Крики, плач, суета — всё словно за стеклом, глухо искажённым. Ведьма продолжала смотреть на мертвого Седрика, как будто что-то в застывшем лице подсказывало, что в этом теле осталось ещё эхо — не жизни, нет, — последней капли света. Бледные губы, чуть приоткрытые, в глазах — пустота, и в этой пустоте отражалась она сама.       Семнадцать лет. Ему было всего семнадцать лет.       Себастьян умер тоже в семнадцать лет. Через год, после него, погиб Оминис.       Вандербум никогда до этого не задумывалась, насколько это мало — семнадцать лет. Сколько их могло ждать в будущем, и как мало они успели повидать до этого. Седрик Диггори стал ещё одной, слишком молодой могильной плитой.       На кладбище Вандербум.       Гарри что-то говорил, его голос обрывками долетал до ведьминых ушей. Осталась тишина, внутренняя. Стеклянная. Холодная. Она слышала, как Министр Фадж тараторит, будто не понимает, что произошло и чем чреват его резкий крик. Он хочет всё обратить вспять одним деловым голосом: в больничное крыло, родители, порядок, всё под контролем.       Когда к Поттеру подошел Не-Грюм, Рейна и бровью не повела, вцепившись взглядом в мертвого студента.       — Все хорошо, сынок вот и я… пойдем… в больничное крыло…       — Дамблдор сказал мне остаться, — заплетающимся языком произнес Гарри.       — Тебе нужно лечь… пойдем, ну же…       Потом — хриплый, надломленный крик Амоса Диггори. Рейна наконец отвела взгляд. Её пальцы, всё ещё сомкнутые в напряжённом жесте, медленно разжались. Из груди поднималась тяжесть — не боль, нет. Мысль. Пронзительная и смертельно чёткая.       Он вернулся.       Эти слова Поттера зазвучали внутри, как древний набат. Рейна моргнула. Значит, его план удался. Значит, для этого он был здесь весь год. Пожиратель. Почему он помогал Поттеру? Почему не убил его сам, столько было возможностей — в подземелье, на уроках, в Хогсмиде… Потому что самозванец ждал возвращения своего идола и для этого ему нужен был избранный мальчик. Готовил. Гнал Поттера к какому-то финишу, невидимому никому, кроме него. И финиш настал.       Вандербум медленно подняла голову. А сам Пожиратель, он же самозванец…       …Сейчас уводит Гарри в сторону замка, пока никто не видит. И резко стало понятно, для чего.       Под изломанным небом, дрожащим от криков и бурь, мир обвалился в тишину, похожую на выстрел. На фоне голосов, искажённых горем, стоял отец погибшего школьника, не в силах разомкнуть губ, крича без звука и воздух вокруг отказался быть свидетелем этого крика. Толпа глотает слёзы, не задаёт вопросов. Все смотрят туда, куда велено. Всё внимание — на мнимый центр трагедии.       А у Вандербум внутри — рвётся. Инстинкт. Животный, древний, острый:

Сматывайся.

      Сначала гул. Потом гул становится мыслью. Потом мысль становится убеждением.

Беги. Сейчас. Немедленно.

      Она знала. Прекрасно знала, что только что произошло. То, что остальные еще будут осознавать часами, днями, месяцами — ей достаточно было взгляда, дрожи земли, запаха. Воздух сменил плотность. Мир сдвинулся на пару градусов ближе к бездне. И это значило, что сладко теперь не будет никому. А особенно — ей. И особенно — в ближайшие полчаса, когда кто-то наконец сообразит, кто был Пожирателем Смерти, и, что куда хуже, — кто знал об этом и молчал.       Предательница. Обманщица. Пособница.       Даже если она не сделала ничего, даже если она только знала — этого было достаточно. Если не хочет закончить в Азкабане… если не хочет стать должницей у Дамблдора… если хочет сохранить хотя бы тень свободы… Бежать. Нужно убегать из Хогвартса прямо сейчас.       Медленно, будто нехотя, Рейна встала с земли, стараясь не пересекаться взглядами с мёртвым студентом, отряхивая ладони. И шаг за шагом начала отступать в тень. Подальше от суматохи и криков. Подальше от чужих, опасных глаз.       Только бы никто не заметил. Только бы никто не…       — Знаете, мисс Вандербум…       Знакомый голос пронёсся в голове, и она знала этот тембр, эти интонации, этот почти насмешливый тон, всплывший в сознании чрезвычайно вовремя.       — Я могу предсказать вашу судьбу, если вы уйдете прямо сейчас…       Нет. Прочь.       Вандербум стиснула зубы и продолжила движение, уже чуть быстрее. Бежать. Исчезнуть. Не оборачиваться.       — Пройдет год, может, два, если вам повезёт, — звучало в голове. — Сначала вы потеряете свой облик.       Он махал рукой, почти не глядя на неё, указывая на лицо, будто на предсмертную маску.       — Потом начнете терять жизненные силы. Болеть… Никто не говорит, Вандербум, что вы начнёте стремительно стареть, ибо, думаю, до этого не дойдёт. И с каждым днем вы всё сильнее и сильнее будете сожалеть о своих выборах.       Она фыркнула. Низко, почти беззвучно, но яд в этом звуке был ясен. Слова пустые. Страх — реальный.       — Но вы уйдете.       — Что? — моментально нахмурившись, переспросила тогда.       — Вы всегда уходите, — спокойно, почти с сожалением ответил он. — Сбегаете. Прячетесь, пока остальные решают все проблемы и разбираются со всеми бедами.       Слова не ударили — разошлись волной. Медленной, вязкой, противной. Рейна будто провалилась под воду, где звуки глухи, а движения замедлены. Ведьма замерла, переваривая сказанное ей в лицо ещё осенью по кругу:       «Вы всегда уходите».       И всё равно услышать это от кого-то другого было невыносимо, а ещё и вспомнить в момент собственного побега — каторга! Захотелось завыть — прямо здесь, на этой проклятой, мокрой траве, перед глазами всех, кто даже не смотрел в её сторону. Не от боли — от злости. От усталости. От стыда.       Она не герой. Вандербум, возможно, хотела быть тем героем, который в последний момент находит в себе силы оттолкнуться от дна, всплыть на поверхность и побороть все проблемы. Пока что ведьма могла всплыть на поверхность как дерьмо из проруби. В этом весь её путь наверх.       Внутри что-то щёлкнуло, переменилось.       Звук этого щелчка был едва слышным, как капля дождя по оконному стеклу, но по силе он разнёсся, как раскат грома. Рейна резко дернула головой, глянув в сторону Хогвартса, как будто только сейчас пришла в себя. Всё, что было до этого — посторонние эмоции, чужая смерть, слёзы, пронзительный крик — исчезло.       Ведьма сорвалась с места, словно взорвался тугой нерв — ни единой мысли, ни слова, только движение. Мокрая трава едва не сбивала её с ног, кочки хватали за ступни, подобно пальцам мертвецов, но она не замедлялась. Бежала быстрее, чем тогда — когда рухнула к безжизненному телу ученика, застывшему в последнем издыхании. Тогда её тело двигалось, а разум молчал. Сейчас — наоборот: каждое движение причиняло боль, но внутри, наконец, всё стало предельно ясно.       Опоздала.       Слишком поздно поняла, что молчание — это не защита, а яд. Слишком поздно признала: могла всё предотвратить, если бы открыла рот раньше. Если бы выдала его. Самозванца. Лжеца. Палача. Но нет — она, по своей мерзкой хтонической натуре, выжидала. Терпела. Взвешивала. А потом стало поздно.       Её не нужно было прощать — она была гадиной, существом из бездны, и сейчас это осознала впервые по-настоящему. Вандербум хотела, подстать Слизеринской чуме из прошлого, поджать хвост и сбежать во тьму. Но если даже тварь может пошевелиться, может впиться зубами в чуму, которую сама же допустила — она должна помешать появиться на её личном кладбище ещё одной, маленькой могильной плите.

***

      — В Хогвартсе есть Пожиратель смерти! — воскликнул Гарри, слегка подрагивая от шока и холода. — Здесь Пожиратель смерти, он вложил мое имя в Кубок, проследил за тем, чтобы я добрался до финала…       — Я знаю, кто этот Пожиратель смерти, — произнёс Аластор, глядя снизу вверх на Поттера. Тот попытался встать, но Профессор резко опустил его обратно в кресло, силой вжимая в обивку.       — Каркаров? — выпалил Гарри. — Где он? Он пойман?       — Каркаров? — переспросил Грюм, и по его губам пробежал странный смешок, дёргающий край рта, как нерв. — Каркаров сбежал. Сегодня ночью. Как только почувствовал, что метка на руке вспыхнула.       — Сбежал? — пересохшими губами переспросил Гарри. — Но тогда… выходит, он не…       — Не он, — сказал Грюм, теперь уже медленно. — Это был я.       Гарри уставился на него. В голове словно щёлкнул замок, но дверь за ним не открылась. Он моргнул. Ещё раз. И снова.       — Что? — еле выговорил он. — Нет… Вы… Вы не могли…       — Уверяю тебя, — произнёс Грюм, уже совсем другим голосом. — Это сделал я.       Он выпрямился. Из-за кожаного плаща показалась палочка, которую он вытащил не спеша, как палач топор. Его волшебный глаз закрутился, вывернулся, посмотрел в дверь, в стену, в Гарри — везде и в никуда одновременно.       — Он простил их? — произнёс самозванец. — Этих червей, что остались на свободе? Этих жалких выродков, что вымазались в трусости, спрятались от правды, от Азкабана?       — Простил? — Гарри сглотнул. — Кого?       — Я говорю о них, — продолжал Грюм, прищурившись. — О тех, кто не искал его. Кто не умер ради него. Кто в страхе снял маску и притворился, будто ничего не было. Кто визжал, когда я… когда я поднял в небо Черную Метку на Чемпионате мира. Ты же помнишь, Гарри?       — Это были вы?..       Грюм хмыкнул. Волшебный глаз вновь дёрнулся, но уже не проверяя дверь, а просто от возбуждения, как у зверя, почуявшего кровь. Его палочка поднялась — медленно, как копьё, нацеленное в сердце.       Щелчок замка лопнул, словно струна, дерево выгнулось в дугу и с хриплым, хищным треском распахнулась.       В проёме, залитом тусклым светом коридора, стояла Рейна. Запыхавшаяся, с растрепанными волосами, похожая больше на ведьму со старой гравюры, чем на школьницу. Волосы разметались, чёрные волны падали на плечи, грудь вздымалась в рывках. Но в глазах было никакой паники. Только холодное понимание и отвращение.       Она взглянула на сцену: Гарри, вжавшийся в кресло, и Не-Грюм, направляющий на грудь мальца волшебную палочку. Всё стало ясно сразу.       Самозванец обернулся.       — Надеюсь, ты выбрала правильную сторону и пришла помочь мне, — проговорил он, и в его голосе звучала усмешка, — избавиться от этого надоедливого мальчишки?       Гарри повернулся к Рейне. Он смотрел на неё в ужасе — не от страха, а от непонимания. Она? Что она делает здесь? А Профессор? Пожиратель Смерти?..       Вандербум медленно нахмурилась, с громким вдохом выпрямляясь. Сделала шаг вперёд, не отводя взгляда от самозванца. И, не оборачиваясь к Гарри, легко, но отчётливо заслонила мальчишку собой.       Хохот самозванца эхом разошелся по кабинету по Защите от темных искусств. Гарри стоял, как вкопанный. Он не двигался, не дышал — только медленно переводил взгляд с искажённого ликованием лица профессора на спину Вандербум, что заслонила его собой. Его сердце стучало где-то в горле, в ушах шумело. Всё, во что он верил за последние месяцы, рушилось.       — Что происходит? — прошептал он с надрывом. — Вы… это не могли быть вы…       — О, это я, Поттер, — прервал его лже-Грюм, и в его голосе сквозило злорадное ликование. — Кто вложил твоё имя в Кубок под видом другой школы? Я. Кто отпугивал каждого, кто, по моему мнению, мог повредить тебе или помешать выиграть Турнир? Я. Кто навёл Хагрида на мысль показать тебе драконов? Я.       Он говорил с яростью, с пафосом, со смакующей болью театральностью безумца, который наконец получил возможность похвастаться всем, что успел сотворить за кулисами.       — Кто помог тебе найти единственный способ победить? Я. Мне приходилось изворачиваться вовсю, чтобы никто не заподозрил. Дамблдор мог бы всё разрушить, если бы ты справлялся слишком легко. Но мне пришлось бороться и с тобой, Поттер. С твоей глупостью.       Пока он говорил, Рейна молча заставляла Гарри отступать назад. Ладонь легла на его плечо, сильная, холодная. Поттер чувствовал, как дрожь пробегает сквозь женские пальцы, но лицо Вандербум оставалось непроницаемым. Её глаза, затенённые, смотрели только на врага. Ни на сантиметр ведьма не отводила взора, будто сама могла прорезать воздух им, как клинком.       — Второе задание… — всё ещё вещал лже-Грюм, — тогда я боялся провала. Мне пришлось подсказывать. Сейчас же я оглушил Флер Делакур и наложил Империус на Крама, чтобы избавиться от Седрика. Путь к Кубку был расчищен. Для тебя. Для твоего перехода.       Гарри, наконец, сорвался. Он вынырнул из-за плеча Вандербум, сжав кулаки.       — Вы сумасшедший, — выпалил он, — вы сумасшедший!       — Я? Я сумасшедший?! — сорвался на визг лже-Грюм, и на миг в его лице не осталось ничего человеческого. Оно исказилось в оскале, полном торжества и ненависти. — Посмотрим, кто сумасшедший, когда Тёмный Лорд вернулся, и я, хоть и не надолго, — буду рядом с ним! А ты, — он резко повернулся к Рейне, будто Гарри исчез, стал ничтожным, — ты… гадина. Хтоническая тварь, которой суждено барахтаться в собственном дерьме.       Он шагнул ближе. Теперь в его голосе сквозила ярость, кипящая под кожей.       — Мы с Тёмным Лордом были твоим единственным и верным путём. Единственно возможным. Но нет! У старой Вандербум внезапно воскресла совесть! Или это стыд? Ты пришла сюда защищать этого мальчишку? — он зло кивнул в сторону Гарри. — А где же ты была раньше, а? Почему не сдала меня Дамблдору? Потому что ты — жалкая эгоистка и трусиха! И сейчас ты не геройствуешь — ты просто тешишь своё эго, гадина.       Вандербум не ответила сразу. Только едва заметно щурилась, будто пытаясь разглядеть в зрачках чудовища остатки человека, когда-то стоявшего рядом с ней. Зрачков там не было — одно лишь безумие и пустота.       — Уходи, — хрипло бросила та, едва повернувшись. — Беги. Сейчас же.       Это не был приказ — всего лишь последняя щепотка человечности, вырванная из глубины. Она говорила Гарри, но смотрела — на него. На самозванца. На того, с кем когда-то делила не только ложь, но и мерзкий жар, привкус магии и отравленную близость тайны. Может, даже почти дала себе поверить в то, что его «хтоническая тварь» и «гадина» были иногда сказаны не с издевкой.       Возможно, сейчас именно Барти Краучу-младшему ведьма настоятельно рекомендовала покинуть стены замка, а не Избранному и напуганному мальцу за спиной.       Лишь одно не давало покоя, заставляя усомниться в полной преданности самозванца своему Лорду — маленькая резная сфера в кармане брюк. Почему? Почему он отдал? Почему предложил?       Гарри не понимал, что происходит. Совсем. Слова хлестали, как проклятия, и всё, что он мог — это стоять, глядя то на Рейну, то на безумца, в лице которого не осталось ничего от профессора, к которому он когда-то испытывал уважение. Эта женщина — она что, действительно была на его стороне? Или… была на стороне кого-то ещё?       Но её голос, глухой и отстранённый, не оставлял сомнений. Гарри медленно отступил назад, споткнувшись о ножку стула.       — Ну уж нет! — голос самозванца вспорол воздух хриплым визгом. — Мальчишка сдохнет здесь, — он резко вскинул палочку, и в глазах заплясал горячий фанатичный свет, — а ты — прямо следом за ним. А может, и первой, если не передумаешь, — Не-Грюм зарычал почти по-звериному: — Я проделал такой путь, позволил тебе хранить мой секрет. Я помог воскресить Тёмного Лорда! Я…       — Ты переплыл океан, Барти, — перебила его Рейна с издёвкой, даже не повысив тона, — но утонешь в луже.       — Барти?.. — нахмурился Гарри, и в этот миг всё пошло наперекосяк.       — Круцио!       Но Вандербум успела среагировать — стремительно, изогнувшись, будто предчувствовала, куда ударит боль. Луч прошёл мимо, вспоров стену.       — Назад! — скомандовала она Поттеру и резко, всей тяжестью тела, оттолкнула его в сторону.       Он повалился на пол, едва не ударившись о каменную колонну, и замер — сердце колотилось в груди, сводила легкие резкая паника. Он не знал, что делать. Впервые за долгое время — не знал. Перед глазами всё ещё всплывало застывшее лицо Седрика.       Тем временем, ох, как неожиданно, закрутилась яростная дуэль. Пауза между заклинаниями почти не ощущалась. Воздух дрожал от магии, каждая вспышка была как выстрел. Они не выкрикивали слов — между ними уже не было нужды даже в именах и кличках. Была лишь ярость, отточенное умение и древняя, серая ненависть. Мерзость, да, тоже присутствовала, но больше не несла за собой того жгучего узла внизу живота.       Каждый из самозванцев выбрал свою сторону и каждый — разную. Точнее, нет… Вандербум не выбрала сторону. Она просто не выбрала его.       Он ударил — молния по полу. Рейна перекатилась, изогнувшись, как злобное пламя, и сбила его с ног с такой яростью, будто хотела вытравить не только тело, но и всё, что от него в ней осталось. Он завыл, отшатнулся, снова вскинулся — и получил кулаком в челюсть.       Рейна не была из тех, кто воюет благородно. Бартемиус в облике почетного аврора — тоже.       Когда из рук выпали палочки, в ход пошли кулаки, локти и колени. Удары по рёбрам, по животу. Она шипела. Он смеялся — высоко, надрывно, безумно. И этот смех ведьма знала. Рейна слышала его, когда мужчина проводил языком по её шее, шепча на ухо то, что ей так нравилось. Как смотрел на неё, с восхищением. Лгал. Или верил в ложь.       Заклинания были забыты. Два зверя, сцепившиеся в узкой клетке, полные ненависти и обиды. Где-то в дыму стоял Гарри, ища хоть какое-то движение, хоть одно слово, способное объяснить, кем они были друг другу — эта женщина и это чудовище. Но они сами не смогли бы объяснить.       Вандербум отшатнулась, споткнулась, но не упала. Из уголка рта стекала кровь, по виску — пот. В глазах мерцали красные искры, в груди кипело что-то тошнотворное. Не ярость — древнее, примитивное чувство. Чужеродная нежность. Гниющий корень чего-то однажды красивого.       Тот ухмыльнулся — лицо искажено, зубы в крови, глаза горят. Не взгляд врага — заворожённого. В каждом её ударе он находит откровение. Восхищается тем, что гадина не щадит его. Вновь этот взгляд, обращенный восхищением к хтонической твари.       Почему?       В кармане брюк, почти незаметно для неё самой, тянет ткань маленькая, резная сфера. Та, которую он отдал добровольно, без условий, с полным принятием и осознанием. Не как сделку, не как манипуляцию, а как… жертву? Признание? Безумие? Неужели, даже зная, что Рейна никогда не выберет его сторону — Не-Грюм настолько хотел, чтобы Хаос процветал?       Он ведь был предан своему Лорду, предан до одержимости. Жил в чужом теле, кровоточил ложью, притворялся, следовал замыслу. А потом… пожертвовал куском себя и вложил ей в ладонь.       Зачем? Чтобы быть убитым Хаосом, а не сгнить в тюрьме вновь, если поймают?       Очень разумно, да.       Между ними раздирающее, мерзкое, нерациональное чувство. Как плесень, подобная шраму на щеке настоящей Вандербум. Что-то, что ползёт изнутри, не умирает, а только мутирует. В их поединке была не только боль, но и тяга. Рейна не хотела этого. Не хотела думать о нём. Не хотела ничего помнить. Но как забыть то, что заползло под кожу?       Не-Грюм схватил ведьму Рейну за плечо и с силой впечатал в каменную стену. Раздался хруст. Та вскрикнула — коротко, яростно — и навалилась обратно, кусая, царапая, шипя, будто дикая кошка. В ответ — он ударил её локтем в рёбра. Резко, в упор.       Что-то внутри хрустнуло дважды. Самозванец рассмеялся. Смех у него был высокий, лопающийся, как гнойник.       Они снова покатились по полу, сбивая парты, переворачивая шкаф. Комната грохотала, рушилась. Чернильницы летели в стороны, книги вспыхивали от случайных всполохов магии. Воздух был насыщен пылью и напряжением.       Рейна перекатилась и первой добралась до палочек, но Пожиратель смерти оказался быстрее.       Прежде чем Вандербум успела подняться, прежде чем воздух догнал дыхание, прежде чем боль отпустила рёбра — мужчина схватил её за волосы. Его пальцы зарылись в густую чёрную копну, грубо намотали пряди на кулак, дёрнули назад — и всё. Мир вдруг сузился до кожи головы, до рвущегося хруста на затылке, до зловонного дыхания у самого уха.       — Это тебе… за булыжник, — процедил самозванец сквозь зубы, ударяя ведьму головой о стену.       Боль вспыхнула белым. Лоб раскололся пополам, как фарфор. Шум за пределами тела — будто хлопанье крыльев в колоколе. И снова. И снова. Камень елозил по черепу, оставляя отпечатки, точно хотел стереть её лицо, сделать пустым. Его голос стал тенью разума: не слова, а карканье, шелест тлеющей плоти.       — За… каждый… взгляд… твоих проклятых глаз, — выдохнул он, приклеиваясь к её уху, снова хрястнув о стену. — За твоё… лицемерие. За кровь в тебе. За то, что я дал тебе возможность, а ты не воспользовалась ею и из-за этого, сейчас, я впечатываю тебя в стену вновь и вновь, пока от этой пустой головы ничего не останется.       Рейна задыхалась от ярости, от невозможности взять верх. Как много крови из неё уже вытекло? Он уже сломал ей черепушку? Так же, как и она проломила ему голову? Или сильнее, восполняя долг и за четыре непроизнесенных круциатуса?       — Гадина… — шепнул Не-Грюм, ослабляя хватку. — Мне жаль.       Вандербум издала низкий, нечеловеческий звук, то ли стон, то ли смех, то ли проклятье — и, выгнувшись, вцепилась в его запястье. Её пальцы сомкнулись на коже, подобно капкану, медленно наливались белым свечением, нагреваясь, насколько это было возможно. Опаляя. Его дыхание сбилось. Он отдёрнул ладонь, вскрикнув — на мгновение отпустил.       И этого было достаточно для того, чтобы Рейна, наполовину не видящая происходящее, вытирающая рукавом кровь с лица, кинулась к своей палочке.       Заклинания вспыхнули снова. Неосознанные. Рефлекторные. Летящие в упор. И снова всё закружилось: стол — взрывом, потолок — вспышкой, и один из тяжёлых шкафов чуть не рухнул на Гарри, который в панике отползал вглубь комнаты, стараясь не дышать.       И тут — удар. Яркий, направленный. Оглушающее. Не-Грюм в ярости метнул его в Вандербум, но та вскинула руку и отбила заклятие, перенаправляя его в сторону Пожирателя. Просто — рукой.       Гарри даже не понял, как такое возможно.       Но Вандербум вдруг пошатнулась. Пальцы, сжимающие палочку, задрожали. Кожа на них побледнела, налившись ещё большим неестественным белым цветом, точно её кровь вытекла сквозь кости. Вены побледнели, как морозные узоры на стекле. Волосы — те самые, густо-черные, как вороново крыло, — начали светлеть на концах. Плавно. Почти красиво. Словно она выгорала изнутри.       Та резко обернулась к Поттеру:       — Почему ты ещё здесь?!       Грюм поднял палочку, позволяя губам расплыться гадкой ухмылкой. Он выдохнул — коротко, сквозь стиснутые зубы — и распахнул рот, нацеливая заклятие, и Гарри, в диком ознобе, рванул руку к карману, понимая, что Рейна — побелевшая, пошатнувшаяся, перекошенная от минимум одной сломанной кости, с пробитой головой и залитой кровью, с рукой, дрожащей от напряжения, — не сможет в этот раз отбить удар.       — Окаменей!       Алая вспышка, ослепительно чистая, вырезанная из молнии, хлестнула по комнате. Грюма — не-Грюма — отшвырнуло назад, и мужчина рухнул на пол. Тяжело, с грохотом, с каким-то нелепым, жалким стоном, неуместным в этом месте.       Гарри обернулся на звук и замер. В дверях стояли трое. Один — на шаг впереди.       Дамблдор.       В ту секунду исчезло всё привычное. Не осталось ни добродушных очков, ни ироничного прищура, ни теней доброты на старом лице. Только холод — древний и властный, точно северная буря, — исходил от фигуры директора, от его взгляда, от сжатых губ, от того, как он медленно, с пугающим спокойствием, смотрел на лежащего на полу предателя и как явственно, видимо, игнорировал присутствие Вандербум.       Магия, струившаяся от него, была ощутимой, как пар от кипящего котла, но не горячей — ледяной. Она пульсировала в воздухе, обтекала стены, проникала в щели. Даже пыль, казалось, притихла.       Рейна, наконец, отпустила палочку — или та выпала из пальцев сама, невозможно было понять. Она опустилась на пол, тяжело, по-животному, не справляясь с подкосившимися ногами. Минерва метнулась к ней с судорожным вздохом — весь лоб и виски залились кровью, — приподняла, придерживая за плечи, и осторожно опустила у стены, где не так било сквозняком. Рейна не сопротивлялась. Только дышала — хрипло и неглубоко, поглядывая на дрожащие пальцы.       На её коже интенсивнее проступали узоры — белёсые, почти серебристые прожилки, тянущиеся по шее, вискам, кистям. Взгляд — стеклянный, вбитый в пол, но при этом ни капли не рассеянный. Просто — выгоревший. Оттуда, где были эмоции, осталось только серое гудение тишины.       — Пойдемте, Поттер, — прошептала МакГонагалл, оборачиваясь, придерживая Вандербум под руки. Её голос дрожал, и в нём впервые за всё время звучала слабость, уязвимость. — Пойдемте… В больничное крыло…       — Нет, — сухо оборвал её Дамблдор.       — Дамблдор, он должен… Посмотрите на них, на него… он перенёс сегодня столько…       — Он останется, Минерва, — голос директора не повысился, но его невозможно было не услышать. — Потому что ему нужно понять.       Гарри вздрогнул. Он чувствовал, как ему сжимает горло, как гудит в ушах, и всё же — не сделал ни шага прочь.       — Понимание — это первый шаг к тому, чтобы принять случившееся, — продолжал Дамблдор. — А только тогда он сможет прийти в себя. Ему нужно знать, кто и зачем вовлек его в тяжелейшие испытания сегодняшней ночи.       Он перевёл взгляд на Рейну.       — Да, мисс Вандербум?       Девушка медленно подняла на него глаза, стряхнув с ресниц пару капель крови. В них не было благодарности. Не было страха. Не было и вызова.       — Рейна тоже останется, — отчеканил Дамблдор, переводя голубые глаза на Пожирателя.       — Альбус! — вскрикнула Минерва, резко поднимаясь. — Посмотри, сколько крови! Она сейчас…       Но Дамблдор уже поднял руку — резким, почти отеческим жестом, прося тишины. Его палочка скользнула в воздухе, словно кисть художника, оставляя за собой тонкую серебристую дугу.       — Вулнера санентур, — произнёс он негромко, но твёрдо.       Словно трещины на зеркале начинали исчезать сами собой, раны Рейны начали затягиваться — без резких вспышек, без боли, только странное, холодное тепло растеклось под кожей. Кровь больше не текла. Острая, невыносимая немочь в голове утихала, как отступающая буря. Дыхание стало ровнее. Зрение прояснилось. В каждом звуке, каждом движении появился фокус.       Минерва отпрянула, замолчав, а Дамблдор уже поворачивался к ней с мягким, но неумолимым выражением лица. Рейна сидела посреди поля брани, очищенная от боли, но не от тяжести. Ведьма чувствовала каждую кость, каждый нерв, как натянутую струну, знала, что плечо потягивает от того, что оно до сих пор вывернуто, а около двух сломанных ребер не дают разогнуться в полной мере. Она уже знала, что будет дальше. Покровы расступались. Слова готовились обнажить суть.       И с этого момента — отступить было нельзя.       Дамблдор молча склонился над распростёртым на полу телом самозванца. Из его мантии он извлёк фляжку и ключи. Всё происходило спокойно, как будто по сценарию, в котором каждый из участников давно знал свою реплику. Дамблдор даже не стал делать вид, что удивлён.       Он повернулся к МакГонагалл и Снейпу:       — Северус, принесите, пожалуйста, самое сильное зелье правды, что у вас есть и рябиновый отвар для мисс Вандербум. Затем отправьтесь на кухню и приведите ко мне эльфа Винки. Минерва, будьте добры, сходите к дому Хагрида — на грядке вы увидите большого чёрного пса. Сопроводите его в мой кабинет, скажите ему, что я подойду.       Никто не задал вопросов. Профессора развернулись и ушли. В этом молчании была своя тревожная ясность: все уже всё поняли, а если и не поняли — не хотели знать больше.       Рейна сидела в углу, не позволяя себе сжаться в комок. Лицо её оставалось безмолвным, не отражало ни страха, ни облегчения, ни злобы. Она наблюдала, как Дамблдор подошёл к сундуку с семью замками, вставил ключ в первый. Тот поддался с лёгким щелчком. Внутри — книги. Потом второй замок. Груда сломанных вредноскопов, клочки пергамента. Третий, четвёртый, пятый. На каждом уровне — обман. И только когда седьмой замок поддался и крышка раскрылась окончательно, даже Гарри не сдержал возгласа.       Внизу, словно в глубоком, выдолбленном каменном мешке, лежал настоящий Грозный Глаз. Лишённый глаза и ноги, истощённый, седой, он был похож на остаток некогда грозной легенды. Мужчина не двигался, но Рейна, не моргнув, смотрела на него. Всё это она уже видела раньше — в своей голове, в догадках, во взглядах. Это была лишь поздняя констатация того, что давно стало частью её внутреннего отчёта.       Дамблдор спустился к нему в яму, аккуратно, почти заботливо. Проверил пульс.       — Оглушен… заклятие Империус… совсем ослабел, — произнес он. — Конечно, он нужен был им живым. Гарри, брось мне мантию этого самозванца. Аластор совсем окоченел от холода. Мадам Помфри непременно осмотрит его, но, похоже, угрозы для жизни нет.       Гарри молча повиновался. Дамблдор заботливо укутал настоящего Грюма, словно бы всё это было не частью разоблачения, а эпизодом из старой повести о потерянном друге. Затем он выбрался обратно и взялся за фляжку самозванца. Несколько капель густой, вязкой жидкости упали на пол.       — Оборотное зелье, — пояснил он, но в голосе не было ни нотки удивления. — Все знают, что Аластор пьёт только из своей фляжки. Самозванцу нужен был постоянный доступ к образцу. Посмотри на волосы… Видишь, срезы неровные? Он отстригал понемногу в течение года. А сегодня, в суматохе, возможно, просто не успел принять очередную дозу. Зелье действует лишь час… Что же, посмотрим…       Рейна не сводила взгляда с дна сундука — вот бы тоже там девять месяцев проваляться в полном отрубе от реальности… Магия подрагивала где-то в кончиках пальцев от перегрева, от попытки восстановить контроль. Директор же не стал ждать, пока в воздухе уляжется пыль, пока в сознании притупится тревога. Дамблдор резко обернулся, голубые глаза сверкнули. Его взгляд упал на Рейну с ледяной сосредоточенностью, что страшнее любого крика.       — Как давно вы знали?       Гарри замер, аккуратно переведя зеленые глаза на покалеченную из-за него ведьму, что весь учебный год мельтешила перед его носом в школе. Рейна сидела чуть в стороне, пыльная, в крови, волосы прилипли к вискам, руки, опустившееся на колени, тряслись еле заметно. Она не сразу ответила. Пауза вытянулась, пока её губы не разомкнулись, и голос, хриплый, словно сорванный изнутри, выдохнул:       — Почти с самого начала… учебного года.       — Почему молчали? — спросил Дамблдор, по-прежнему спокойно.       Рейна подняла глаза. В них не было раскаяния, а только былая усталость.       — У меня не было причин вам доверять, — отрезала та, вздохнув, сама не зная, правду ли сейчас сказала.       Дамблдор кивнул. Медленно — это было ожидаемо. Но следующее его высказывание прозвучало как приговор:       — Если вы думаете, что спасение Гарри вас отбелит, мисс Вандербум, то вы глубоко ошибаетесь.       — Я не собиралась отбеливаться, — огрызнулась ведьма, вытирая с правого глаза капнувшую на веко кровь. — Я сделала то, что посчитала нужным.       Дамблдор сделал шаг ближе.       — Впредь, — произнёс Директор, — если вы не хотите оказаться за решёткой и стать полноправной пособницей Пожирателя смерти, вы будете делать то, что посчитаю нужным я.       Рейна опустила веки. Медленно, сопротивляясь самой себе. В этом молчании была не покорность, а понимание. Не страх — а трезвость. Вот оно — он её не сдаст, а сделает хуже. Он превратит её в должницу. В своего выдохшегося туземца с тёмной стороны доски, которого теперь держат на коротком поводке. Теперь-то — не отпустит восвояси, со сферой или без.       Гарри тихо, почти неслышно, подался вперёд:       — Профессор Дамблдор… а что это всё значит?       Альбус вздохнул.       — Видишь ли, Гарри, не только профессор Грюм был тем, кто носил чужое лицо и личность. Но в отличие от него, — он кивнул в сторону Рейны, — о мисс Вандербум я знал с самого начала.       Он повернулся к юноше чуть вбок, полуулыбка на губах была едва заметной:       — Ты, возможно, слышал в школе рассказы о её пращурке… О Рейне Вандербум, той, что когда-то была известна как Слизеринская Чума?       Гарри ошеломлённо распахнул глаза. Он повернулся к Рейне, словно только сейчас впервые увидел её по-настоящему:       — Так это… вы? Вы и есть… настоящая… та самая?       Вандербум кивнула едва заметно. Не от гордости, не от стыда — от истощения.       — Хранительница древней магии?.. — переспросил Поттер, хмурясь, проверяя на вкус сказку, которую ему только что всучили как правду. — Преступница?       — Об этом, Гарри, — мягко перебил его Дамблдор, — мы поговорим позже.       И в этот самый момент — почти как в театре, где реплики звучат в нужную секунду — что-то заскрежетало в воздухе. Гарри обернулся, и сердце его сжалось.       Лежащее на полу тело начало меняться.       Шрамы исчезали с лица, словно кто-то тёр влажной тряпкой холст. Кожа разглаживалась, нос — когда-то крючковатый и искалеченный — стал обычным. Седеющая грива усыхала, укорачивалась, пока не превратилась в короткую копну соломенных волос.       С глухим стуком на пол упал деревянный протез, и на его месте появилась обычная нога. Волшебный глаз — тот самый, что вращался с механической яростью, — выскользнул, катясь по полу, продолжая вертеться.       Перед Гарри лежал бледный, веснушчатый мужчина с соломенными волосами. И, как на секунду показалось Вандербум, он знал, кто это. В коридоре раздался гулкий топот — быстрые, решительные шаги. Дверь распахнулась с коротким скрипом — первым в кабинет ворвался Северус, за ним, с растрепанным видом и глазами навыкате, проскользнула, как можно было додуматься, Винки, а следом вошла МакГонагалл, замершая на пороге, точно столкнулась с призраком.       — Крауч! — голос Северуса, всегда сдержанный и колкий, на мгновение выдал неподдельное изумление. — Барти Крауч!       — Боже мой… — прошептала МакГонагалл, не сводя взгляда с лежащего тела.       Рейна сидела в тени, в стороне от всей сцены. Серебристая дымка отвара, принесённого Снейпом, ещё не рассеялась в воздухе. Тонкие пальцы сомкнулись на тёплой чашке — запах лекарственных трав был едва уловим. Ведьма молча сделала глоток, а свинцовый взгляд скользнул по происходящему.       А Винки, вся дрожащая, изогнувшись в отчаянной дуге, пронзительно взвизгнула:       — Мастер Барти! Мастер Барти, что ты здесь делать?!       Словно потеряв рассудок, она кинулась к телу, обвивая его руками и заливаясь воплями:       — Ты убить его! Ты убить его! Ты убить сына моего хозяина!       — Он лишь оглушён, Винки, — мягко, но непреклонно произнёс Дамблдор. — Прошу, отойди.       Северус молча протянул ему крошечный пузырёк. Жидкость внутри была прозрачной, словно в ней отразился холодный свет Луны. Сыворотка Правды.       Дамблдор осторожно привёл тело Крауча в сидячее положение. Усадил его у стены, прямо под Проявителем Врагов, где дрожали отражённые, гневные лица. Винки опустилась рядом, сжавшись и уткнувшись лицом в ладони, как ребёнок, не в силах видеть, что произойдёт дальше.       Рейна, всё так же молча, сделала ещё один глоток. Пыльный свет лампы, повисшей над столом, отсекал её от остальных — как будто между ней и происходящим пролегала хрупкая, но несокрушимая граница. Её взгляд скользнул по телу Барти Крауча с клиническим вниманием.       Симпатичная у него, всё же, настоящая мордашка.       Дамблдор влил три капли сыворотки в приоткрытый рот Крауча, затем коснулся его грудной клетки кончиком палочки и глаза мужчины распахнулись. Они смотрели сквозь всех, будто время и пространство не имели к нему более никакого отношения.       Дамблдор опустился перед ним на колени, голос его стал тих:       — Ты слышишь меня?       — Да, — едва слышно отозвался Крауч.       — Расскажи нам, — попросил Дамблдор, — как ты оказался здесь. Как сбежал из Азкабана?       И тогда Барти Крауч судорожно вдохнул, и голос его стал однотонным, словно он читал чужую, заученную наизусть историю, к которой давно утратил всякую привязанность:       — Меня спасла мать. Она знала, что умирает. Упросила отца спасти меня. Он любил её — так, как никогда не любил меня…       Винки снова затряслась, закусив губу:       — Ни слова, мастер Барти! Ни слова! Вы беду причинить вашему отцу!       Но Крауч не слышал или делал вид, что не слышит. Он говорил, и слова его текли, как вода сквозь пальцы — медленно, монотонно, неотвратимо.       — Дементоры слепы… они почувствовали, что вошли один здоровый и один умирающий… и вышли — один здоровый, один умирающий…       Он моргнул. Глаза его всё так же были пусты.       Рейна поставила чашку на край уцелевшего стола. Звук был тихим, почти неразличимым, но в гнетущей тишине прозвучал, как выстрел. Она не проронила ни слова. Лишь смотрела — на сломанного, разжалованного человека, который уже давно перестал быть собой.       А он говорил.       Без интонаций, без чувства — сухо и гулко, будто из самой сердцевины пустоты. Он жил — если это можно было назвать жизнью — в доме, ставшем продолжением заточения, растущего внутрь. А внутри — лабиринт чужой воли, тугой, неотвратимый, как петля.       Он тлел. Тенью, каркасом, марионеткой с разлохмаченной душой. Спал, укрытый мантией-невидимкой, ел в тишине, дышал только по дозволению. Его стерегла эльфийка — старая, скорченная временем, пугающаяся света. Верящая, что любовь способна отмыть даже то, что вросло в кожу проклятьем. Даже предательство. Даже смерть.       Иногда он шептал. Когда узел заклятия слабел. Когда отец исчезал, уплывая в серые коридоры Министерства. Когда тьма в доме сгущалась, как смола, и молчание хрустело в углах. Тогда он вспоминал: власть, прошлое, голос, что некогда дал ему имя и цель.       А потом явилась женщина. Шорох, случайность, зерно подозрения, застрявшее в горле. Звали её Берта. Её было слишком много — любопытства, слов, настойчивости. Она поняла, что скрывал его отец в своем доме. Старший Крауч испугался и просто сделал то, что посчитал самым практичным — навёл заклятие. Подшил чужую память, как ветхий плащ — грубыми, рваными швами. Выскоблил истину. Подумал — этого достаточно.       Но Берта исчезла.       Позже он узнает: её поймали. Волан-де-Морт раскрыл её, как рассыпающуюся книгу — хрупкую, затёртую, давно брошенную на полку. Читал нетерпеливо, до самого конца — пока страницы не обратились в пыль, а слова не стёрлись в безумие. Умирая, она уже никому не была нужна, но успела выдать всё.       Старого Крауча сломали, как ломают жезл, потерявший власть. Как трескается стебель, пересушенный солнцем. Империус вновь сменил руку — и теперь тонкую нить держал Барти. Теперь он диктовал волю. Питер — кто бы это ни был, — следил. Смешной в своей преданности, в своей ничтожной силе. Рейна слушала.       Она слышала трагедию — да. Она видела зло — безусловно. Но не позволяла себе жалости. Ни единого жеста, ни тени понимания — Самозванец выбрал. Не-Грюм сам пошёл в этот мрак, Вандербум знала таких, о, даже лично, даже лицом к лицу. Смотрела, как они ломались — не с треском, не с криком, а медленно. Как замёрзшая вода под ногами — сначала сетью трещин, потом разлом, потом тьма. И больше нет ни человека, ни отражения — только пустота.       Перед пустотой сидела пустота.       Похожая на неё — пугающе. Как близнец, искажённый кривым зеркалом. Где в ней — страх, в нём — ярость. Где она — пряталась, он — нападал. Где она искала выход, он копал глубже. Но структура — одна. Излом — один. У них одна архитектура: трещины, сколы, недоверие, мрак.       Барти не просил сострадания и в этом они тоже были похожи.       — И что лорд Волан-де-Морт велел тебе сделать? — раздался наконец голос Дамблдора.       Барти даже не вздрогнул. Он продолжил:       — Он спросил, готов ли я рискнуть всем ради него. Я был готов. Я мечтал. Я хотел послужить ему. Доказать, чего я стою. Он сказал, что ему нужен слуга в Хогвартсе. Кто-то, кто приведёт Поттера туда, где он сможет вновь обрести тело.       Слово «Поттер» прозвучало почти с нежностью — и от этого Рейну пронзило легкое отвращение.       — Слуга, который обеспечит его победу, — продолжал Крауч. — Сделает так, чтобы он первым коснулся Кубка. Мы с Хвостом заранее приготовили Оборотное зелье. Мы пробрались к Грюму. Он дрался. Был шум. Но мы справились. Я спрятал его в одном из отделений его сундука. Взял его волосы, глаз, ногу. Я стал им.       Вандербум отвела взгляд. В горле стоял вкус отвара — горький, травяной, липкий. Барти говорил всё тише, но каждое слово всё равно падало в воздух с тяжестью раскалённого металла.       И где-то глубоко внутри, под слоями боли, усталости, недоверия, ведьма чувствовала — если она позволит себе слушать его как человека, то не выдержит. Потому что тогда увидит — не только монстра. Пожалеет о том, что выбрала не самозванца. О том, что не сбежала с Хаосом, поджав хвост. О том, что не скинула маску, вернув себе было величие. О том, что не сделала так, как желал Он.       — А что стало с Хвостом после нападения на Грюма? — спросил Дамблдор.       — Хвост вернулся в дом, чтобы заботиться о хозяине и следить за моим отцом.       — Но твой отец ускользнул, — продолжил Дамблдор.       — Да. Отец сбежал. Хозяин догадался, что он направляется в Хогвартс. Отец собирался рассказать обо всём Дамблдору. Он собирался признаться, что вызволил меня из Азкабана. Целую неделю я ждал, когда же отец явится в Хогвартс. Наконец, однажды вечером карта показала, что он добрался до школы. Я надел мантию-невидимку и спустился к нему. Он шёл по краю Запретного леса. Поттер побежал за Дамблдором. Я оглушил Крама. Я убил своего отца.       — Не-е-е-е-е-ет! — горестно завопила Винки. — Мастер Барти, мастер Барти, что вы говорить?!       В углу, откуда не доносилось ни звука, Вандербум не сводила с Крауча глаз. Девушка сидела неподвижно, скрестив руки, и молчание её было плотным — хорошо, что он не упомянул, что и с кем делал в тот вечер и кто его чуть не отвлек.       — Ты убил своего отца, — тихо повторил Дамблдор. — И что ты сделал с телом?       Ведьма прислушалась, прищурив свинцовый взгляд.       — Отнёс его в лес. Прикрыл мантией-невидимкой. Со мной была карта. Я увидел, как Поттер побежал в замок. Он встретил Снейпа. К ним присоединился Дамблдор. Я видел, как Поттер выходит из замка вместе с Дамблдором. Я вышел из леса, обошёл их сзади и догнал их. Я сказал Дамблдору, что Снейп сообщил мне, куда идти. Дамблдор велел мне искать моего отца. Я вернулся к телу. Посмотрел на карту. Когда все ушли, я трансфигурировал тело отца. Превратил его в кость… Я надел мантию-невидимку и зарыл кость на свежевскопанной грядке перед хижиной Хагрида.       В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Винки. В этом безмолвии Рейна по-прежнему не сдвинулась с места. Только глаза залила пелена, и угол рта дернулся вниз.       Потом Дамблдор произнёс:       — А сегодня вечером…       — Я вызвался отнести Кубок в лабиринт, — прошептал Барти Крауч, — и там превратил его в портал. План моего хозяина сработал. Он вернул себе силу, и я буду вознаграждён так, как никто из волшебников не смеет и мечтать.       Лицо его снова озарилось безумной улыбкой, и голова безвольно свалилась на плечо. Рядом с ним, не переставая всхлипывать и причитать, сидела на полу Винки. Рейна не проронила ни слова, но следующий вопрос Директора заставил её напрячься посильнее:       — Мисс Вандербум вам помогала?       Барти поднял на него мутный взгляд. На мгновение повисла тишина — натянутая, будто струна, готовая лопнуть. А потом он хохотнул. Сначала тихо, как бы про себя. Но смех начал разрастаться, и в какой-то момент вырвался из его рта грязным, хриплым, надломленным:       — Гадина? Нет… — тот почти пропел последнее слово, с особенным, сладким отвращением, будто пробовал на вкус яд.       Альбус кивнул, и, по большому счёту, не ждал иного. Но Барти, внезапно оживший, продолжил, склонившись чуть вперёд, будто делился самым сокровенным:       — Она мне мешала. Всё время. Надо было прибить тварь сразу, а не… думать, что у нас слишком много общего.       В его голосе не было ни гнева, ни вражды. Только что-то иное — почти влюблённая ненависть. Самозванец тосковал по той гибели, которая так и не произошла. Понял, что утратил нового идола и богиню с маленькой буквы «б» в пантеоне, ещё до того, как она впервые переступила порог кабинета профессора по Защите от темных искусств. Хотя… Нет, он это предполагал. Знал, что выберут не его сторону и не его преданность — что бы не делал.       А потому, перед прощанием, решил добить гадину.       Как?..       Дамблдор тяжело выдохнул. Он повернулся к профессору МакГонагалл, и голос его вновь обрёл привычную, почти будничную властность:       — Минерва, будьте добры, проводите мисс Вандербум в мой кабинет.       Он обернулся к Рейне и мягко добавил:       — Дожидайтесь меня там. Если пожелаете, можете познакомиться с вашим новым коллегой.       Снейп, стоявший в полумраке, чуть вскинул бровь — еле уловимым движением, но его тень, словно ядовитое перо, чуть сгустилась у стены.       — Вы планируете…?       — Да, — просто сказал Дамблдор. — Даже если сил у нашей Хранительницы осталось немного — она ещё…       — Чего? — перебила ведьма, вскинув голову. Голос её звучал резко, почти отрывисто. Нота страха в нём прозвучала особенно ясно — резанула, как трещина в стекле.       Все трое — Альбус, Минерва, Северус, да даже ничего не понимающий Гарри — обернулись к ней с удивительной синхронностью. Дамблдор слегка приподнял уголки губ, будто извиняясь за невольную откровенность:       — Весь преподавательский состав знал, кто вы такая на самом деле, мисс Вандербум. С самого начала… учебного года.       У Рейны будто выбили опору из-под ног. Мир чуть накренился. Шум в ушах заглушил даже собственное дыхание.       — Минерва, проводите её, пожалуйста, — повторил Альбус уже мягче.       МакГонагалл кивнула сдержанно и уверенно, как всегда, и, коснувшись локтя ведьмы, тихо произнесла:       — Прошу вас.       Она аккуратно вывела Вандербум из кабинета. Дверь уже почти закрылась, когда за их спинами раздался хриплый крик, точно удар камня по металлу:       — Я оставил тебе прощальный подарок, гадина! — раздался голос Крауча. — Знай, это — твоя вина!       Дверь захлопнулась.       Тишина коридора встретила их, пародируя саван. Шаги гулко отдавались в каменных сводах, и каждый удар каблуков казался слишком громким — стук молотка в гробовой тишине.       Минерва шла впереди, твёрдая, прямая, вечно собранная — но её пальцы всё же невольно касались складок мантии, будто она искала, за что ухватиться, чтобы унять собственное беспокойство. Дважды профессор приоткрывала рот — тонкая линия губ дрогнула, словно вот-вот сорвётся слово, но каждый раз она так же быстро возвращала себе безупречную невозмутимость.       Рейна, напротив, чувствовала, что с каждым шагом уходит всё глубже в какое-то зыбкое, беззвучное марево. Мир словно потерял чёткость, стены казались слишком размытыми, лица в портретах — ненастоящими, а воздух — ненатурально густым. Это неведомое прежде ощущение обволакивало её, подобно вате, и ведьма ловила себя на том, что не верит в происходящее. Все знали с самого начала. Каждый профессор, с которым она спорила, которому доказывала свою правоту, перед которым скрепя сердцем уступала. Все её усилия, все бессонные ночи за книгами, всё это выстраивание образа примерной ученицы, — оказалось ненужной маской. От этого внутри поднималась тошнотворная пустота. Хтоническая тварь могла не скрываться. Могла позволять себе слабости, ошибки, могла не тратить силы на роль. Но играла — потому что верила. А теперь эта вера выглядела как жалкая кукольная имитация.       Минерва шагала быстрее, чем обычно, но путь их всё равно был нарочито витиеватым — профессор явно подбирала маршруты, где меньше всего можно наткнуться на ночных студентов или коллег, пусть и потрясенных неприятным инцидентом. Вид крови на лице Рейны был бы слишком красноречив — и она это понимала.       Время от времени МакГонагалл бросала короткий взгляд через плечо — строгий, но в нём теплилась тень той осторожности, что бывает у человека, ведущего кого-то по краю пропасти. И, наконец, они дошли. Перед ними выросла мрачная фигура каменной горгульи. В неверном свете факелов её лицо казалось то уродливым, то торжественным, будто само существо понимало, кого должно впустить.       Тихо произнеся пароль, который ведьме было не разобрать, Минерва глубоко вздохнула, сделав небольшой шаг назад. Горгулья с глухим скрежетом отодвинулась в сторону, обнажая винтовую лестницу, уводящую в темноту наверх.       Где умирает надежда, там возникает пустота. И эта пустота не бывает лёгкой или прозрачной — всегда тяжелее камня, вязче тьмы. Она лишает человека опоры, вытягивает воздух из лёгких и делает каждый шаг похожим на движение во сне, где нет ни твёрдого пола, ни дороги, а есть только иллюзия движения в бесконечном мраке. Надежда — это не свет, а скорее тонкая нить, за которую цепляешься, даже не замечая. Когда нить обрывается — руки оказываются пустыми. И пальцы судорожно сжимаются в кулаки, словно пытаясь ухватить несуществующее.       Рейна стояла перед лестницей, уводящей вверх, и чувствовала именно эту пустоту — вязкую, гулкую, бездонную. Вандербум не обернулась на Минерву, которая всё ещё наблюдала за ней строгим, но осторожным взглядом. Не произнесла ни слова, не кивнула. Просто сделала шаг вперёд — в темноту.       Каменные ступени холодно отзывались эхом на её шаги, а за спиной с глухим скрежетом вновь сомкнулась горгулья. Путь назад исчез — до боли символично.       В кабинете пахло старым пергаментом, воском и чем-то ещё — особым ароматом, свойственным только жилищу Дамблдора, где каждая вещь хранила на себе отпечаток времени и чужих тайн.       Рейна тяжело выдохнула, стянула с плеч плащ — ткань, словно напитавшись её усталостью, соскользнула вниз с мягким шуршанием. Взгляд упал на собственную одежду: изодранные рукава, пятна крови, следы грязи и пепла. И лицо… Она машинально коснулась щёки, провела подушечками пальцев по коже и, глянув на них, увидела тёмные следы засохшей крови.       Заклинанием это можно было убрать за одно движение, но мысль об этом вызвала в ней странное, упорное отторжение. Вандербум не хотела очищать себя. Не хотела стирать ни боль, ни кровь, ни эту жёсткую, исколотую правду, которая теперь жила и в её теле, и в облике. Пусть всё останется так. Пусть отражает то, что происходит внутри.       Та пошла дальше, прихрамывая — плечо отзывалось острой болью, сломанные рёбра давили при каждом вдохе, заставляя дышать неглубоко. И вдруг, на полпути к креслу, замерла.       У стола профессора, прямо на полу, сидел огромный чёрный пёс. Шерсть его казалась гуще самой тьмы, глаза — внимательные, глубокие, в них отражался свет камина. Он не сдвинулся с места, не зарычал и не обнажил клыки. Ведьма на секунду окаменела, не сразу понимая, реальность это или очередная игра измотанного сознания. Потом выдохнула чуть громче, чем собиралась, и, не удостоив пса лишним вниманием, двинулась мимо.       Опускаясь в кресло, тело отозвалось болью. Лишь спустя несколько секунд, уловив краем взгляда, что пёс всё так же сидит неподвижно и следит за ней, Рейна фыркнула и, скосив глаза, едко бросила:       — Так это ты тот новый коллега, с которым я должна познакомиться?       Пёс молчал. Только уши его чуть дрогнули, и тень, отбрасываемая массивной фигурой, колыхнулась на полу. Ведьма отвернулась первой, не дождавшись ответа. Интерес угас так же быстро, как вспыхнул — и та позволила пустоте вновь заполнить себя, оставив дворняжку на границе её внимания.       Несколько секунд тишины казались вязкими, как смола. В камине потрескивали угли, отражаясь в стекле окон тусклыми искрами. Рейна, уронив голову на спинку кресла, прикрыла глаза. Тьма под веками была густой и плотной, но не приносила ни облегчения, ни убаюкивающей тишины сна — лишь удушливую неподвижность.       Однако, словно невидимая нить тянула её, ведьма снова открыла глаза. Чуть прищурившись, вновь встретила тот самый взгляд — прямой, пронзительный, почти не собачий. Пёс не отводил буркал. Он смотрел так, как люди смотрят, а не звери: без инстинктивной отрешённости, без природной пустоты. В этом взгляде было присутствие — осознанное, внимательное, слишком живое.       Рейна позволила уголку губ чуть дёрнуться вверх — не в улыбке, но в некой ироничной отметке собственных мыслей.        — Ты анимаг, — равнодушно произнесла та, как констатацию факта, не более.       Пёс едва заметно склонил голову на бок, заинтересованно прислушиваясь. Затем поднялся на все четыре лапы. Тело его было мощным, тяжёлым, но двигался он удивительно плавно, почти бесшумно. Чёрная шерсть сливалась с тенями, словно сама тьма встала на ноги и обрела форму. Ухо его дёрнулось в сторону лестницы. Несколько мгновений — и это движение обрело смысл: в проёме винтового прохода появилась высокая, согбённая фигура Дамблдора, за ним — юношеский силуэт Поттера.       Ведьма закрыла глаза вновь, отсекая их появление. Выдохнула тяжело, с той горечью, которая вбирала в себя не только боль рёбер и усталость мышц, но и понимание: вот сейчас, именно в этот миг, её свобода окончательно исчерпает себя.       В груди всё сжалось — не от страха, но от той самой пустоты, которая приходит после сломанной надежды. Она знала нутром: шаги Дамблдора — это шаги приговора, а глаза Гарри — свидетельство, что теперь ни один её шаг не будет сделан без чужого взгляда за спиной.       И всё же — Вандербум не дрогнула, не пошевелилась, лишь опустила ресницы ниже, позволяя на секунду притвориться, что ничего не происходит. Пусть ещё миг этот кабинет останется её убежищем, её камерой тишины, прежде чем она вновь окажется в клетке чужих рук, чужой воли и чужих решений.