Глава 25, в которой поджидает одна лишь… пустота.

      В этом мире ничто не проходит бесследно. Каждое движение — камень, брошенный в гладь воды: круги идут дальше, шире, задевая то, что, казалось бы, не имеет с ним ничего общего. Мы привыкли думать, что последствия бывают у великих поступков — подвигов, предательств, решений, от которых зависят судьбы. Но, увы, чаще всего всё рушится из-за мелочей. Случайно обронённое слово. Не вовремя поднятый взгляд. Одна неверная пауза в разговоре.       Когда-то умные люди назвали это эффектом бабочки. Ироничное, красивое название, где трепет крыльев приводит к урагану на другом конце света. Но если продолжить эту мысль, то куда уместнее было бы назвать это эффектом Рейны. Потому что её шаги — не мягкие, не изящные, а резкие, порой безрассудные. Она не порхает над цветком, да и она совсем не бабочка — моль, поедающая ваше пальто в шкафу. И всё же — результат тот же. Мир содрогается, сдвигается, меняется, даже если никто сразу этого не замечает.       Каждое её «да» или «нет», каждое не сказанное слово, каждый взгляд — всё это запускает цепочку, которая обязательно приведёт к тому, что кто-то запнётся, кто-то упадёт, а кто-то не встанет вовсе. И, как ни странно, именно в этой случайности, в этой скрытой закономерности и заключена её власть.       В этом природном Хаосе.       Но и в нём же заключена самая изощренная для любого человека каторга — последствия и осознание.       Пёс посмотрел на неё — и в его чёрных глазах мелькнуло то самое человеческое мерцание, которое Рейна уловила ещё до появления Дамблдора. Тьма, скопившаяся в углах кабинета, словно сгустилась, и фигура животного вдруг дрогнула, меняя очертания. Шерсть втянулась внутрь, лапы выгнулись, превратившись в руки, и на полу остался уже не зверь, а мужчина — высокий, худой, с лицом, где каждая черта напоминала о выстраданных годах.       Мужской взгляд метнулся к мальчику, который стоял за спиной Дамблдора, — и лицо, ещё секунду назад тёмное и тревожное, вдруг ожило.       — Гарри, — голос его сорвался, словно после долгого молчания, и он пересёк кабинет за мгновение. — Гарри, как ты?..       Он обхватил плечи мальчика, заставив того опуститься в кресло, руки дрожали — то ли от волнения, то ли от бессилия, но хватка была настойчива, крепкая, почти отчаянная.       — Я знал… я знал, что-то подобное непременно случится… Что произошло? — повторил он, глядя на крестника так, словно тот мог исчезнуть в любую секунду.       Рейна молча наблюдала, как чужая привязанность расцветает у неё на глазах. Где-то на краю сознания возникла колкая мысль: как мало нужно, чтобы живые цеплялись друг за друга — и как легко эти нити могут оборваться. Она отвела взгляд, не желая быть свидетелем чужой боли и чужой надежды.       Дамблдор тем временем говорил. Его голос, привычно спокойный, словно неторопливое течение реки, излагал события, услышанные от Крауча. Тот, кого звали Сириусом, слушал, впиваясь в каждое слово, но Гарри, казалось, тонул в усталости. Его веки тяжело опускались, он почти не замечал, что сидит в кресле, и весь его юный облик напоминал треснувший сосуд: ещё чуть-чуть — и он рассыпется под собственным весом.       Альбус сидел напротив, пристально наблюдая за Гарри, в упор игнорируя окровавленное лицо ведьмы прямо перед своим носом. Его голубые глаза, глубокие и слишком прозрачные, искали то, чего юноша не хотел вспоминать. Молчание, растянувшееся между ними, было тягучим — предвестие допроса.       — Гарри, — наконец сказал директор тихо, — я должен знать, что произошло после того, как ты прикоснулся к порталу в лабиринте.       — Разве нельзя оставить это до утра, Дамблдор? — хрипло спросил Сириус, положив ладонь на плечо Поттера. Его пальцы всё ещё дрожали, но в этом прикосновении было что-то стойкое, словно обещание: не дам тебе пройти через это одному. — Пусть он поспит. Пусть отдохнёт.       На миг Рейне почудилось, что в этом голосе прозвучал тот же упрямый вызов, что и в её собственном сердце, когда она боролась против приговора. Гарри посмотрел на Сириуса — и в его глазах промелькнула благодарность, такая чистая и живая, что Вандербум даже почувствовала лёгкий укол зависти. Кто-то ещё может быть рядом, кто-то может защищать. Ей же оставалось лишь наблюдать со стороны.       Но Дамблдор, казалось, не слышал просьбы. Он склонился ближе, и его взгляд вонзился в Поттера — глубокий, бесконечный, и Гарри, нехотя, почти болезненно, поднял глаза и встретился с этим ледяным светом.       — Если бы я думал, что мог бы помочь тебе, — тихо заговорил Дамблдор, — погрузив тебя в заколдованный сон и позволив отложить воспоминания до утра… я бы сделал это, не колеблясь. Но я знаю: отсрочка — не лекарство. Боль, заглушённая на время, вернётся сильнее и станет невыносимой. Ты уже показал чудеса отваги, Гарри. Теперь я прошу тебя быть храбрым ещё раз. Расскажи нам всё, что произошло.       С каждой секундой Вандербум всё чаще задавалась насущным вопросом в голове — а когда её уже растерзают в клочья и обратят в кусок оставшейся силы на ножках?       Поттер начал говорить. Слова давались с трудом — каждый слог словно вытаскивал из груди ядовитый шип, оставляя после себя пустоту и болезненное облегчение. В его голосе слышались усталость и подростковая упрямость, но и в них — стержень, который не всякий взрослый мог бы найти в себе. Рейна смотрела на мальчишку, и внутри у неё что-то потихоньку скручивалось в тугой узел. Его история — кровь на алтаре, тело Седрика, холод могильной земли — была узнаваема. И впервые за долгое время Вандербум ощутила не злость, не усталость, а тихую, почти болезненную жалость.       Во что её превратила эта священная «избранность»? До чего ведьма докатилась, неся на своих плечах это бремя?       Сириус то и дело сжимал подлокотники кресла, собираясь вскочить, вмешаться, защитить, но каждый раз Дамблдор останавливал его лёгким жестом ладони. Гарри, похоже, сам был благодарен этой сдержанности — тяжело было начать, но продолжать оказалось чуть легче.       Когда мальчик заговорил о том, как Хвост, вновь таки, кто бы это ни был, полоснул ему руку кинжалом, Сириус не выдержал — сорвался на глухое, звериное ругательство. Дамблдор же, напротив, мгновенно вскочил, и движение его было столь стремительным, что Гарри вздрогнул. Директор обошёл стол, протянул ладонь:       — Дай руку.       Порыв ветра из камина колыхнул волосы Рейны. Она прищурилась, всматриваясь в следы на коже Поттера, и на миг ей показалось, что та видит не мальчика, а клеймо — грубое, выжженное, знак, который отныне навсегда будет частью его жизни. Аккуратно переведя свинцовый взгляд на шрам на лбу, сдержалась, чтобы не фыркнуть — оно уже было.       — Он сказал, — глухо произнёс Гарри, — что моя кровь сделает его сильнее. Сильнее любой другой. Что защита, которую мама оставила мне… теперь будет и у него. И он оказался прав. Он коснулся моего лица. И ему не было больно.       Магия крови — самая древняя, безжалостная. На миг ведьме показалось, что в глазах Дамблдора мелькнуло нечто — искра, вспышка понимания или даже удовлетворения. Но старик быстро опустил веки, и выражение лица снова стало непроницаемым.       — Очень хорошо, — сказал он, возвращаясь к столу. — Волан-де-Морт преодолел барьер. Продолжай, Гарри.       Поттер говорил дальше. Его слова скользили по комнате, обрисовывая фигуры Пожирателей смерти, их маски, их страх и фанатичное преклонение перед хозяином. Дамблдор слушал не моргая, Сириус — срываясь на резкие движения, Рейна же — с той самой отстранённостью, которой научилась в собственных потерях. Ей казалось, что если пропустить через себя всё это слишком близко, то сломаются последние границы, и тогда она рухнет окончательно.       Но когда дошло до дуэли, до золотого луча, соединившего палочки, Гарри запинался всё чаще и чаще. Его голос задрожал, а дыхание будто перехватило. Он не мог продолжать. Воспоминания нахлынули с такой силой, что всё вокруг перестало существовать: только Седрик, только незнакомый старик, только Берта Джоркинс… и родители.       Молчание нарушил Сириус. Его голос, резкий и недоверчивый, разрезал воздух:       — Палочки соединились? — он метнул взгляд от Гарри к Дамблдору. — Почему?       — Приори Инкантатем, — спокойно, почти рассеянно откликнулась Рейна, заговорив впервые за последние минут пятнадцать.       В кабинете воцарилась тишина. Сириус резко повернул голову, и только теперь, похоже, осознал присутствие кого-то явно постороннего. Его глаза — обострённые болью и яростью последних лет — впились в неё с подозрением и едва ли не угрозой. Взгляд метнулся к Дамблдору:       — Кто это? — голос Блэка сорвался, в нём прозвучал оттенок недоверия. — И что она делает здесь?       Дамблдор впервые за всё время отвёл глаза от Гарри и посмотрел на Рейну. Его лицо, усталое и тёмное в отблеске камина, смягчилось, но лишь ненадолго:       — Это та, кто сумела задержать одного из Пожирателей смерти и выиграть нам несколько драгоценных минут, — негромко сказал тот. — Мисс Вандербум, почему бы вам, кстати, не смыть кровь?       — Я не вижу в этом надобности, — отрезала Рейна, нахмурившись. — Мне и так нормально.       Её волосы прилипли к вискам, запёкшаяся тёмная кровь тянулась пятнами на рукавах, а запах железа ещё витал вокруг. Дамблдор едва заметно хмыкнул, словно не слышал этих крайне вымученных, но уверенных слов. Лёгкое движение пальцев, легкий шепот — и грязь, пыль, кровь исчезли, оставив её одежду целой и чистой, будто всё случившееся было иллюзией. Рейна фыркнула и отвернулась, сжимая пальцы в кулак.       — Но почему она здесь? — Сириус всё не унимался, и в его голосе слышалась не только подозрительность, но и тревога, как будто он боялся, что Гарри снова окажется в опасности. — Почему эту девчонку не отправили в больничное крыло, если она едва на ногах стоит?       — Ах, — Дамблдор тихо хмыкнул, и в этом звуке проскользнула тень улыбки. — Помнишь, я писал тебе в начале учебного года, что в Хогвартсе появился кое-кто… интересный?       Сириус нахмурился.       — Так вот, — продолжил директор спокойно, — этой юной леди в четыре раза больше лет, чем тебе.       Вандербум закатила глаза и резко отвернулась, уставившись в темноту за окном. Внутри её кольнуло раздражение. Прекрасно. Значит, он и этому мужику успел про неё рассказать. Дамблдор, будто не заметив её реакции, кивнул, словно подтверждая молчаливое раздражение, и перевёл разговор обратно к главному:       — Да, Приори Инкантатем, — голос директора сделался сухим. — Случай редкий и крайне непростой.       Фоукс тихо перегнулся через колени Гарри и издал мягкое трелье, будто стремясь удержать их всех в зыбкой гармонии. Но воздух в комнате всё равно был натянут, словно струна. Сириус метнул очередной взгляд на Рейну, теперь уже с меньшей враждебностью, но с тем же недоверием. Гарри молчал, чувствуя на себе и этот диалог, и тяжесть воспоминаний. А ведьма всё сидела неподвижно, отстранённая, но внутри неё бурлила смесь раздражения и странной, неожиданной сопричастности.       — Эффект обратного вызова заклинаний? — голос Сириуса хлестнул резко.       — Именно, — тихо кивнул Альбус. — У палочек Гарри и Волан-де-Морта одно и то же магическое ядро. Каждая хранит в себе перо из хвоста одного и того же феникса. Вот этого, — и его рука мягко указала на Фоукса, который спокойно устроился на коленях мальчика.       Рейна нахмурилась, прикусив губу. Вечно эти истории утыкаются в чудеса и совпадения, настолько маловероятные, что в них и верить-то трудно. А ведь люди — живые, настоящие — гибнут в этой игре, словно фигуры на шахматной доске.       — У меня в палочке… перо Фоукса? — Гарри поднял глаза, и в них отразилось неподдельное изумление.       — Да, — подтвердил Дамблдор, и в голосе его прозвучала тень нежности. — Мистер Олливандер сообщил мне об этом в тот день, когда ты выбрал её.       Вандербум закатила глаза в сторону. Как будто у кого-то в этой истории был хоть какой-то выбор.       — И что же происходит, когда сестринские палочки сталкиваются? — Сириус не отставал, сжимая подлокотник кресла так, что побелели пальцы.       — Они не могут по-настоящему сражаться друг с другом, — ответил Дамблдор с той самой педагогической сдержанностью, что в иных обстоятельствах могла бы раздражать. — Но если их всё же вынуждают, то наступает редчайшее явление. Одна из палочек заставляет другую выдать в обратном порядке все заклинания, что она творила. Сначала самое последнее… а потом те, что предшествовали.       Он посмотрел на Гарри вопросительно, и тот кивнул.       — Это означает… — продолжил директор медленно, будто боялся, что каждое слово повредит юноше ещё больше, — что сначала появился Седрик.       — Диггори ожил? — резко вскинулся Сириус, надежда и страх одновременно рванулись в его голосе.       — Нет, — тихо, с тяжестью произнёс Дамблдор. — Никто не возвращается из-за границы смерти, ни под каким заклятием, — и вдруг резко глянул в сторону ведьмы, но таинственно промолчал. — Это было лишь эхо. Отголосок. Тень… вернее, облик, в котором душа запомнила своё последнее мгновение. Я прав, Гарри?       — Он говорил со мной… — юношу снова затрясло. — Призрак, эхо, не знаю… но он говорил.       Дамблдор кивнул, и глаза его затуманились:       — Эхо, сохранившее и голос, и облик. Думаю, появились и другие.       — Старик… — Гарри с трудом выдавил слова. — Берта Джоркинс. И…       — Твои родители? — тихо спросил Дамблдор.       — Да.       Рейна почувствовала, как к горлу подкатил ком — тошнотворный, чужой. Зачем Директор держит её здесь, заставляя вникать в эту историю? Чтобы та ещё раз прожила чужое — как будто своей трагедии мало. Блэк вцепился в плечо Поттера, так что мальчик поморщился от боли. В этом прикосновении было всё — любовь, страх, вина.       — Последние убийства… — подтвердил Дамблдор. — В обратном порядке. Многие другие ещё явились бы, сумей ты удержать связь. Очень хорошо, Гарри. Скажи, эти тени… что они делали?       Гарри, дрожащим голосом, рассказал. О золотой паутине, о страхе Волан-де-Морта, о тени отца, шепчущей ему указания, и просьбе Седрика. В какой-то момент слова Поттера оборвались. Он поднял глаза — и увидел, что Сириус стоит, закрыв лицо ладонями.       Фоукс тем временем мягко слетел с колен Гарри и опустился на пол, коснувшись головой его раненой ноги. Перламутровые слёзы упали на изуродованную кожу, и боль ушла, оставив после себя лишь лёгкое, почти тёплое ощущение.       Тишина легла на комнату.       Дамблдор глубоко вдохнул и перевёл взгляд на Рейну. В его глазах сверкнуло нечто, что заставило её выпрямиться, хотя внутри всё протестовало.       — А теперь вы, мисс Вандербум, — произнёс он спокойно, практически безэмоционально. — Гарри нужно отдохнуть, но я не могу отпустить его и Сириуса, пока не разберусь с вами. Мне нужны свидетели.       — Свидетели? — тихо переспросила Вандербум, вздернув бровь.       — Для нашего договора, — пояснил Альбус, сцепляя пальцы в замок.       — Договора? — ещё раз, более сухо, чем в прошлый, переспросила ведьма.       На мгновение фокус сместился: Гарри и Сириус, безмолвные, словно статуи, следили за ними обоими. В глазах юноши читалась усталость, во взгляде Сириуса — настороженность и беспокойство. Рейна же, привыкшая быть наблюдателем, ощутила жгучее чувство чуждости: зачем она здесь, зачем слушает эти разговоры, которые касаются всего, кроме её собственной воли? Смирение с тем, что свободу её украдут, нахлынуло ещё минут десять назад, и сейчас, видимо, настал тот самый ответственный момент — метаморфоза в Сизифа.       — Вы скрывали от меня факт того, что в Хогвартсе находился Пожиратель Смерти на протяжении девяти месяцев, — начал Дамблдор холодно, ровно и без малейшей тени эмоции. — Вы молчали, занимались своими делами, полностью игнорируя то, что эта информация крайне важна.       Сириус тут же нахмурился, напряжение в нём стало осязаемым. Рейна молча смотрела на директора, поджав губы, стараясь не показывать эмоции.       — Разумным было бы предоставить вашу судьбу Министерству магии, — продолжал Дамблдор, — ведь вы, помимо прочего, ещё и разыскиваемая в прошлом тёмная волшебница. И всё же… я учитываю то, о чём сам советовал вам думать: оставить прошлое позади и начать жить жизнью, которой у вас никогда не было. Но не стоит забывать, зачем вы вернулись в школу и кто понесёт ответственность за последствия от вашего бездействия.       Она слегка фыркнула про себя.       — Если вы не желаете провести последние месяцы там, где вам и положено — в Азкабане, — сказал Дамблдор с холодной решимостью, — с сегодняшнего дня вы будете работать на меня. Война близка. Тёмный Лорд крепнет, и ваша сила… и ваши способности будут нам крайне полезны.       Рейна фыркнула вслух, с ноткой язвительности:       — Вы забываетесь, профессор. Сил у меня не так уж и много.       — Пока вы будете помогать мне и моим людям, — тихо, но твёрдо сказал Дамблдор, — я буду помогать вам в поисках вашей сферы, где заключена часть вашего дара.       — Ах, да, — резанула она в ответ, едко, — хорошая манипуляция. Лучше уж, простите, сгнить в тюрьме.       Дамблдор слегка приподнял бровь, как будто предвидя этот выпад:       — Вашу личность раскроют всему магическому миру. Заклеймят. В Азкабане вы не сможете прожить свою жизнь тихо и спокойно — никто вам этого не позволит, уж поверьте. Разговор с преступниками короткий, но я верю, что вы ещё сыграете свою роль, это — ваш шанс. И у вас нет выбора.       Рейна сжала кулаки, цепляясь за последнее, протянув ещё крайне чуждо и язвительно:       — Почему же вы позволили мне вернуться в школу?       Альбус посмотрел на неё тщедушно:       — Я и не мог предположить, что после всего вами пройденного, у вас нет собственной головы на плечах. И вы меня глубоко разочаровали.       Рейна не удержалась и, скептически приподняв бровь, прервала поток Дамблдора:       — Вы не найдете мою сферу, — сказала она, голосом насквозь пропитанным сомнением. — Практически уверена, что вы лгали мне, утверждая, что не знаете, где она была или кто её забрал.              Дамблдор, не слыша этих слов, лишь слегка кивнул, как бы отмечая их, и продолжил спокойно:       — Позже я расскажу вам о новой «работе» и в чем будет заключаться наша договорённость. А пока… всё, что я могу предложить, — это помощь в поиске вашей сферы, если вы присоединитесь ко мне и моим людям. Кроме того, вы вернетесь в Хогвартс в следующем году в роли ассистента преподавателя.       Рейна презрительно молчала, внутренняя буря накатывала на неё волной за волной. Гордость рвалась, но нутром она понимала — подчиниться и стать пешкой в руках Дамблдора сейчас, возможно, единственно разумный вариант.       Заклеймить себя трудом сизифовым.       — А, и ещё, — тихо дополнил Альбус, вздохнув. — Я отправил предложение о сотрудничестве юным Рэгдоллам.       — Вы сделали что?       — Они согласились.       Ведьма будто не сразу поняла сказанное. Слова Дамблдора ударили в сознание глухим эхом, словно падающий камень в пустую колодезную шахту. Веки дрогнули, дыхание сбилось, а сердце сжалось в коротком, болезненном толчке.       Никки. Гипнос.       Секунду назад Вандербум ещё чувствовала в себе хоть какую-то власть над ситуацией — пусть призрачную, пусть зыбкую, но всё же власть. И вот теперь вся её хрупкая конструкция рухнула. Альбус Дамблдор одним вздохом втянул в этот кошмар тех, кого она готова была защищать до конца, больше не подпуская к ним ни одного отблеска своих тайн.       В висках заколотило. В груди стало пусто. Так пусто, что это напоминало бездну, куда тянуло всё её нутро. Рейна с трудом удержала лицо бесстрастным — сухие губы сжались, пальцы незаметно впились в ткань мантии. Где-то под кожей поднималась дикая паника, бешеная, как стая птиц, бьющихся о стекло. Ведьма ощущала, что вот-вот сорвётся — на крик, на истерику, на что угодно, лишь бы вышвырнуть из себя этот комок ярости и страха. Но внешне оставалась неподвижной — мраморная статуя, пусть и трещащая по швам.       — Вы… — голос сорвался, она едва не захрипела, но тут же проглотила ком в горле. — И часа не прошло.       Дамблдор посмотрел поверх полумесяцев очков — взгляд его не был ни холодным, ни насмешливым. Напротив, в нём сквозило сочувствие.       — Удивительная скорость, я и сам поражен, — тихо произнёс тот. — Мир, Рейна, слишком тесен, чтобы отгородить одних от бед других. Их решение было свободным.       Эти слова, произнесённые спокойным тоном, ножами прошлись по её внутренностям. Свободным. Она слишком хорошо знала Никки и Гипноса, чтобы верить в эту «свободу». Они бы согласились, если бы Рэгдоллам сказали, что это поможет ей. Они бы шагнули в пасть любого зверя, не раздумывая.       Прикрыла глаза — лишь на миг, но этот миг показался вечностью. Веки защипало. Ещё чуть-чуть — и мир вокруг поплывёт в мутной завесе. Ведьма сухо кивнула, соглашаясь на «сделку», внутренне ощущая тяжесть выбора и последствия каждой своей прошлой ошибки.       В комнате вновь повисла тишина, тяжкая и давящая, пока Дамблдор, наконец, обратился к Гарри.       — Я хочу повторить ещё раз, — сказал он, поворачиваясь к юноше, — ты проявил сегодня чудеса отваги, Гарри. Я не ожидал подобного. Ты проявил храбрость, словно те, кто сражался с Волан-де-Мортом в расцвете его сил, и… оказался достойным этой ноши. А теперь ты отдал всё, чего мы вправе были ожидать от тебя. Пойдём в больничное крыло, тебя ждет сонное зелье и покой. Сириус, хочешь побыть с ним?       Сириус кивнул и мгновенно принял форму чёрного пса, шерсть которого отражала мягкий свет камина. Гарри тихо вздохнул и позволил себе опереться на старшего, ощущая поддержку, в то время как в его глазах мелькнуло облегчение.       Рейна, прихрамывая, шла за ними. Каждое движение отдавалось болью: плечо ныло, рёбра сжимались при каждом вдохе. Внутри её жгло чувство опустошения. Всё обернулось так, как ведьма и ожидала, и всё же — настолько неправильно, несправедливо… но та знала, что именно её выбор и её действия привели к этой развязке. Взгляд скользил по тёмной комнате, по знакомым теням, и сердце сжималось — всё, что происходило, было её последствиями, её собственной виной.       Она не могла позволить себе жалость, не могла ждать утешения. Пройдя несколько шагов, Вандербум снова уткнулась взглядом в пол, пытаясь удержать внутреннюю бурю в узде. Война, ох, какое слово то страшное, надвигалась, и её роль уже была предопределена. Её сила, её опыт, её тень прошлого — всё это теперь стало частью того, что называлось долгом. И ведьма знала, что теперь у неё нет права отступать.       Её приговорят тащить валун на гору в Тартаре и достигая вершины, он будет скатываться вниз. Раз за разом. Рейна будет наказана, подобно Сизифу, что осмелилась обмануть богов, или кого-то ещё, эгоистично полагаясь только на себя и свои силы душевные.       Безмолвие больничного крыла встретило их прохладой и запахом целебных настоек. Лампы мягко мерцали под потолком, разгоняя тени, которые ещё цеплялись за стены. Гарри, бледный и измученный, шагал рядом с Дамблдором, за ними — огромный чёрный пёс. А позади, чуть прихрамывая, следовала Рейна.       Каждое её движение отзывалось болью — в плече, в боку, в каждом суставе. Но ещё тяжелее был невидимый груз: опустошение, словно изнутри её выжгли дотла. И всё же, едва она пересекла порог палаты, взгляд десятков глаз уколол сильнее, чем боль в теле.       — Гарри, Гарри! — вскрикнула миссис Уизли, бросаясь вперёд.       Рейна машинально остановилась. Крик, полный материнской тревоги, пронзил воздух. Но тут же Дамблдор встал между женщиной и мальчиком, заговорив твёрдо и спокойно, а Рейна почувствовала, как взгляды собравшихся переместились и на неё.       Чужие, подозрительные. Словно они пытались разглядеть в её лице подтверждение догадок, выловить тайну в каждом движении. Вандербум ощутила себя чужеродным пятном среди тех, кто принадлежал к одной семье — кровной или избранной. Странной и ненужной в картине бедного избранного мальчика, привлекая к своей персоне, явно не очень хорошо выглядевшей, лишнее внимание.       — Гарри подвергся сегодня ужасному испытанию… — голос Дамблдора звучал сдержанно и властно. Он говорил о покое, о том, что мальчику нельзя задавать вопросов. — …А мисс Вандербум пострадала при попытке его защитить.       Рейна слышала его лишь выборочно. Внутри же всё звенело пустотой. Она шагнула дальше, под взгляды, которые цеплялись за плечи, преграждая дорогу. И всё же никто не встал у неё на пути — лишь молчаливое наблюдение, в котором смешались недоверие, осторожность и та самая отстранённость, к которой та уже привыкла.       Мадам Помфри, едва заметив её хромоту, прищурилась, коротко кивнув — к свободной койке у дальней стены. Ведьма медленно добралась до кровати и села, чувствуя, как хрустят кости и ноет каждая мышца. Казалось, стоит лечь — и всё тело рассыплется прахом. Она стиснула зубы, удерживая лицо спокойным. Жалость ей была не нужна.       Тем временем вокруг Гарри всё кипело: миссис Уизли бледнела, словно мел, Рон и Гермиона держались настороженно, будто боялись дотронуться до него, а сам мальчик молчал, устало повторяя, что с ним всё в порядке. Сириус в облике пса устроился рядом, ни на шаг не отходя.       Рейна опустила взгляд на свои ладони. Слишком много раз они держали оружие, слишком много крови на них побывало. Слишком мало — чужой заботы.       — …Сонное зелье, — донёсся голос мадам Помфри, обращённый к Гарри.       Ширма сомкнулась вокруг его кровати, отгораживая от мира. Мадам Помфри, наконец, подошла и к ней — деловито, почти не глядя в глаза, — или ведьме-пыль только так казалось. Сухой голос, несколько заклинаний, прикосновения палочки. Рейна молча позволяла лечить себя, не вымолвив ни слова. Только внутри буря продолжала метаться, и казалось, что вот-вот сорвётся наружу. Но нет — она снова сжала губы и держалась.       — Ваши кости срастутся за день-два, — ровно произнесла мадам Помфри, протягивая ей небольшую склянку с густой янтарной настойкой. — Выпейте. Это снимет боль и поможет уснуть.       Стекло было холодным, гладким, и в нём отражалось лицо — бледное, отрешённое, чужое среди этой комнаты, полной теплоты и тревог, направленных к кому-то другому. Она сделала глоток. Жгучая жидкость обожгла горло, отдавая привкусом чего-то отдаленно знакомого, и только тогда ведьма заметила — кто-то смотрит.       Молли Уизли.       Её глаза были ещё влажными после слёз, но взгляд — пристальный, глубокий. Она переводила его с Гарри, окружённого друзьями и сыном, на Рейну, сидевшую в темноте, словно нарочно отделённую от мира. Молчание тянулось — тяжёлое, тягостное.       Молли глубоко вздохнула, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Потом решительно поднялась и подошла к неизвестной студентке гриффиндорке.       — Ну, чего ж ты тут, в стороне? — тихо, почти шёпотом, но с той самой материнской твёрдостью проговорила миссис Уизли, беря ведьму под локоть. — Лежишь одна, будто чужая. Давай-ка, хватит. Ложись поближе. Пошли-пошли.       Рейна растерялась. На миг её охватило желание вырваться — отстраниться, остаться в своей привычной пустоте, испугавшись ходячего материнского инстинкта во плоти. Но Вандербум затерялась в собственных противоречивых ощущениях, и подчинилась: пересела, осторожно легла на чистую постель через одну от Гарри. Одеяло оказалось удивительно тёплым и мягким, и тело тут же предательски потянуло вниз, в темноту сна.       Веки налились свинцом. Девушка позволила себе закрыть глаза, но настоящего покоя не было: слишком много голосов, слишком много теней стояли над её сознанием. Сон лишь подкрадывался краем, не обещая ни отдыха, ни забвения.       Спустя час метаний в полумраке собственных чертогов разума, резкий звук распахнувшейся двери резанул по ушам.       — Вам не следовало приводить его в замок! — гневный голос профессора МакГонагалл пронзил тишину.       Рейна вздрогнула и открыла глаза. Больничное крыло взорвалось движением, шорохами, поднятыми голосами. Люди вокруг вскинулись, разом повернув головы к входу. Никто не заметил, как Гарри, встревоженный шумом, сел и надел очки.       В палату, будто врываясь штормом, шагнул Корнелиус Фадж. За ним торопливо вошли МакГонагалл и Снейп.       — Где Дамблдор? — резко спросил министр.       — Его здесь нет, — отрезала миссис Уизли, её голос дрогнул, но в глазах вспыхнула ярость. — Это больничная палата, министр, и вам не кажется, что вам было бы лучше…       Вандербум, сидя на своей постели, чувствовала, как воздух становится всё плотнее, гуще, тяжелее. Взрыв вот-вот должен был случиться. И он произошёл: дверь снова распахнулась, и на пороге возник Дамблдор.       — Что случилось? — голос его был резким, непривычным, и ведьма невольно подняла голову. — Почему вы беспокоите больных? Минерва, я удивлён… я просил вас постеречь Барти Крауча…       И тут МакГонагалл, не выдержав, почти выкрикнула:       — В этом больше нет необходимости, Дамблдор! Министр позаботился об этом!       Сердце Рейны пропустило удар. Грудь сжала ледяная хватка, дыхание на миг сбилось.       — Когда мы сообщили мистеру Фаджу, что нами пойман Пожиратель смерти, ответственный за всё происшедшее сегодня ночью, — тихо произнёс Снейп, — он, похоже, решил, что под угрозой находится его собственная безопасность и настоял на том, чтобы вызвать дементора для охраны. С этим дементором он явился в кабинет, где Барти Крауч…       — Я предупреждала его, что вы не согласитесь, Дамблдор! — вмешалась профессор МакГонагалл. Её голос дрожал от возмущения. — Я сказала ему, что вы никогда не позволите дементорам переступить порог замка, но…       — Моя дорогая! — взревел Фадж так, что воздух в палате задрожал. — Поскольку я являюсь министром магии, то именно я решаю, брать ли с собой охрану, если мне предстоит допрашивать потенциально опасного…       — И как только это… это существо вошло в кабинет, — перебила его МакГонагалл, почти сорвавшись на крик, — оно набросилось на Крауча и… и…       Рейна едва заметно качнулась, слова врезались в неё физическим ударом. Не нужно было произносить то самое — та и так знала, что произошло.       Поцелуй ещё одной хтонической твари, способной высасывать душу.       — Туда ему и дорога! — вспыхнул Фадж. — Похоже, на его совести несколько убийств!       Остальные слова, голоса, споры — растворились, потеряли вес. Вандербум отвернулась, натянула простыню почти до подбородка и закрыла глаза. Вот оно как. Вот так глупо, нелепо — и, по-своему, закономерно. Умер не от её руки, не в бою, не на суде или в тюрьме — а стал жертвой ещё одной хищной твари, высосавшей всё до конца. Конец без пафоса. Пустота.       Действительно — утонул в луже.       Внутри что-то хрустнуло и оборвалось. Всё, что связывало её с этим самозванцем, исчезло.       Рейна медленно скользнула рукой в карман брюк и нащупала знакомый холод металла. Частица души, неугомонная, тянущаяся, дрожащая. Если захотеть — можно вернуть, дать Дамблдору шанс, помочь и возвратить Пожирателю оставшуюся частицу души, которая так ему необходима для свидетельствования. Пальцы сильнее сжали резной металл. Сфера отозвалась едва ощутимым биением, подобно сердцу в кулаке.       Но Вандербум этого не сделала. Глубоко вдохнув, та отпустила сжатый воздух, сунула сферу обратно в карман и, наконец, позволила усталости взять верх. Голоса спорящих вокруг уходили всё дальше, глохли, превращались в гул, как морской прибой.       Всё закончилось.       Всё закончилось?       Пустота не уходит сразу. Она крадётся, расползается вязким дымом по грудной клетке, как яд, который медленно пускают в вену. Сначала кажется, что можно вытерпеть. Но через миг дыхание сбивается, и уже невозможно понять: это сердце пропустило удар, или просто в груди образовалась чёрная дыра, тянущая в себя всё живое.       Рейна лежала неподвижно, с закрытыми глазами, но внутри кипело именно это — тягучее, липкое ничто, которое будто желало стиснуть горло, задушить. Отсутствие смысла. Она вернулась сюда не для того, чтобы снова носить на плечах тяжесть чужих решений, чужих смертей. Но реальность оказалась иной: каждый шаг, каждое слово словно только глубже затягивало её в болото чужой воли и последствий от собственных решений. И теперь, вместо того чтобы выбраться, она тонула.       Мысль о Никки и Гипносе пронзила её острее ножа. Втянуть их — по сути, — в это кровавое месиво? В эту политическую игру, где никто не думает о жертвах? Нутро протестовало, рвалось наружу, но от этого не было легче. Образ Никки — наивной, доверчивой белой кошки, и Гипноса — много от себя требующего, — стоял перед ней, как укор.       Рейна крепче сжала одеяло, словно в этом жесте могла спрятаться от гнетущей тяжести. Но пустота не уходила. И мысли побежали дальше, хаотично, но всё равно по кругу. Её сила. Эта древняя магия, в чьей тени она теперь жила. Магия, которая не терпит простых решений и всегда требует плату. Дар, что утекает из тела сквозь пальцы. Где-то рядом уже должен замаячить новый Хранитель — ведьма чувствовала это каждой клеткой, и от одной этой мысли становилось тесно в собственной коже.       И всё это — на фоне трёх взглядов, что прожгли её на трибунах. Их тени всё ещё стояли за её спиной, и от этого становилось только неуютнее.       А потом — Джордж. Его лицо мелькнуло где-то на границе сна и яви, и Рейна впервые за всё время позволила себе тихую, едва заметную усмешку. Горькую, лишённую радости. Ну да… после школы они ещё увидятся. Ещё много раз. И станет только хуже.       Сон подкрался мягко, но не дал обещания забвения. И всё же Вандербум провалилась в него, унося с собой пустоту, страх за близких, холод предстоящей встречи с новым бедным агнцем Ковена и привкус Джорджа на губах её мыслей.       Тьма накрыла, и стало ясно: даже во сне пустота будет рядом.

***

      Полуденное солнце пробивалось сквозь высокие окна больничного крыла, окрашивая белые простыни мягким золотом. В палате стояла редкая для этого места тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге и тихим бормотанием трёх голов, склонённых над толстой, испещрённой буквами страницей.       Рейна вытянулась на подушках, уперевшись подбородком в кулак, и лениво водила кончиком пера по клеткам волшебного кроссворда. Чёрные волосы рассыпались по плечам, чуть закрывая повязку, которая теперь казалась ей чужеродной деталью в собственном теле. Каждый раз, когда она машинально пожимала плечами или неловко меняла позу, по груди словно проходила горячая игла — пусть кости и срослись, фантомная боль не захотела покидать пристанище, в виде её тела, так быстро.       — «Заклинание для защиты от стражей тюрьмы Азкабан, восемь букв», — вслух прочла ведьма, глядя на пустые клеточки.              — Патронус, — тут же подала голос Гермиона, обиженно взглянув на неё поверх книги. — Я надеюсь, ты только притворяешься, что не знаешь. Не поверю, что ассистентка преподавателя этого не знает!       — Ну, не верь, — фыркнула Вандербум, поджимая губы.       Гарри рассмеялся, а Рон, сидевший у окна, только закатил глаза, гулко стукнувшись затылком о раму.       — Я уже жалею, что согласился на это, — пробурчал он. — Кроссворды — скука смертная и неинтересная.       — Ошибаешься, — протянула Рейна, вписывая слово и позволив себе тонкую ухмылку. — Иногда именно скука и есть самое ценное развлечение.       Гарри бросил на неё быстрый, чуть удивлённый взгляд: он явно заметил, что голос ведьмы звучал мягче, чем обычно, и в её глазах больше не пряталась та настороженность и холодность, что ещё недавно казалась её единственным оружием. Ему, исцелённому и почти вернувшемуся к привычной лёгкости, вдруг стало немного легче от того, что и Рейна, пусть медленно, но тоже выбирается из своей боли.       Дверь палаты скрипнула. В больничное крыло вошла Молли Уизли — с тем самым сочетанием тревоги и решимости, с каким только мать умеет переступать порог к своим детям. За её спиной, как два несдержанных щенка, тесня друг друга, выглянули Фред и Джордж. Их глаза пробежались по палате, но не задержались ни на Гарри, ни на Гермионе, ни на Роне.       Рейна поймала этот быстрый, цепкий взгляд и едва заметно опустила ресницы. Фред, обогнав мать, остановился рядом с её кроватью, скрестив руки на груди. На губах играла ухмылка, но глаза выдавали беспокойство.       — Да ты у нас героиня-спасительница, Вандербум, — фыркнул он, пытаясь спрятать под бравадой всё то, что хотелось сказать всерьёз.       Джордж сел на край кровати, легко улыбнувшись.       — Дожди… — начал он, но внезапно замер. Только короткий вздох вырвался из груди, и он, заметив тень матери за своей спиной, моментально выкрутился: — Как ты себя чувствуешь?       Та задумчиво провела пером по последним клеточкам, вписала нужную букву и только потом подняла взгляд.       — Всё хорошо, — ответила Вандербум и, будто для убедительности, чуть пожала плечами. Но тут же губы её скривились от резкой боли, и на лице отразилось то, что нельзя было скрыть никакими словами.       Фред нахмурился, но не стал поднимать её на смех, как сделал бы обычно. Вместо этого он резко сменил тему, уцепившись за привычное оружие — вопросы:       — Так что всё-таки произошло там? Как вы вообще умудрились?..       — Фред! — осадила его мать. — Не сейчас.       — Мам! — упрямо ответил Фред, скрестив руки и нависнув над постелью Рейны. В голосе его слышалось раздражение, перемешанное с тревогой.       — Нечего поднимать эту тему, — твёрдо отрезала миссис Уизли. — Гарри нужно отдохнуть.       — Я не спрашиваю у Гарри, — Фред вскинул подбородок, взгляд его метнулся к сёрбнувшей стоявший на столике чай Вандербум. — Я спрашиваю у неё.       — Лучше бы вы своими делами занялись, а не ерундой маялись, — всплеснула руками Молли. — Чего вы девочку достаёте с утра пораньше?       Фред сжал кулаки и вдруг повысил голос, так что даже Рон, до этого равнодушно сидевший у окна, вздрогнул:       — Мама!       Рейна нахмурилась. Тон стал ей неприятен, слишком громок для этой тихой, затянутой белизной палаты. Она, не поднимая глаз от кроссворда, коротко бросила:        — Нельзя же так разговаривать с мамой.       Фред замер, оскорблённо раскрыв рот, будто его только что ударили по самолюбию. Джордж тем временем тихо усмехнулся.       — Диву даюсь, — всплеснула руками Молли, не веря своим ушам. — Как вы только смогли подружиться с такой спокойной и милой девочкой! Хоть друзей своих послушай, раз мои слова для тебя ничего не значат!       — Мама, — мягко вмешался Джордж, чуть склонив голову, — он не это имел в виду.       — Ох, ну конечно! — Молли всплеснула руками ещё раз, будто окончательно сдаваясь. — Так, всё! Гарри, я пошла. Забежала лишь проведать тебя, милый! Ещё загляну.       И, не дав сыновьям времени возразить, миссис Уизли развернулась и вышла, оставив после себя шлейф мнимого раздражения. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера. Рейна глубоко вздохнула, расправляя плечи и опершись о спинку подушек. Боль снова резанула, но не подав виду, или, хотя бы, постаравшись, та опустила взгляд в кроссворд, словно в спасительный остров равнодушия.       Джордж, воспользовавшись тем, что Молли ушла, чуть наклонился к Рейне и негромко спросил:       — Так что случилось?        — Ничего такого, — поджав губы, Рейна даже не подняла глаз.       Но тут вмешался Гарри, краем уха подслушивающий происходящее, неожиданно твёрдо, с оттенком упрямой честности:        — Она дралась с Пожирателем Смерти.       Рейна, откинув прядь с лица и, наконец, посмотрев на Избранного в ответ, фыркнула:        — Ты бы и без меня справился. Я всего лишь выиграла пару минут времени.       Поттер прищурился, и в его голосе прозвучало то редкое, слегка саркастическое тепло, которое придавало мальчику осознанности:       — Должно быть, он хорошо проломил тебе голову, раз ты не осознаёшь, что спасла мне жизнь.       Фраза Гарри повисла в воздухе тяжёлым, неожиданным грузом. Казалось, сама палата на миг задержала дыхание. За высоким окном тонкая ветка дерева постукивала в стекло, словно подслушивала разговор, а где-то вдали в замке эхом прокатился смех студентов — жизнь продолжалась, несмотря на произошедшее и не подозревая, что здесь, в тишине больничного крыла, сказанные слова способны отразиться в нечто большем, что в обычной благодарности.       Фред замер, брови его взлетели вверх — неподдельное удивление маской застыло на лице. Джордж же напрягся. В его взгляде появилось иное — настороженное, серьёзное. Уизли перевёл глаза на Рейну, и теперь уже не с весёлым прищуром, а внимательным, почти хищным.       Плечо, туго перетянутое бинтами — каждое её движение отдавалось в лице тенью боли. Сломанные рёбра, из-за которых та дышала чуть осторожнее, чем обычно. Всё это — не следы выверенной, магической дуэли. Это было что-то другое, грубое, жестокое, слишком приземлённое. Поединок на кулаках, схватка вживую, когда счёт идёт на потерянные капли крови, а не на заклятия.       На секунду его взгляд заскользил по её волосам, кончики которых, чуть взъерошенные, цеплялись за бинт и ткань.       Странно… Они словно стали светлее.       Показалось?       Но тут же Джордж перевёл внимание выше — к тонкой цепочке, выглядывающей из-под ворота. Маленький кулон в форме капли, внутри которой, словно во времени замурованный, лежал нежный лепестковый силуэт анемоны. Всплыла память: он видел такой же цветок — выцветший, засушенный среди ветхих страниц — в потрёпанном дневнике с фиолетовой обложкой.       — Красивый кулон, — тихо сказал младший близнец Уизли.       Рейна моргнула, чуть удивившись смене темы, но улыбнулась легко, прищурив свинцовый взгляд:       — Эленора подарила.       — Повезло ей, что уехала раньше, — вздыхая, Джордж увел взгляд в сторону, на мгновение затихнув.       — Действительно.       Фред наконец пришёл в себя и шумно выдохнул, будто отмахиваясь от повисшего напряжения:       — Да ну вас, — буркнул он, качнув головой. — Я ничего не понял.       Цыкнув себе под нос, Вандербум устало закатила глаза, выдав:       — Меня отмудохал Пожиратель смерти.       Что же, Фреду Уизли пришлось сделать вид, что он доволен данным простеньким ответом.       На следующий день из Больничного крыла выписали и Гарри, и Рейну.       Школьные коридоры, обычно наполненные смехом и гулом в последние дни перед отъездом, теперь казались другими. Те же чемоданы, громыхающие по лестницам, те же крики и суета в спешке, но поверх всего лежала огромная тень. Сам замок отбрасывал траурный полумрак, и стены, хранящие память, глушили привычный шум. Улыбки были натянутыми, разговоры — короткими. Даже первокурсники, обычно бегающие по коридорам до последней минуты, теперь держались ближе друг к другу, понимая — праздник в этом году отменяется.       Погибший ученик — память о нём витала в воздухе, и никто не мог от неё отделаться. Имя Седрика, не произнесённое вслух, было в каждом взгляде, в каждом кивке в сторону Пуффендуйского стола.       Когда Рейна вошла в Большой зал, её шаги отозвались гулко, и первое, что бросилось в глаза, — чёрная ткань, закрывающая стену за учительским столом. Ни следа от традиционного зелёного или алого сияния, ни намёка на праздник. Чёрный цвет — холодный, сухой, печать скорби.       Учителя расселись на своих местах: мадам Максим тихо переговаривалась с Хагридом, Каркаровский стул пустовал, а Грозный Глаз — настоящий, живой — сидел на своём месте, вздрагивая от каждого движения за спиной. Вандербум странно было смотреть на подлинного Грюма, на секунду ей даже показалось, что за изуродованным лицом аврора сидел он — самозванец. Рука машинально скользнула в карман брюк, нащупав маленькую резную сферу. Но Барти Крауча там, за учительским столом, больше не было — лишь его остаток перекатывался сейчас в ведьминых пальцах.       Фред и Джордж сидели рядом, притихшие — редкость для них обоих. Видимо, близнецы Уизли впитали в себя всеобщее настроение и уж не пытались его разрушить — траур есть траур. А возле, вальяжно развалившись на скамье, устроился Эребус Рэгдолл. Его темные волосы падали на глаза, тот лениво ковырял в тарелке и с непередаваемой ухмылкой прищурился, заметив Рейну.       Ведьма присела подле, поправляя мантию на перевязанном плече.       — Все кости на месте, тётушка? — фыркнул Эребус, откинувшись назад, будто вся атмосфера траура для него была всего лишь фоном для очередной колкости.       Рейна привычно закатила глаза, уголки губ дёрнулись в тени улыбки. Его насмешки были чем-то постоянным, неизменным — и это само по себе действовало на неё успокаивающе. Фред кашлянул, сдерживая смех, Джордж усмехнулся чуть теплее, чем обычно. В их реакции чувствовалась благодарность Рэгдоллу за то, что он, пусть и по-своему, вытаскивал их из тяжёлой тишины.       Вандербум на миг прикрыла глаза. Возвращение в зал, полный людей, которых связывало общее горе, было испытанием, но рядом с этими тремя ей удалось выдохнуть чуть свободнее.       До поры, пока Директор не поднялся со своего места, заговорив.       — Закончился, — произнёс Дамблдор, обведя взглядом присутствующих, — ещё один учебный год.       Большой зал сразу сжался от этих слов. Даже свет свечей, парящих под заколдованным потолком, стал тусклее, словно сам воздух отозвался на скорбь. Рейна невольно опустила глаза в тарелку: золотая каёмка блеснула, но еда в ней казалась чужой и ненужной.       У пуффендуйского стола царила полная тишина. Лица бледные, глаза красные, кто-то нервно теребил манжету мантии, кто-то смотрел прямо перед собой, словно взглядом хотел удержать ушедшего. Там сидели те, кто знал Седрика лучше других, и их горесть была особенно осязаемой.       Дамблдор говорил дальше — мягко, и каждая его пауза будто вычерчивала по воздуху невидимую трещину.       — Многое я хотел бы сказать вам сегодня вечером. Но прежде всего я должен признаться, что мы потеряли очень хорошего человека, который должен был сидеть здесь, — он махнул рукой в сторону пуффендуйцев. — Я хотел бы, чтобы все сейчас встали и подняли бокалы в честь Седрика Диггори.              Скамьи загрохотали — тяжело, нестройно, словно кто-то тащил камень. Все встали. «За Седрика Диггори», — прокатилось по залу. Голоса звучали в унисон, но не было в них праздничного подъёма — только пустота и боль.       Вандербум машинально подняла кубок вместе с остальными. Сок коснулся её губ, но она так и не отпила. В груди было пусто. Фред опустил голову, стиснув губы, Джордж нервно барабанил пальцами по кубку, отводя взгляд от друзей пуффендуйцев. Эребус, в отличие от близнецов, стоял неподвижно, но в его взгляде мелькала не издёвка, не привычная лень — а та хищная сосредоточенность, с какой он редко смотрел на мир, будто пытался запомнить всё до мелочей.       Дамблдор продолжил, и каждое его слово падало тяжёлым камнем:       — Седрик обладал многими достоинствами, которыми отличаются студенты Пуффендуя. Он был хорошим верным другом, любил труд, высоко ценил справедливость. Его смерть подействовала на всех вас, независимо от того, знали вы его или нет. Поэтому я думаю, вы имеете право узнать, как это случилось.       Рейна подняла взгляд. Внутри ничего не дрогнуло — она и так знала. Но то, как директор произнёс это вслух, как воздух сгустился над залом, усилило ощущение пустоты.       — Седрика Диггори убил лорд Волан-де-Морт.       Зал зашептался. Одни смотрели на директора, раскрыв рты, другие побледнели до синевы. Шум был похож на нарастающий треск льда перед полным разрушением.       Фред уставился в пол, сжав кулаки. Джордж резко перестал стучать пальцами и напрягся, словно эти слова ударили прямо в грудь. Эребус хмыкнул едва слышно — сухо, почти равнодушно, будто подтверждал свои догадки.       Ведьма осталась неподвижна. Сухость внутри не позволяла ей испугаться или удивиться. Слишком многое она уже знала, слишком многое успела пережить. Она смотрела на чёрное полотно за учительским столом и думала о другом — о чемодане, который стоит в её комнате, наполовину собранный. О том, что после этого вечера останется лишь доделать несколько мелочей, и можно будет уехать. Хоть на короткое время оказаться там, где тишина не будет такой звенящей, как здесь.       Пусть это всё закончится. Пусть она уедет отсюда ни с чем, но разбитая в дребезги.       — В Министерстве магии не хотят, чтобы я сообщал вам это, — продолжал директор, — возможно, некоторые из ваших родителей будут в ужасе от того, что я сделал. Либо потому, что они не верят в возвращение Волан-де-Морта, либо потому, что считают вас слишком маленькими, чтобы говорить об этом. Но я уверен: правда в любом случае предпочтительнее лжи.       Он сделал паузу. Тишина легла на зал тяжелым саваном.       — А пытаться представить смерть Седрика несчастным случаем или заявить, что он сам в этом виноват, было бы оскорблением его памяти.       Эти слова будто окончательно опустили занавес над залом. Никто не пошевелился.       — Но, как я узнал, произошло ещё кое-что.       Дамблдор на миг умолк, прочистив горло, и его голос вновь разнёсся под сводами зала.       — Как оказалось, — начал он медленно, каждое слово отдавалось гулким эхом, — последователи лорда Волан-де-Морта сильны и мстительны. Сегодня утром я получил известие о нападении на одну семью, чья дочь училась в этой школе. Я считаю своим долгом сказать вам правду, какой бы жестокой она ни была. Пожиратели смерти, и нет сомнений, что это были именно они, оставили над семейным поместьем свою печать — Чёрную метку. В доме же… — Дамблдор на миг закрыл глаза, будто отдавая дань погибшему. — В доме они расправились с хозяином, маглом, проявив ту жестокость, которая давно стала их отличительной чертой. Его смерть была быстрой, но мучительной, и я не стану скрывать от вас того, что она была зверской. Это был отец мисс Эленоры Мунбрук.       Вандербум и Рэгдолл замерли. Слова ударили в них ледяной лавиной, парализовав каждое движение. Рейна с трудом вдохнула, так и не проглотив глоток яблочного сока, воздух в груди обжёг её, подобно адскому пламени. Эребус резко дёрнулся, локтем задел кубок, и тот глухо грохнулся о стол, проливая тёмный напиток. Но он даже не заметил — пальцы сжались в кулак, а взгляд медленно, с неподдельным ужасом, пополз к Рейне.       Та сидела прямо, но холодная, привычная маска — твёрдая, ледяная — слетела в одно мгновение. Свинцовый взгляд застыл на директоре, впиваясь в него с мёртвой сосредоточенностью, будто слова Дамблдора раздробили, вывернули то же плечо дважды, в разные стороны, не жалея.       За столами раздались шепотки. Тревожные, испуганные, неуверенные. Гриффиндорцы переглядывались с широко распахнутыми глазами. Их однокурсницы?.. Эленоры? Странненькой Мунбрук? Неужели?..       Фред застыл, сжав губы в тонкую линию, пока Джордж, бледнея, всё-таки скосил взгляд в сторону Вандербум — как бы там не было, ему действительно казалось, что их отношения можно было бы назвать близкими, наверное… Дружескими?       Дамблдор продолжил:       — Мисс Мунбрук, отбывшую из школы раньше срока, так и не нашли. Министерство магии склонно считать, что она также погибла. Однако расследование будет продолжено. Я не позволю считать её мёртвой, пока не получу неоспоримых доказательств.       Эти слова окончательно опрокинули Вандербум в бездну, вспарывая глотку. В ушах раздался резкий писк, заглушивший все остальные звуки. Шёпоты студентов, стук кубков, потрескивание свечей — всё исчезло. Остался только гул. Гул и пустота.       Гул и боль.       Рейна не моргала, продолжая смотреть на директора, но внутри всё постепенно рушилось. Боль захлестнула её волной — острой, режущей, такой, что казалось, воздух сам по себе ранит лёгкие. Вслед за болью поднялся страх, тяжёлый, липкий, как тьма.       И вместе с ним вернулось воспоминание. Голос самозванца. Глухой, сдавленный крик, но оттого ещё более ядовитый:        «Я оставил тебе прощальный подарок, гадина! Знай, это — твоя вина!».       Фраза звенела в голове, повторяясь снова и снова, всё громче, заглушая даже писк в ушах. Картинка в голове сложилась с боязной точностью.       Это твоя вина.       Это твоя вина.       Это твоя вина.       Это твоя вина. Это твоя вина. Это твоя вина. Это твоя вина.       Пальцы Вандербум судорожно сжали край стола так, что костяшки побелели. Она не чувствовала, как под ногтями впивается древесина. Не слышала, что вокруг — шёпот ужаса, треск свечей, кто-то вдалеке всхлипнул. Не слышала даже, что к ней обращается Джордж, тихо зовя по имени. Всё внутри неё звенело только одной фразой.       Это твоя вина.       Больно. Как же больно. Её кости, недавно сросшиеся, будто снова раскалывались. Грудь сдавило так, что воздух стал врагом. Боль, страх и вина клубились внутри, образуя чёрную дыру, которая грозила поглотить её изнутри.       Это твоя вина.       Если бы Вандербум не сказала самозванцу, что её соседка в чем-то её подозревает, если бы не попросила его её отвлечь, они бы никогда не пересеклись. Самозванец не дал бы Мунбрук наводку на книгу, не прощупал их с Рейной отношения, не понял бы, что Эленора стала одним из немногих лучиков света, что был ей так важен.       Это твоя вина.       Это твоя вина.       Это твоя вина.       Слова стучали внутри черепа, отдавались в висках, будто кто-то бил молотком прямо по костям.       Вандербум ощутила, как воздух вокруг становится вязким и тяжёлым. Каждый вздох давался с трудом, грудь сжималась, словно обруч из холодного железа стягивал её всё сильнее и сильнее. Лёгкие будто перестали слушаться. Она пыталась вдохнуть глубже — и не могла. Воздух обрывался на полпути, царапал горло, обжигал.       И всё это под его взглядом.       Эребус. Его глаза — обычно прищуренные, ленивые, скользящие по людям насмешкой, — теперь были расширены, полны ужаса. Рэгдолл смотрел прямо на неё, не моргая, ища ответ. Будто только она могла объяснить то, что случилось. И Рейна знала — знала слишком ясно — ему так сильно нравилась Эленора. Только влюблённый смотрит так на человека, о котором сказал директор. Только влюблённый способен так замереть, так дрожать глазами, так цепляться за каждую крупицу надежды. Эребус Рэгдолл поцеловал бы случайную девчонку? Никогда. Отнёсся бы так к чужой беде? Ни за что.       И от этого осознания кольнуло сильнее, чем от любой боли.       Это твоя вина.       Речь Дамблдора плыла над залом, но до Рейны доходили только обрывки.        — …уверен — и никогда ещё я не хотел бы так сильно ошибиться …впереди нас ждут мрачные и тяжёлые дни… несколько дней назад погиб ваш товарищ… сейчас пропала ещё одна студентка…       Слова обрушивались сверху, тяжёлые, как камни. Она не могла их поднять. Не могла их вынести.       Это твоя вина.       — …Помните Седрика…выбор между лёгким и правильным…вспомните, что случилось с честным, добрым, смелым мальчиком…и надейтесь на то, что Эленора Мунбрук жива…       Последние слова прозвучали особенно гулко, словно директор произнёс их прямо ей в уши. Надежда. Он просил их надеяться. Но в ней не осталось места для надежды — только гул и пустота, обрывки боли и вязкий страх, заползающий в кости.       Речь окончилась. Большой зал застыл. Никто не двигался. Воздух висел неподвижным саваном.       Это твоя вина.       — Рейна?.. — тихо. Почти неслышно. Эребус. Его голос был другим. Никакой колкости.       Она не шевельнулась. Продолжала сверлить взглядом директора, словно тот был единственным, что удерживает её на месте, что не даёт рухнуть прямо здесь, перед всеми.       — Скажи… — Эребус сглотнул, его голос сорвался, но он всё же договорил: — Скажи, что ты тут ни при чём…       Шёпот был настолько хрупким, что, казалось, он рассыплется в воздухе. Но его услышал Джордж. Уизли резко поднял взгляд на Рэгдолла, вопросительно и шокировано вскинув одну бровь.       Рейна не ответила. Она даже не услышала. Внутри неё звенело только одно: гул, боль, гул, боль. Страх бил в висок, сжимал горло. Казалось, мир сузился до двух вещей — её собственного невыносимого дыхания и разбитого взгляда Эребуса, сверлящего насквозь.       Это твоя вина.       И чем дольше она встречала этот взгляд, тем страшнее становилось представить: насколько невыносимо ему. Сколько отчаяния струилось в его голосе, в его шёпоте.       Это твоя вина.       Это твоя вина.              Это твоя вина.       Оно не прекращалось. Даже когда Рейна поднималась из-за стола, пошатываясь, будто не ноги несли её, а чьи-то чужие, деревянные, ломкие палки. Даже когда она шла мимо длинных рядов студентов, не слыша ни одного голоса, не ловя ни одного взгляда — будто мир стал бесшумным, и только гул бил изнутри, как из неисправного колокола. Даже когда влетела в гостиную, почти споткнувшись о ковёр, и скрылась по лестнице вверх, там, где царила пустота. Даже когда захлопнула за собой дверь в комнату, опустив щеколду.       Это твоя вина.       Там, где стояла кровать Мунбрук. Пустая. Накрытая одеялом, словно ждала хозяйку. Гул говорил одно и то же, повторяя бесконечное заклятие: твоя, твоя, твоя, твоя, твоя… вина.       Рейна рухнула на эту кровать, не заботясь о том, что чужая. Натянула одеяло на голову, будто могла укрыться от звуков, от мыслей, от самой реальности. Но и там, в темноте, гул не утихал.       Она пролежала так целый день. Без движения, без звука, без малейшей попытки встать. Тело казалось пустой оболочкой: не хотелось есть, не хотелось пить, даже моргать было тяжело. Только дышать. И даже дыхание отдавалось немочью.       Вспоминалось всё само. Как будто память нарочно играла с ней, вбивая новые гвозди в и так разбитое сердце.       — Не разговаривай со мной.       Так Вандербум сказала в первый день. Когда Эленора вошла в комнату, вся светлая, с добродушной улыбкой, с этой какой-то нелепой лёгкостью, словно не понимала, куда попала. А Рейна — холодная, мрачная, вечно отталкивающая — сразу же возвела между ними стену.       Потом были долгие недели молчаливого соседства. Вечера, когда казалось, что они не замечают друг друга. А потом — тихие разговоры в темноте. Сначала робкие, осторожные. Эленора умела молчать так, что рядом с ней не чувствовалось пустоты. Рейна подталкивала её сходить на вечеринку в гостиной, сыграть с однокурсниками в игры.       И ещё — ночные слёзы. Ведьма не забудет, как однажды проснулась от тихих всхлипов с соседней кровати и надоедливого треска свечи. Как не решалась встать, как смотрела в потолок, а потом всё-таки села рядом, неловко положила ладонь на плечо. И Эленора не оттолкнула. Позволила.       Истерика в туалете. Тогда всё перевернулось, сжалось, вырвалось блевотным потоком. Рейна плакала так, как никогда в жизни. И только Мунбрук была рядом. Держала её за руки, даже когда та пыталась вырваться. Говорила что-то глупое, неуклюжее — но в том было столько тепла, что Вандербум впервые за долгое время не чувствовала себя чудовищем.       Они сближались, потом снова отдалялись. Они находили точки соприкосновения, потом теряли их. Ссорились, молчали, снова мирились. Мунбрук лезла в старый запыленный шкаф со скелетами, Вандербум не замечала, пока не стало слишком поздно. Эленора приняла её, поняла, возможно, не пугалась так сильно. И всё это казалось бесконечным. И вот теперь — пустота. Кровать, которую Эленора больше не займёт. Комната, в которой слишком тихо. Мир, где не осталось этого света.       И самое страшное — неизвестность. Что с ней сделали? Жива ли она ещё? Сколько боли пришлось ей испытать? Сколько страха?       Мысли жгли, но тело оставалось неподвижным. Рейна лежала, укрывшись с головой, и смотрела в темноту.       А внутри — пустота.       Это твоя вина.       Вот они, настоящие последствия взмаха крыла бабочки, вот он, ураган на другом конце света. Вот он — злосчастный эффект Вандербум.       Не знала, сколько прошло часов. Время утратило очертания, разлилось в бесконечный поток тьмы и вязкой пустоты. Секунды и дни были одинаковыми. Лишь смутно понимала: если её ещё не выгнали из комнаты, значит, отбытие из школы не началось. Наверное, прошёл день.       К вечеру второго — или сотого — дня она услышала лёгкий шорох за спиной. Звук был настолько незначительным, что сперва показался ей иллюзией: ветер в щели, шаги внизу. Но затем — приподнялась щеколда, скрипнула дверь. Медленно. И спустя мгновение столь же тихо закрылась.       Шаги. Неторопливые, осторожные, словно человек боялся потревожить эту страшную и вязкую тишину. Кто-то остановился у кровати. Угловатая, стройная тень легла на одеяло.       — Дождик?.. — голос был тихим, почти несмелым.       Рейну пронзило, словно этим словом ей распахнули грудь и надавили прямо на рану.       Дождик.       Джордж.       Она сделала усилие, прочистив обожжённое пересохшее горло и сухо, безжизненно спросила:       — Как ты сюда зашёл? Лестница зачарована.       Лёгкая, почти привычная усмешка породила за собой его тихое хмыканье.       — Мы с Фредом научились обходить этот трюк ещё два года назад, — в голосе звучала тень былой хвастливой лёгкости, но на лице её не было.       Джордж присел рядом, спокойно и аккуратно. Некоторое время Уизли молча смотрел на неё из-под опущенных светлых ресниц, не решаясь заговорить снова. Потом сказал:       — Вчера тебя не было видно. Сегодня тебя не было ни на завтраке, ни на обеде.       — Не хотелось, — сухо, будто чужим голосом, ответила Рейна.       — На ужин придёшь? Завтра утром отбытие… и я думал…       — Нет, — отрезала та, не дав договорить. — Не хочу.       В комнате повисла вязкая тишь. Джордж сглотнул, скулы его напряглись, взгляд стал чуть жёстче, но в нём всё равно было больше боли, чем раздражения. Он видел Вандербум насквозь: серую кожу, треснувшие губы, затравленный взгляд, выжженную ауру вокруг. Ей было плохо — настолько плохо, что даже слова казались тяжёлым испытанием.       — Как плечо? — тихо спросил Уизли и осторожно коснулся девичьего плеча кончиками пальцев.       — Никак, — ответ ведьмы прозвучал коротко, обрублено. Она дёрнулась, сбрасывая прикосновение.       Присутствие Джорджа только усугубляло всё внутри. Он был живым, слишком живым, слишком настоящим — и этим нестерпимо резал её мёртвую пустоту. Внутри всё кричало: оставь меня, уйди, не приближайся, я живая. Но голос застрял, и наружу вышло лишь это короткое, отталкивающее движение плеча.       Немного подумав, Уизли не убрал руку. Наоборот — вернул, сжал чуточку сильнее, словно пытаясь вернуть ведьму из небытия в этот мир, заставить хотя бы на миг почувствовать, что Рейна не одна. Его ладонь была горячей, живой — и это тепло обожгло.       Вандербум попыталась отвернуться, уперлась в сопротивление, хмурясь.       — Рейна… — тихо позвал он, наклоняясь ближе, так, что его дыхание коснулось её виска.       — Не трогай меня, — голос сорвался, дрогнул, но всё ещё держал холодную неприкосновенность. — Я хочу побыть одна.       — Никуда я не пойду, — твёрдо, почти упрямо. — И не оставлю тебя в…       — Пойдешь, к себе, — так же упрямо вытянула Вандербум, кидая на того раздраженный взгляд. — Ты мне кто? Чего ты хочешь от меня?       Джордж секундно промолчал, глядя на ведьму в ответ, не моргая столько же. Вандербум оказалась заразительной — своими эмоциями, — моментально распространяя свое раздражение и на него. Но Уизли, сделав короткий вдох, подавил вспыхнувшую обиду за тон и отношение, понимая, — его не просили, стеночка между Рейной и Рейной колышется ветром, а значит поддаться и обидеться нельзя.       Хоть и очень хотелось. «Ты мне кто?» — что же, Уизли думал, что он для Вандербум, по крайней мере, хотя бы друг.       — Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии одну, — выдохнув, Джордж опустил плечи.       Она фыркнула, сухо, будто презрительно:       — В каком состоянии? Со мной всё нормально.       Джордж нахмурился:       — Вот только мне не лги.       Рейна замолчала, отворачиваясь. Слова застряли комом. Не лгать ему. Прозвучало это слишком опасно. Если бы Джордж знал… если бы он действительно понял, сколько раз и как именно она обманывала его, — он бы не сидел сейчас здесь. Не держал бы её. Не смотрел бы так. Не приближался ни на шаг. Хотел бы — оставить одну.       Уизли медленно, осторожно поддел кончиками пальцев пару прядей её тёмных волос, перебирая их, словно успокаивая и себя, и её. Лёгкое движение, почти машинальное, но от него внутри Вандербум всё обрушивалось стаями мурашек по спине.       И он заметил. Не показалось. Кончики её чёрных волос действительно стали светлыми. Интересно, заметила ли это сама Вандербум? Что-то ему подсказывает, что нет.       — Я думаю, что ты можешь, — тихо сказал Уизли, разглядывая прядь.       — Могу что? — голос на кровати зазвучал отстранённо.       — Поделиться со мной. Рассказать, как больно.       Тишина повисла тяжёлая, мучительная, а потом губы Вандербум дрогнули, и та хрипло, холодно произнесла:       — Не могу.       Джордж склонился ближе, так, что теперь она ощущала его тепло слишком остро. Его рука вновь легла на плечо, сжала чуть крепче — и в голосе его, едва слышном, было столько человеческой близости, что это почти резало слух:       — Рейна…       — Не могу, — повторила та твёрже, но в этом «не могу» не было силы. Одни лишь трещины.       Внутри всё рвалось на части. Ей было пусто и немощно. Пустота жгла хуже огня, а присутствие Джорджа поднимало из глубины все те чувства, которые она пыталась похоронить. Он заставлял их оживать, и оттого боль только усиливалась.       С ним она действительно не могла. Но не сказать — а сдержаться. Затянувшаяся пляска на краю могилы всё так же продолжала изматывать. Уизли был слишком близко, слишком настоящий. Слишком желанный. Слишком тёплый. Слишком уютный. Слишком правильный. И её собственная битва в голове с самой собой в его присутствии казалась ещё более одинокой. Ведь по правилам — око за око — и впредь Вандербум слепа.       Она не хотела, чтобы он уходил. Не могла вынести мысли, что сейчас действительно сможет выгнать его из комнаты ссаными тряпками и разорвать эту новую, для неё, связь. Но и сорваться перед ним — ещё страшнее. Наговорить лишнего, показать слабость, распахнуть бездну, которая внутри почивала — невыносимо.       Мир сузился до этого мгновения: дыхания, пальцев в её волосах, его голоса, звучащего рядом. И если бы она позволила себе ещё одно слово — всё бы рухнуло.       Джордж чуть отстранился, вздохнув тяжело, словно нёс на плечах то, что сам не мог разделить:       — Не знаю, что имел в виду Эребус… — он произнёс это осторожно, будто боялся тронуть незаживающую рану, — но пропажа Эленоры не твоя вина. Это вина пожирателей смерти. Только их.       Рейна дёрнулась от одного лишь имени. Она не произнесла ни звука, но сердце внутри сжалось до размеров игольного ушка. Ладонь Джорджа скользнула вниз — от плеча вдоль руки, до белых пальцев, вцепившихся в край одеяла, словно в последнюю границу разрушающегося мира. Уизли накрыл её ладонь своей, теплой, уверенной.       — Это не твоя вина, — повторил он мягко, почти шёпотом.       И в этот миг что-то внутри неё окончательно треснуло.       Она медленно приподнялась, заставляя Уизли выпутать свои пальцы из черных прядей, и села на кровати, выталкивая себя из вязкой трясины, в которой лежала всё это время. Взгляд упал на их соединённые руки. Джордж держал её ладонь — а она видела только кровь. Вымазанные до локтя руки, густые капли, стекающие по запястью. Не его — её. Всегда её.       — Мне кажется, что моя, — выдохнула она почти неслышно.       Уизли сжал её пальцы чуть крепче и тихо, глухо вздохнул. Подался ближе, так, чтобы она не смогла уйти в темноту ещё глубже:       — Дождик, ты можешь винить себя во всех бедах этого мира. Но ты делаешь это потому, что тебе больно. Настолько больно, что мне даже страшно представить…       — Мне не больно, — перебила ведьма резко, нахмурив брови.       — Рейна…       — Ты не понимаешь этого, — повторила твёрже, стараясь угомонить предательское дрожание голоса. — Не можешь понять. Мне не больно.       Каждое слово рвалось наружу всё глуше, всё надсаднее, с каждым разом дрожа сильнее. Казалось, что Вандербум пытается убедить не Уизли — себя, и сама же тонет в собственной лжи, продолжая слепо бороться где-то там, у себя в порочной голове.       Это твоя вина.       Джордж не стал спорить, лишь наклонился ближе и осторожно, предельно осторожно переместил руки на её локти и предплечья, словно подпирая, удерживая от распада на тысячи атомов.       Это твоя вина.       Она закрыла глаза, и в темноте вырвались слова:       — Мне всё равно на неё… — выдох срывался на кашель. — Я просто устала… Я просто…       Это твоя вина.       Её начало бить мелкой дрожью. Плечи дёргались, будто сквозняк ходил под кожей. Джордж спокойно, почти естественно, как если бы делал это всю жизнь, подтянул её ещё ближе. Руки легли ей на спину — так, как обнимают того, кто может рассыпаться прямо сейчас. Лёгкое движение ладоней, будто он пытался согреть не тело, а душу.       И это оказалось слишком.       Тепло от его рук, его дыхание у виска, его молчаливая стойкость — всё вместе обрушилось на ведьму, прорвало плотину, которую та возводила все эти дни. Рейна не выдержала.       Боль одолела сражавшийся разум.       Согнувшись, глухо уткнувшись лбом в его плечо и ключицу, Вандербум впервые за всё время позволила себе сорваться, обнажив перед Уизли практически самое сокровенное.       Нет, не плач. Слёз у не было, они высохли ещё тогда, после истерики в туалете. Это был не плач, а вой. Надломленный, рвущийся из самой глубины, чужой даже для человеческого слуха. Звук, похожий на скрежет сломанного кларнета, на стон вывернутого металла, на крик, которому не нашлось слов.       Крепче прижав её, Уизли ничего не говорил. Его пальцы продолжали двигаться по ведьминой спине, водя пальцами по татуировке, успокаивая. А она выла. Вываливая весь ужас, всю вину, всю пустоту, весь мрак, который давил изнутри. Выла так, что казалось — стены старой башни не выдержат и рухнут вместе с её голосом.       Но Джордж держал, ни на секунду не разрывая объятий. Держал её, пока Вандербум ломалась и в этой несчастной ломке, в этом завывании чувствовала себя живой.       Его ладонь скользнула выше, к её голове: пальцы осторожно перебирали пряди, иногда задерживаясь на затылке, будто там можно было найти невидимую кнопку — выключить боль, выключить надрыв. Он покачивался едва-едва, прикрыв глаза и растворившись в этом странном, новом для него звуке.       Громкие, рваные, они постепенно менялись. Острые углы ломки сглаживались, вой становился протяжным, затяжным, похожим на чужую, тревожную колыбельную, от которой сжималось сердце. Джордж слушал её голос, и в нём было всё — боль, вина, усталость, одиночество. Всё то, что она никогда не скажет словами.       Наклоняясь ближе, утыкаясь горбинкой носа в женский, холодный висок, Уизли выдохнул. И когда губы коснулись её кожи, виска — это не было похоже на поцелуй. Это было обещание: он здесь, он не уйдет, всё выдержит.       Он знал, что не всё в этой истории однозначно, что за её плечами — масса секретов и недомолвок. Знал, кем она была и чего могла натворить. Но разве это лишало её права чувствовать? Разве это отменяло её боль? Для него сейчас это не имело ни малейшего значения. Прошлое — прошлое. А в его руках была живая Рейна. Настоящая. Сломанная, рвущаяся, упрямо молчащая и всё равно — истинная. Уизли всё для себя давно решил — когда Вандербум будет готова, если будет, то тогда и всё расскажет сама. Его больше пугает этот истошный, ужасный вой сломленной, её сорвавшееся с губ «Я ничтожество» девятью месяцами ранее, чем то, что происходило сто лет назад.       Постепенно вой сломанного кларнета стих. Резкость ушла, осталась лишь хриплая слабость. Рейна примитивно дышала ему в ключицу, уткнувшись лицом в кожу, цеплялась руками за рубашку. Вандербум чувствовала, как внутри что-то меняется. Она устала прятаться. Устала держать всё в себе. Особенно от него. Особенно при нём. За эти десять месяцев случилось то, чего она не ожидала: привязалась. Привязалась к Джорджу так сильно, что это пугало её больше смерти.       Это было неправильно. Недостойно. Он заслуживал большего, лучшего — чего-то чистого, а не исковерканной души столетней ведьмы без права на собственную жизнь. Эти чувства не нужны ему. Не нужны ей. Но от них не избавиться.       Она больше не может лгать. Не ему. Если она скажет — это будет концом. Но конец нужен. Иначе эта привязанность разорвёт её.       Голос сорвался тихо, почти шёпотом:        — Мне нужно кое-что рассказать.       Джордж ничего не ответил. Его пальцы продолжали небрежно, убаюкивающе скользить по волосам.       — Я… — Вандербум попыталась начать, но слова комком застряли в горле.       И тут Уизли внезапно перебил, мягко, но решительно:       — Ч-ш-ш… Не надо ничего рассказывать.       Его ладонь чуть плотнее легла на её затылок, укрывая голову. Голос был низким, убаюкивающим, почти таким же, как тогда, под деревом на поляне, или в пыльном лестничном пролёте, или, нет, скорее как тогда, на скрытой от остальных глаз смотровой площадке, когда двое из тогда ещё не состоявшегося трио «Разные и Несчастная», делили одну бутылочку сливочного пива на двоих.       — Поспи, — прошептал Джордж, позволяя уголкам губ расплыться в улыбке.       Он не даст ей этого сказать на горячую голову. Не позволит рассказать о себе и разорваться от боли на куски, ибо подозревает, что поделиться настоящим прошлым для Вандербум — пытка.       Рейна отрицательно качнула головой, пытаясь вынырнуть из вязкой дремы:       — Нет, я…       — Ничего сейчас не говори, — Джордж снова её прервал, чуть отстраняясь, — просто отдохни.       Внутри Уизли поселилось странное чувство — тревожное, но в то же время удивительно ясное. Он не умел толком объяснить, почему состояние Вандербум так важно именно ему. Почему в груди гулко звенит, стоит только заметить её дрожь или поймать её взгляд. Почему любое её движение отзывается в нём почти физической болью.       Наверное, это можно назвать привязанностью. Тонкая ниточка, протянувшаяся между ними, тянула, звенела, и он боялся лишний раз дёрнуть за неё, чтобы не порвалась. И в то же время — не мог представить, что отпустит. Может, это и есть та самая проклятая склонность спасателя, о которой часто шутили его братья? Та, что заставляет держать в руках чужую боль, пока самому тяжело дышать? Возможно. И наверняка это когда-нибудь обернётся для него боком. Но — не сейчас. Сейчас Джорджу нужно только одно: чтобы Рейна перестала ломать себя.       Пока он думал, Вандербум осторожно высвободилась из его объятий. Движения были медленные, та неспешно улеглась на постель, подтянула одеяло к подбородку и, повернувшись к нему, коротко кивнула на пустое место рядом.       Слова были лишними. Джордж молча лёг подле, и тишина вновь сомкнулась над ними, густая, но не тяжёлая. В ней было что-то новое — доверие, зыбкое и хрупкое, но всё же завзятое.       Он протянул руку и без предупреждения приобнял ведьму, и та едва заметно дёрнулась, как кошка, которую гладят неожиданно, но всё же сдалась и подтянулась ближе.       Джордж не удержался, тихо хихикнул в её волосы:       — Спинку почесать?       Ответ не заставил себя ждать: острый локоть врезался ему в бок. Он тихо охнул, но, прижавшись лбом к ведьминой макушке, только сильнее улыбнулся.       В этом движении, в этом коротком обмене — её уколе и его смехе — было больше бытия, чем в сотне слов. И, может быть, именно в этом и заключалось спасение: не в признаниях и не в великой правде, а в маленькой, почти домашней искре тепла, которой они сейчас делились.       Вандербум ловила себя на том, что ищет его взгляд, считывает ритмику дыхания. Едва заметное движение плеча Джорджа, тень улыбки, небрежный поворот головы — всё это било в цель, как будто создано было лишь для того, чтобы напомнить: рядом с ним её сердце предательски ускоряет шаг. И всякий раз, замечая это, Рейна почти с ожесточением отталкивала мысль: неправильно.       Она твердит это упрямо, как заклинание, повторяет до боли в висках — между ними ничего не должно быть. Джордж, с его живой лёгкостью, с этим нескончаемым умением находить свет даже в трещинах реальности, был слишком опасен для неё. Он был не той дверью, за которой прячется выход, а бездонной пропастью, в которую падать ой как страшно.       И всё же что-то внутри, назойливое, как тёплый шёпот в холодном коридоре, не унималось. Даже когда она убеждала себя, что близость с ним — ошибка, опасность, слабость, — что-то мягкое, человеческое, уязвимое поднималось из глубины и ломало все доводы. И даже сейчас, она позволяла себе, в первую очередь, лежать в объятиях.       Вандербум старалась верить в то, что сможет остановиться. Что способна поставить стену, закрыться в своей неприступной тишине и остаться неподвижной, как камень в бурном потоке. Но стоило Джорджу задержать взгляд чуть дольше, чем обычно, остаться рядом, не отреагировать на провокацию, — и весь её тщательно выстроенный порядок рушился.       Дремота подкралась незаметно — сначала мысли стали вязкими, как мёд, потом веки тяжело опустились. Ведьма сама не заметила, как заснула в его объятиях. Джордж тоже поддался этой тишине: дыхание стало ровным, глубоким, тёплым. И вот уже два человека, ещё недавно разорванные страхами и болью, каждый своими, лежали рядом, укутанные в зыбкую, но почти осязаемую иллюзию безопасности.       За окном день клонится к вечеру. Закатное солнце растекается по стенам приглушённым золотом, окрашивая их в мягкий янтарь. Лёгкий ветерок пробивается в приоткрытое окно, доносит запах летних трав и влажного камня. Где-то внизу лениво жужжит шмель, чуть слышно хлопает крыло птицы. Мир словно нарочно замедлился, чтобы внутри этой башенной комнаты родился хрупкий, почти невозможный покой.       На прикроватной тумбочке всё так же лежит каменный глаз античной статуи. Немой страж, тяжёлый, холодный, выколотый из мрамора подарок ветряного посланника богов. И рядом — короткая записка, всего одно слово: смотри. Но куда? Вглубь себя? Там — лишь бездна, пустота, клубящийся Хаос. И всё же, когда рядом сопит Джордж, когда его ладонь по-прежнему невольно покоится на её спине, эта пустота получает очертания. Не исчезает, нет — перестаёт быть смертельно бесконечной. Он наполняет её собой, вытесняя Хаос хотя бы на миг.       Чувства, которые она так отчаянно пыталась подавить, казались страшными и ненужными. Неправильными. Но они не были безосновательны. Нет. Вандербум наконец позволяла себе произнести без оговорок: она, больше не побоится этого слова, влюбилась в него не потому, что была одинока и потерянна, а потому что, когда впервые связалась с Джорджем Уизли и продолжила подпускать его, это был единственный раз, когда она действительно хотела сделать кого-то постоянной частью её мира. Без вранья. Без масок. Без прошлого. Просто — навсегда. Словно бы этого хватило, чтобы поверить: Рейна Вандербум действительно девятнадцатилетняя студентка, без груза вины, без теней и проклятий за спиной.       Несколько часов сон держал её в вязкой полудрёме, но постепенно сознание возвращалось. Рейна медленно открыла глаза. Первое, что она увидела — ткань его рубашки перед лицом, мягкая, чуть пахнущая пылью и древесной смолой. Ведьма прислушалась: дыхание Джорджа оставалось ровным, глубоким, мирным. Спит.       Тогда она подняла взгляд выше и замерла. Его лицо в золотистом свете казалось невыносимо спокойным. Каждая черта, каждая чертовая веснушка — мягкой, естественной, светлой. Он словно принадлежал другому, далёкому миру, где не было боли и тьмы. И, глядя на него, Вандербум впервые за долгое время ощутила странное — тихую, тревожную, но всё же надежду.       Каждый раз, когда Джордж смотрел на неё так, будто за её молчанием скрывался целый мир, Рейна чувствовала, как внутри всё предательски дрожит. И каждый раз, будто отмеряя шаг назад, она твердила себе: «Это неправильно».       Убеждала себя снова и снова: связь — это слабость, доверие — западня, близость — петля, которую надевают на шею добровольно. Ей нельзя позволять себе роскошь таких чувств. Она возвращалась сюда не за этим. Она была готова на всё, чтобы удержаться на своём пути.       И всё же — меланхолия не отпускала. Каждый его смех, каждая случайная фраза, сказанная слишком легко, будто ветер, застревали в ведьминой памяти. Она уговаривала себя: Уизли — всего лишь помеха, шум на фоне, отвлекающий от главного. Но в тихие часы, когда голова опускалась на подушку, а мысли становились особенно назойливыми, Вандербум ловила себя на том, что ищет его образ.       Вандербум лежала, погружённая в зыбкую тишину, и смотрела на него. Грудь Джорджа размеренно поднималась и опускалась, словно сама жизнь рядом дышала чуть громче, чем обычно. Его лицо казалось почти нереальным — слишком спокойным, слишком чистым для её изломанного, обугленного мира.       И именно это спокойствие обрушилось на неё целой лавиной. Вандербум накрыла тоска, та самая беспросветная, тянущая вниз и расправляющая свои крылья. И вместе с ней пришло обострение: каждое ощущение, каждая мелочь стала резкой и острой. Она чувствовала объятия, будто те были сотканы не из его рук, а из иголок, скользящих по коже. Чувствовала, как мурашки разбегаются по позвоночнику от того, что он был рядом.       Ведьма приоткрыла глаза, вновь взглянув на его лицо. И что-то внутри — неразумное, отчаянное, едва живое — толкнуло её вперёд. Кончики ведьминых пальцев коснулись мужской щеки. Горячая кожа встретила её ладонь, и от этого прикосновения внутри что-то треснуло, разомкнулось.       Тугой узел в груди тянул вниз, дыхание сбивалось, но рядом с ним — этой заразительной, мягкой, почти домашней близостью — становилось тише. Словно он был её морфием, единственным лекарством от бездны.       Но Рейна пересилила своё желание — не позволила себе остаться в этом зыбком, тянущем кромешном тепле. Её пальцы дрогнули на его щеке, задержались на миг, будто надеялись ухватиться за что-то живое, настоящее, но затем медленно отступили, оставляя после себя странную пустоту. Вандербум вздохнула, тихо, почти сдавленно, словно выдохнула вместе с воздухом все свои нерешённые мысли.       Ведьма осторожно, по миллиметру, начала выскользать из его объятий. Движения были мягкие, ведь та слегка боялась потревожить спящего, хотя в глубине души догадывалась — Джордж спит не так крепко. Его тепло окутывало её слишком настойчиво, слишком живо. И именно в тот момент, когда Рейне показалось, что она достаточно освободилась, чужие пальцы перехватили за запястье. Дёрнувшись, Рейна замерла, попытавшись негромко выдохнуть — младший близнец Уизли не спал.       Джордж потянул её обратно, и простынь тихо скрипнула под движением. Она обернулась — и встретила его взгляд, — без привычного огня в глазах, без мальчишеской дерзости, без лёгкой насмешки, за которой обычно пряталась истинная сущность. В этом взгляде не было игры. В нём был вопрос, от которого становилось неуютно.       Рейна прищурилась, раздражённо поджав губы, скрывая смущение за привычной маской.       — Так, я тебе кто? — хриплый, сипловатый от сна голос прозвучал неожиданно тяжело.       Всё пространство между ними мгновенно наполнилось этим злосчастным вопросом, который невозможно было проигнорировать. Рейна нахмурилась. Её пальцы чуть дрогнули, но она не дёрнулась, не попыталась освободиться, всего-то — чуть не умерла от страха в эту же самую секунду.       И впервые за долгое время почувствовала, как внутри всё сжалось не от беспокойства, а от непонимания. Кто он для неё? Приставучий однокурсник, от которого иногда хотелось спрятаться за семью печатями? Друг — настоящий, инициатор за много лет? Или тот, кто нравится так сильно, что внутри начинает рушиться устоявшийся порядок? Может ли быть, что этот рыжеволосый мальчишка действительно стал её родственной душой, познавшей её горе глубже, чем кто-либо осмеливался? Но ведь он же и остаётся незнакомцем — чужим, с которым связывает лишь несколько мгновений?       Всё сразу. Слишком много.       Вандербум смотрела на него молча, взглядом пытаясь разорвать этот узел в груди, но тот только стягивался крепче. А Джордж не отводил глаз. В тишине он продолжил, и его слова прозвучали твёрдо, без привычной насмешки:       — Я могу сказать, кто ты для меня.       Сердце Рейны слегка дрогнуло, но та даже не дала себе выдохнуть. Вместо нормального ответа губы поджались ещё сильнее, в голосе сквознула привычная колкость:       — Я тебя задела или что?       Уизли чуть приподнял бровь. Уголок губ дёрнулся в полуулыбке, но в ней не было ни капли привычной шутки — одна мнимая решимость.       — Или что.       С этими словами он потянул её за руку, притягивая ближе, заставляя всем весом опереться на локоть, чтобы не рухнуть на того пластом. Вандербум не успела отпрянуть — тело само подчинилось движению. Она склонилась над ним, настолько близко, что между ними остался лишь горячий воздух. Его дыхание касалось её губ, а карие глаза прожигали до самых костей.       Рейна смотрела на него почти без выражения — так, как умела лучше всего: ровно, будто внутри неё не было ни бури, ни дрожи. Лицо оставалось спокойным, глаза — тяжёлыми, прозрачными и холодными.       — Что будет, если я скажу, что ты для меня никто? — женский голос прозвучал тихо, сдержанно.       Джордж всмотрелся в мимическую морщинку на лбу, не зная, как её расценивать. И, вместо того чтобы отшатнуться или усмехнуться, ответил коротко, твёрдо, констатируя неоспоримый факт:       — Ты так не скажешь.       Вандербум чуть склонила голову, и в движении этом не было ни капли растерянности — лишь холодное любопытство, проверка, ага, очень вовремя, Уизли на прочность.       — А если скажу?       Тишина на миг вытянулась тонкой струной. Джордж не ответил. Только выдохнул глубоко, с каким-то усталым надрывом, и на секунду отвёл взгляд в сторону — на потолок, на стену, да куда угодно, лишь бы не в глаза, словно именно это признание — что она могла бы назвать его «никем» — ударило больнее любых слов.       Рейна, не отводя глаз, наконец шевельнула губами:       — А я для тебя?       Уизли резко вернул на неё взгляд — и в его глазах было что-то вроде лёгкого шока. Непонимание: как она могла после того, как назвала его «никем» — пусть даже условно — задать такой вопрос? Он был готов рассмеяться от абсурдности, но смех застрял в горле.       Джордж решил не отвечать словами. В нём зашевелилось то, что не поддавалось обыкновенным фразам — слишком уязвимое и слишком опасное для озвучивания. Пальцы поддались, зарылись в её густые, тяжёлые волосы на загривке, сжали их — резким движением тот притянул её ближе, так что расстояние между губами сократилось до нестерпимых сантиметров.       Бровь вздрогнула в немом, вызывающем вопросе: так понятно?       Вандербум, глядя прямо в его глаза, предельно ясно уловила этот безмолвный ответ, и в уголках её взгляда мелькнуло нечто мягкое. Ведьма прищурилась, не отстраняясь, принимая его немую дерзость так, словно она принадлежала только им двоим.       И вдруг осознала: она никогда по-настоящему не интересовалась тем, что чувствует Джордж. Всегда была сосредоточена на себе, на своей боли, на том, как он влияет на неё, как выводит её из привычного равнодушия, как будоражит и пугает. Но что творилось в нём самом? Что значила она для него?       Этот вопрос, прозвучавший раньше на устах, теперь обернулся против неё же.       Задержав дыхание, девушка снова всмотрелась в его лицо, разглядывая по веснушке, плавающей в закатном свете. Карие глаза в ответ горели тёплым, глубоким светом. Свет этот был слишком искренним, слишком безжалостно обнажающим — как пламя, которое освещает всё, но не даёт укрыться. Вандербум чувствовала себя так, будто его взгляд прошивал её до самых костей, до тех мест, куда она сама боялась заглядывать. Рейна всегда считала себя умелым наблюдателем — видела мелочи, которые другие пропускали, знала, когда лгут, когда колеблются, когда пытаются скрыть слабость. Но сейчас она оказалась на другой стороне. Теперь наблюдали за ней. И Джордж, чёртов Уизли, делал это так спокойно и естественно, что ей хотелось тут же оттолкнуть его, убежать, спрятаться, закрыться в своем привычном одиночестве, без устали страдать.       Рейна привыкла считать себя холодной, невосприимчивой, почти неподвластной. Но теперь, под этим взглядом, в сантиметре от чужих губ, она впервые ощутила — может быть, именно Джордж и есть тот, кто видит её настоящую. Не образ, не маску, не колючую оболочку, а существо из плоти и крови, со всеми трещинами и шрамами.       На секунду та отвела взгляд, но это не спасло. Его тёплое дыхание всё ещё касалось лица, и этот почти невесомый, но ощутимый мост между ними был куда опаснее любых признаний. Потому что признания можно отвергнуть. Слова можно высмеять, можно оборвать резкой фразой. Но вот это — молчаливое, спокойное, непоколебимое присутствие — оно разрушало её куда вернее.       — Мне, на самом деле, хотелось бы назвать тебя «никем», — вздохнула Вандербум, прикрывая глаза. — Но сделать этого я не могу.       Приоткрыв свинцовый взгляд, дабы взглянуть на реакцию Уизли, — о, а его в один миг загоревшийся взор о многом говорил, — та пожала плечами:       — Прости. Просто я — трусиха.       Вандербум осознала, что боится не его. Боится себя рядом с ним. Боится того, во что может превратиться её жизнь, если однажды она позволит этому огню разгореться по-настоящему.       Ладно, Джорджа, если честно, тоже немного побаивается.       Как бы там ни было, Рейна не дала Уизли ни секунды, чтобы выдохнуть или как-то отреагировать. Несчастный сантиметр, этот зыбкий мостик между безумием и одиночеством, она разрушила сама. Скользнула вперёд и накрыла его губы собственными — вязко, медленно, проверяя, сколько боли и облегчения может вместить одно прикосновение.       В первый миг её движения были осторожными, вороватыми. Но чем глубже она вдыхала чужое дыхание, тем сильнее тянуло внутрь, в бездну, которую они оба уже не в силах были контролировать. Ведьма дёрнулась, пытаясь высвободить запястье — всё ещё крепко зажатое в его руке, — но Джордж не позволил. Вместо того чтобы отпустить, тот изменил хватку: его пальцы скользнули к её пальцам, перехватили, обвили, и в следующий миг их ладони сомкнулись в прочный, намеренный замок.       Утверждение. Уизли не держал её пленницей, соединял. И от этого простого, почти невинного движения по спине Рейны пробежал горячий, расплавленный ток. Вторая его рука, до этого лениво покоившаяся у неё в волосах на загривке, вдруг ожила. Пальцы зарылись глубже в густую чёрную прядь, но при этом — так бережно, будто он боялся, что она исчезнет, если не удержит.       Поцелуй стал тяжелее, глубже, насыщеннее. В нём было всё: и голод, накопленный за месяцы молчания, и бессильная злость на самих себя, и нежность, прорывающаяся сквозь каждую трещину. Вандербум поймала себя на том, что дыхание сбилось окончательно: лёгкие горели, но останавливаться не хотелось. Ведьма прижималась ближе, хотела раствориться в нём, но в то же время внутри кричала та самая трусливая часть — остановись, пока не поздно. Не надо. Хватит. Хватит! Неправильно. То, что ты делаешь — это неправильно!       Джордж же, напротив, был спокоен в своей решимости. Его поцелуй не торопил, но и не отпускал. Секунда за секундой, вдох за вдохом, и Уизли ловил себя на том, что тонет.       Внутри него клубилось предательское: лёгкость в животе, сотни неистовых бабочек, вырывающихся наружу, кровь пульсировала слишком громко, слишком требовательно, словно торопила его двигаться дальше, не останавливаться. Тело отзывалось — жарко, пошло, безжалостно — и остановить это он не мог.       Джордж ещё не успел прийти в себя после того, что Рейна сделала минутами раньше: её холодное «никто», её прищуренный взгляд, её хрупкая и опасная способность ранить его без ножа. Он всё ещё висел в этом подвешенном состоянии — наполовину в ожидании удара, наполовину в надежде на что-то большее. И вдруг она сама… она сама потянулась к нему, сама разрушила их общую границу. Сама выбрала.       И чем дольше их губы не размыкались, чем сильнее они вжимались друг в друга, тем отчётливее тот понимал: этого недостаточно. Даже если она целует его сама, даже если её пальцы судорожно сжимаются в его ладони, даже если она прижимается ближе — всё равно мало. Он хотел её больше, чем позволял себе признать. Хотел, чтобы это длилось дольше, глубже, чтобы раствориться в ней, пока не исчезнет всё остальное.       И от этой жадности, от этого голода его пальцы сильнее вцепились в женскую ладонь, не отпуская, будто замок из их рук мог удержать мгновение, не дать ему рассыпаться. Вторая ладонь крепче скользнула в её волосы, притянув ближе, так, что границы между «он» и «она» окончательно размылись. Но в каждом движении всё же оставалось что-то неистово осторожное. Джордж словно боялся спугнуть её — и одновременно не мог не вцепиться так, будто терял её прямо в эту секунду.       В какой-то миг Рейна поняла: пустота внутри, та, что всегда была её единственной спутницей, впервые отступает. Не исчезает — нет, та затаилась в глубине, но сейчас её место занимало что-то иное. Наполненность. Странная, мучительная, почти невыносимая полнота. Вандербум чувствовала слишком многое. Каждое прикосновение Джорджа отзывалось целой бурей — от кожи до самой сердцевины. И это пугало её. С Самозванцем всё было проще: там не было ничего. Ни тепла, ни радости, ни боли — только холодная пустота, к которой она привыкла. Поэтому и позволяла себе тогда шагать за грань, за крайность, словно в пропасть — потому что нечего было терять. Там, в этих чужих поцелуях, её душа оставалась нетронутой.       Но здесь… здесь всё иначе. Слишком много её самой, возвращённой ей же в руки. Уизли словно вытягивал её наружу, не спрашивая разрешения, заполнял все трещины, вдыхал в неё дыхание мира, гул земли.       У её воплощения одиночества, у её хищной пустоты теперь есть имя — Джордж. Он — шут, дразнящий её хтоническую тварь, и в то же время тот, кто открывает этой твари — ей самой — человечность. Простые, тёплые частички бытия, которые она всегда презирала и сторонилась.       Ведьма чуть притормозила — скорее попытка удержать себя, успокоить дрожь. Губы мягко сменили ритм: менее жадный, отчаянный. Поцелуи стали вязкими, тихими и Джордж подхватил новый темп. Уизли замедлился, скользя по её губам, иногда разрывая поцелуй лишь для того, чтобы оставить быстрый, лёгкий след — в уголке губ, на щеке, на подбородке. В каждом движении была нежность, меланхолия, желание показать не страсть, а чувство. То, чего он, пожалуй, сам боялся выразить словами.       Простыня тихо скрипнула, когда они невольно сместились ближе к краю кровати. Сквозняк из открытого окна тронул волосы Рейны, смешался с его дыханием. Ещё один луч закатного солнца пробрался в комнату, упав на переплетённые ладони — и этот свет, такой мирный и обыденный, казался почти кощунственным в их личном, маленьком островке покоя и… Хаоса.       Чистый запах ткани, шуршание одежды при каждом движении, тихое соприкосновение тел — всё это складывалось в странную симфонию близости. Напряжение, которое только что жгло и разрывало их изнутри, теперь уступало место чему-то другому.       Джордж то замедлялся, то едва касался её губ — так, что эти мгновения больше напоминали дыхание, чем поцелуй. Рейна вдруг ощутила, как в ней самой постепенно что-то меняется: прежний голод, тёмная, острая тяга, растворялась, будто вымывало волнами. На её место приходило новое чувство, мягкое, вязкое, тёплое, и именно оно оказалось страшнее. Пугающе. Было ещё более неправильное.       Вандербум не помнила, чтобы когда-либо позволяла себе это. За последние десятки лет, за столетие — кроме того, что ведьма сопела в магической коме, она искала острые ощущения, борьбу, угрозу, искушение, но не нежность. Нежность была всегда слишком дорогой роскошью.       Та всматривалась в его лицо, видела, как в уголках глаз рождаются тонкие морщинки, как губы, всё ещё влажные от её поцелуев, дрожат в сдержанной улыбке. И это пугало сильнее и сильнее. Джордж был слишком настоящим. Слишком простым в своей искренности. И всё же — она не могла оторваться. Рейна позволила его руке скользнуть к её шее, ощутила, как его пальцы запутались в пряди волос, как тёплая ладонь задержалась на её затылке. Её пальцы тем временем нашли дорогу к его плечам, к линии ключицы, та ощутила тепло под тонкой тканью рубашки, и в этих движениях тоже не было страстности — только осторожное, почти боязливое исследование.       Нужно было ещё. Ещё. Больше. Больше Джорджа, больше губ, больше касаний, больше мурашек на коже. Нужно было больше ощущений, больше подтверждений того, что её могут так целовать, вот с такими вырывающимися наружу чувствами. Что она важна и нужна. Что Вандербум — любима.       Ведьма снова приникла к его губам, но теперь уже сама — резко, требовательно, так, словно хотела вырвать у Уизли дыхание, украсть остатки его спокойствия. В этом движении не было нежности, что почивала на их ресницах парой секунд ранее, не было уступчивости — был голод, почти мучительный, и он вырвался наружу прежде, чем Рейна успела его остановить.       Её губы прижались к его так плотно, что границы смешались, и это напоминало не столько поцелуй, сколько отчаянную попытку заполнить внутри зияющую пустоту. Никто другой не вызывал в ней этого дрожащего жара, этой ломоты в груди, этой боли, похожей на наслаждение. Никто — и она ненавидела это осознание почти так же, как жадно к нему тянулась.       Пальцы вцепились в ткань его рубашки, хотели удержать, не отпустить, даже если придётся оставить следы. В её движениях было слишком много надрыва, слишком мало контроля, и в этом тоже таилась правда: Вандербум не умела просить, не умела открываться — только брать, тянуть к себе, жадничать.       Ей хотелось ещё, ещё глубже, ещё больнее. Хотелось разорвать этот миг, сделать его острым, чтобы он резал, а не убаюкивал. Чтобы она могла убедить себя: это не про нежность, не про любовь, а про жадное, эгоистичное желание. Но чем сильнее она пыталась спрятать это за грубостью поцелуя, тем яснее становилось — её собственная маска трещит.       Джордж поддался сразу, будто не умел иначе, будто всё его тело само тянулось к ведьме без колебаний. Он отвечал на её резкость сдержанно, но крепко, стараясь не оттолкнуть и не раствориться полностью, балансировал между её жадностью и собственным рвущимся наружу чувством.       И всё же Уизли чувствовал — это было не то же самое. В её движениях не было прежней осторожности — там бушевала иная нужда, в которой смешивались страх и жажда доказательства. Вандербум словно проверяла его — на прочность, на преданность, на то, насколько далеко он позволит ей зайти.       Его ладонь сильнее прижала её за талию к себе, сквозь легкую ткань ощущая очертания фигуры, но в этом не было властности — скорее, попытка удержать Рейну не только физически, но и внутренне, поймать за край, пока она не выскользнула в свою страшную бездну.       Джордж не отстранился, хотя чувствовал, что этот поцелуй ломал её больше, чем соединял. И именно поэтому ему хотелось ещё сильнее быть рядом, остаться там, где Вандербум в своей оголённой жадности, в своём эгоистичном порыве — наконец-то настоящая, до боли уязвимая.       Ведьма не заметила, как благодаря завязавшемуся узлу внизу живота и легкому жару смогла обуздать подступившую к горлу мерзость и остановиться. Вместо губ Джорджа она носом прочертила путь к его бледной, горячей шее. Нос уткнулся в рыжие волосы, вдыхая этот странный запах — смесь чего-то простого, земного, родного, и её пробрало до дрожи. Рейна закрыла глаза и позволила себе — впервые за, может быть, целую вечность — подумать о других.       Дыхание постепенно замедлилось, движения стихли. Джордж ощутил, как женские руки слабее цепляются за его плечи, как голова тяжелеет на груди. И вскоре — её дыхание стало ровным, глубоким, — Спящая красавица укололась о веретено и уснула.       Уизли ещё некоторое время лежал так, обнимая ведьму, боясь пошевелиться. Смотрел на её лицо, на закрытые веки, на тень ресниц. В груди поднималась волна блаженства — чистого, без примеси чего-то запретного. Ему должно было быть стыдно, особенно после всего, что произошло вокруг них, после того, что творилось в школе. Ему не полагалось вот так улыбаться, вот так радоваться, вот так возбуждаться. Но он ничего не мог с собой поделать.       Младший близнец Уизли склонился, коснулся губами её виска — аккуратно, чтобы не проснулась. Потом медленно разомкнул объятия, осторожно приподнимаясь, и с трудом высвободился, как будто боялся сломать что-то невидимое. Укрыл её простынёй, задержался ещё на мгновение, глядя на то, как спокойно она дышит.       И только потом, почти бесшумно, вышел из комнаты.       В коридоре Джордж задержал дыхание, прислонился к стене и позволил себе улыбнуться. Настоящей, открытой, непрошенной улыбкой — той, которой, возможно, не должно было быть. А не всё равно ли? Он целовал её — не Слизеринскую чуму или Хранительницу в бегах, нет. Уизли целовал Рейну Вандербум — точка.

***

      Хогвартс-экспресс неторопливо грохотал колёсами, унося их прочь от замка, возвышавшегося в зелёных холмах, и Рейна сидела в полупустом купе, поджав ноги под себя, всё ещё в школьной мантии, не решаясь окончательно проститься с этим годом. Тёмная ткань чуть съезжала с плеча, но ведьма её не поправляла, слишком увлечённая строками книги, раскрытой на коленях.       За окном проносились июньские просторы — сначала горные отроги, ещё хранящие прохладу, потом зелёные равнины, усеянные жёлтым лютиком и белой ромашкой, а дальше — сонные деревушки с красными крышами и лениво качающимися дымками над трубами. Солнце щедро лилось сквозь стекло, делало страницы книги золотыми, а её волосы — ещё темнее, чем обычно. Всё вокруг дышало ясностью, покоем и какой-то странной, обманчивой простотой.       Казалось, лето само шептало: «Живи легко». Но Вандербум знала, что для неё такого не будет.       Сперва в купе было шумно: девочки с курса щебетали о каникулax, о семьях и планах, кто куда поедет, кого встретит. Но постепенно одна за другой они разошлись — к друзьям, к разговорам, к смеху в соседних купе. И вот уже два часа, как Рейна осталась одна, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь равномерный перестук колёс.       Но покой был обманчивым. Мысли гудели громче любого смеха.       Она видела перед глазами кабинет Дамблдора, в который тот позвал её перед отбытием: заваленные книгами полки, странные приборы, щёлкающие и потрескивающие в полутьме, а за всем этим — тяжёлый взгляд старика, спокойный, но непоколебимый. И его слова, обронённые словно нечто само собой разумеющееся: Орден Феникса, Площадь Гриммо, дом № 12. Штаб-квартира, где её ждут уже через неделю.       Рейна тогда лишь кивала, но внутри проваливалась в пустоту. Борьба с Волан-де-Мортом — теперь и её война. Чужая война, в которой она, по воле или прихоти, оказалась втянутой. И ещё — сфера. Дамблдор сказал, что начал её искать. Эти слова разожгли в груди злость, похожую на ледяной ожог. А потом Эленора — поиски, как оказалось, уже начались. И эти слова, которые должны были подарить облегчение, вместо этого оставили странный привкус.       Мунбрук, возможно, мертва. Или, что ещё хуже — взята в плен.       Рейна закрыла книгу, так и не дочитав страницу, начав бездумно разглядывать обложку. Мысли текли вязко, сбивались, возвращались. Ведьма пыталась представить, как всё это будет: Орден, заговоры, собрания в старом доме, новые лица. Но представить не могла. Вандербум всегда действовала — быстро, импульсивно, иногда даже жестоко. Но думать? Планировать? Предугадывать? Нет. Как показала практика, думать — не её сильная сторона.       Глубоко вдохнув, та уронила голову на спинку сиденья и прикрыла глаза. Мысли начали вязнуть в сонливости, и в тот миг, когда казалось, что поезд убаюкает её окончательно, в купе раздался стук. Рейна медленно разомкнула веки. Глаза её блеснули свинцовой тяжестью. Она аккуратно выпрямилась, словно раскрываясь, и перевела взгляд на дверь.       Фред и Джордж.       Сквозняк из коридора качнул волосы, а вместе с ним в купе вошло то самое чувство — яркость и шум вторгаются в её тщательно выстроенное одиночество. Да и, будем честны — ни о каком одиночестве больше не могло идти и речи. Трио «Разные и Несчастная» воссоединились.       Рейна встретилась с Джорджем глазами — и будто на миг в купе исчезли и шум колёс, и солнечные полосы, бьющие сквозь стекло, и даже присутствие его брата. Вчерашнее прикосновение губ врезалось в память слишком ярко: стоило взгляду задержаться, и сердце, предательски споткнувшись, взвилось в горло. Замешательство было резким, как удар в грудь, но мгновенно растворилось в тепле — мягком, медленном, разливающемся по телу, точно она вновь почувствовала его дыхание совсем рядом.       Фред, уловив едва заметный обмен, наградил их обоих взглядом — ироничным, лукавым, в котором ясно читалось: я всё вижу. Его губы тронула кривоватая ухмылка, и тот нарочито громко прочистил горло, кивнув в сторону выхода.       Рейна молча оставила книгу на сиденье, и Джордж, выходя следом, машинально скользнул взглядом по обложке: «Дафнис и Хлоя» Лонга. Чуть приподнятая бровь выдала его удивление — и часто Вандербум дряхлыми и античными книжками зачитывается? Или это, так сказать, профдеформация?       Трио вышло в коридор, поезд чуть качнуло, свет из окон прыгал по ковровой дорожке. Рейна, идя между братьями, заметила взгляд, которым Фред наградил Джорджа: двусмысленный, с изрядной долей насмешки. Всё стало ясно без слов. Конечно, он рассказал. Как мог не рассказать? Да и ведьма не злилась. Только лёгкая скованность кольнула, а непривычное, почти чужое чувство вызвало удивление к самой себе: два смущения за последние две минуты. Что же, Вандербум не помнит, когда вообще смущалась в последний раз.       — Мы тут, знаешь ли, — заговорил Фред, не дождавшись ни вопроса, ни приглашения, — планируем за лето разработать львиную долю продукции для нашего будущего магазина. «Всевозможные волшебные вредилки», звучит ведь? — его голос был наполнен самодовольной энергией. — А ещё… — он лукаво посмотрел на брата, — экзамен по трансгрессии у нас. В июле.       Рейна лишь кивнула.       Джордж, шагавший рядом, скользнул на неё боковым взглядом и негромко спросил:        — А ты? Чем займёшься?       Вандербум пожала плечами. Мысли о Дамблдоре, Ордене и странном поручении вновь хлынули в голову тяжёлой волной. Было кое-что, что она должна сделать до того, как окончательно погрузится в тайные дела.       — Есть одно место, куда я планирую съездить, — сухо ответила та, отсекая лишние подробности.       Джордж хотел было уточнить: «куда?», но не успел.       Коридор внезапно ожил громкими голосами. Возле одного из купе сгустилась напряжённость: там, в проёме, стоял Малфой в окружении Крэбба и Гойла. Его бледное лицо сияло злорадной ухмылкой. Внутри купе, скорее всего, — Гарри, Рон и Гермиона.       — Слишком поздно, Поттер! — донёсся до них хлёсткий голос Драко, подтверждая догадку. — Они умрут первыми, когда Тёмный Лорд вернётся! Грязнокровки и маглолюбцы будут первыми! Нет… вторыми, первым был Диггори…       Эти слова, холодные и едкие, ударили по воздуху, пронзая даже равномерный стук колёс. Взгляд Вандербум — ледяной, безжалостный, почти прозрачный от осуждения — пронзил Драко так, словно его душу выставили на холодный сквозняк.       А затем мир разорвался светом.       Купе содрогнулось от ослепительных вспышек, стены дрогнули, потолок будто наполнился раскатами фейерверков. Яркие сгустки заклятий рикошетом били в стекло, запах озона резал ноздри. Гарри отшатнулся, мотнул головой, и на мгновение все звуки слились в один высокий звон, будто поезд сорвался с рельс.       Когда туман рассеялся, в дверях купе лежали тела: Малфой, Крэбб, Гойл — бесформенные, отброшенные, как тряпичные куклы, с искажёнными лицами. Их дыхание сбивалось, а кожа покрывалась уродливыми следами наложившихся заклинаний.       — Я подумал, что стоит последить за этой троицей, — лениво, почти буднично сказал Фред, наступая носком сапога на грудь Гойла и входя внутрь чужого купе. В его руках блеснула палочка.       Джордж, наклонившись, пристально разглядел Малфоя, словно тот был всего лишь странным экспонатом в лавке диковинок.       — Интересный эффект, — произнёс он задумчиво, качнув головой в сторону Крэбба. — Кто наложил Фурункулюс?       — Я, — коротко ответил Гарри, и в его голосе не было ни капли раскаяния.       — Хм, любопытно, — усмехнулся Джордж, взгляд его на миг задержался на Рейне, но быстро вернулся к побеждённым. — Я использовал Ножное заклятие. Видимо, они не слишком дружат между собой. Теперь у этого парня всё лицо усыпано крошечными щупальцами. Красота, не иначе.       Фред фыркнул и повёл рукой, будто сметая назойливую пыль:       — Выкинем их в коридор. Они явно не украшают интерьер.       Рон, Гарри и Джордж синхронно ухватили бесчувственные тела и, с лёгким скрипом обуви по полу, вытянули слизеринцев в коридор. Хлопки — и три бледных тела оказались у стенки, нелепо сваленные кучей.       Дверь снова захлопнулась, отрезая их от коридора и глухих, шепчущих теперь голосов.       — Играть кто-нибудь будет? — весело, как будто ничего не произошло, спросил Фред, вытаскивая из кармана колоду карт. Его улыбка сверкнула легко и безмятежно, словно не было ни заклятий, ни угроз, ни тьмы, что скользнула в воздухе минуты назад.       Карты щёлкали в руках близнецов, словно маленькие заклятия, создавая вокруг них иллюзию лёгкости и игры, хотя воздух ещё не успел остыть от разряда недавнего столкновения. Рейна сидела чуть поодаль, её глаза то и дело скользили по лицам: Гарри — сжатый, словно в нём бурлил невысказанный вопрос, Рон — порывистый и прямой, Гермиона — с тревогой и тенью непреклонного любопытства.       Гарри первым нарушил зыбкое равновесие. Его слова были настойчивыми, хотя и робкими — хотел знать, кого близнецы шантажировали весь учебный год. Фред отмахнулся, будто это было пустяком, ничтожной историей, не имеющей значения. Но в голосе Джорджа прозвучала сухая тяжесть, и Вандербум уловила её слишком отчётливо — как и тогда, в коридоре после Святочного бала.       И всё же правда прорвалась наружу — Людо Бэгмен. Тот самый, что на Чемпионате мира по квиддичу легко бросался обещаниями и золотом. Только золото оказалось иллюзией, лепреконским блеском, растаявшим к утру. Тогда ещё, в тот день, они смеялись и праздновали удачу, но вскоре всё обернулось унижением. Письма остались без ответа, попытки встретиться — лишь издёвкой. Бэгмен отвернулся от них, оставив их со своими потерями и горьким осознанием: взрослый мир, в который они так рвались, не прощает наивности.       Дальнейшее путешествие пролетело мягко, почти уютно. Окна отражали закатные огни, колёса стучали, словно отмеряя последние мгновения перед расставанием. Гарри, видимо, вместе с Рейной, опустив головы, втайне желали, чтобы дорога не кончалась никогда — чтобы впереди не было ни тягостных встреч, ни тяжёлых решений, лишь этот светлый кокон из друзей и смеха. Но время, равнодушное к человеческим желаниям, двигалось вперёд.       Поезд замедлил ход, рванулся и, наконец, остановился на платформе 9¾. В коридорах разлился привычный хаос: чемоданы, клетки, голоса, запах лета, шум шагов.       Рон и Гермиона вышли первыми, вытянув свои чемоданы. Они прошли мимо бледных тел Малфоя, Крэбба и Гойла, всё ещё валявшихся на полу, словно уродливые трофеи проигранной битвы. Гарри задержался, будто что-то внутри не позволяло ему просто уйти.       Он вернулся к близнецам. Из чемодана Поттер достал мешочек, полный тяжёлого золота, того самого, что выиграл на Турнире. И протянул Джорджу. Глаза Вандербум, от гордости и небольшой радости, округлились в тот же миг. Отказ близнецов был мгновенным, почти рефлекторным, но Гарри был упрям: это не подаяние, это выбор. Он хотел, чтобы у них был магазин, чтобы их смех и их безумные идеи имели почву. Он хотел, чтобы в мире, где скоро станет слишком много тьмы, оставалось место для шутки и светлого смеха.       Фред и Джордж, поражённые, смотрели на него, как на умалишенного, пока Рейна молча наблюдала за этой сценой. Её сердце было неподвижным, но в голове теснились мысли. Смех как оружие, изобретательность как защита — странная, но удивительно правильная форма сопротивления, ведьмин язык даже повернулся бы назвать её божественной — Гермесовской.       Когда Поттер вышел из купе, перешагнув через неподвижные тела врагов, Рейна поднялась. В её движениях не было спешки, но и промедления тоже не чувствовалось. Она знала: пора возвращаться в своё купе. Там её ждали книги, простая одежда, собранные в чемодан вещи. И всё же, когда дверь за ней закрылась, в груди шевельнулось странное чувство — смесь облегчения и неясного замешательства.       Толпа на перроне напоминала бурлящее море: плащи цеплялись друг за друга, клетки скрипели, совы недовольно ухали, перекрывая детский смех и возгласы родителей. Тяжёлый воздух Кингс-Кросса, пропитанный паром от локомотива и запахом угля, словно пытался вобрать в себя слишком много голосов, слишком много эмоций, и от этого дрожал, гулко отдаваясь в груди.       Близнецы и Рон стояли рядом с Джинни, возле — Молли и Артур, вечно занятые заботливым воркованием. Гарри уже отстранился, растворяясь в своей собственной, особенной дороге. Слова, которыми обменивались члены семьи, были привычны, даже уютны — о каникулы, о мелочах, о том, что будет завтра за ужином, — но для Джорджа всё это звучало как будто приглушённо. Его взгляд, несмотря на привычку поддерживать разговор и улыбаться, то и дело метался по платформе. Он искал.       Он же не простился с ней. С тем странным, колючим существом, что вчера неожиданно согрело его губы своим смешанным, но ярким прикосновением. С той, кто привыкла растворяться в тени, но раз за разом оказывалась в центре его внимания. И эта недоговорённость, недосказанность терзала его, как неснятая нота.       — А как там ваша новая подружка? — вдруг спросила Молли, и её мягкий голос пробился сквозь гул вокзала. — Надеюсь, с ней всё хорошо. А вам бы стоило…       Фраза пронеслась мимо Джорджа, как ветер: он не уловил в ней сути. Его глаза, наконец, зацепились за то, чего он ждал и упрямо искал.       Рейна.       Она сходила почти последней, словно сама привычка держаться особняком вынуждала её ждать, пока толпа схлынет. Чемодан, никак не наоборот, тянул её за руку, скрипя колёсами по платформе. Но дело было не в этом.       То, что он увидел, оказалось неожиданным — ноги обуты в тяжёлые ботинки, звучащие при каждом шаге уверенным акцентом. Темные джинсы — строгие, вытянутые, приталенная блузка ловила каждую линию её тела, а сверху — кожаная куртка, огромная, словно надетая не по размеру, но именно этим — вызывающе правильная. Так одевались маглы, которых младший близнец Уизли мог наблюдать, по пути домой или на вокзал перед новым учебным годом.       Её образ врезался в толпу, разрезая её пополам. И Джордж понял: он никогда не задумывался, как она выглядит вне Хогвартса. Не сказать, что Уизли не понравилось — очень даже наоборот.       Откуда-то сбоку донёсся протяжный свист — Фред, конечно же. Джордж вскинул локоть и врезал брату в бок, отчего тот скривился, но улыбнулся ещё шире, будто только того и ждал.       — Я на занятых женщин свистеть не стану, — почти беззвучно прошептал Фред, поднимая руки в полностью побежденном жесте.       Джордж нахмурился, но сердце уже било сильнее, чем шум вокруг. Оба близнеца повернули головы в ту сторону, откуда тянулся тот неуместный звук. Толпа на вокзале колыхалась и дышала, словно единое живое существо: шаги, голоса, смех и крики детей сливались в ритм, которому невозможно было противостоять. И всё же взгляд Фреда и Джорджа вдруг заострился, будто время для них на миг сбилось с рельс и потянуло в иную плоскость.       Сначала — мальчишеская уверенность: «Эребус?» — подумали они одновременно, но догадка тут же рассыпалась. Этот человек не был им знаком. Старше — да, и заметно выше, широкие плечи, те же шоколадные кудри, но куда длиннее, падающие на воротник и лицо, обрамляющие высокие скулы. Взгляд его был холоден, отрешён, словно он и не стоял среди обычной людской толчеи, а существовал в своём собственном измерении. Одежда бросала вызов не только вкусам, но и здравому смыслу: чёрная, местами порванная ткань, увешанная цепями, хромированными заклёпками и тяжёлым металлом, отражала свет вокзала, словно набор случайных осколков, и при этом в его облике было что-то непостижимо аристократическое. Сухое, удлинённое лицо, тонкие губы, намёк на андрогинность — и каждая проходящая мимо девчонка словно непроизвольно оборачивалась, ловя на миг отражение его равнодушного профиля. Их хихиканье и короткие взгляды скользили по нему, как по зеркалу, не оставляя следа.       Фред, изначально всё ещё с усмешкой на губах, вдруг напрягся — его глаза, до этого беззаботные, резко расширились и уткнулись в кого-то рядом.       Рядом с незнакомцем стояла девушка с розовыми, словно вызовом окрашенными волосами. В её облике жило то же дерзкое дыхание уличной свободы: короткая клетчатая юбка, тяжёлые ботинки, кожаная куртка поверх простой майки. Контраст был нарочит, но притягателен, и Джорджу хватило лишь секунды, чтобы вспомнить — это та самая незнакомка из Хогсмида с имбирными тритонами, мелькнувшая в их памяти, словно зимний фантом. Теперь же её карие глаза смотрели открыто, не стесняясь — и именно на Фреда. Она улыбалась уголками губ, пока в руках подкидывала серебряный сикль.       Толпа колыхалась, как тёмное море, и среди её течения блеск серебряной монеты в руках розоволосой девицы был подобен маяку — лёгкому, игривому, и чуть вызывающему. Сикль, описывая дуги в воздухе, ловил свет вокзальных ламп, и каждый его взлёт отражался в её карих глазах, где искрилась не только дерзость, но и азарт, живой огонь уличной свободы.       Розоволосая, всё ещё вертя в пальцах монетку, внезапно оживилась. Её глаза, секунду назад прикованные к Фреду с нарочитым задором, теперь резко вспыхнули узнаванием. Она вытянулась на носках и звонко крикнула:        — Рейна! Рейна, мы здесь!       Голос её пробил шум вокзала, заставив ближайших людей обернуться.       Вандербум, шагавшая вдоль колеи, словно отмеряя каждый шаг своим мыслям, остановилась. Подняла голову, и тут же — по-своему, привычно, лениво и холодно — закатила глаза. Реакция была почти театральной: усталое «а вы что здесь нахрен забыли?».       Розоволосая взмахнула рукой, подзывая к себе так отчаянно, словно боялась, что Рейна скроется в толпе, растворится в серой реке лиц. А рядом с ней высокий незнакомец — тот, чей образ был резок, словно вырезан из камня, — скрестил руки на груди и тяжело, нарочито устало выдохнул.       Вандербум, всё ещё держась за привычную маску равнодушия, разрезала толпу, и её шаги оказались направленными прямо мимо семейства Уизли. Фред и Джордж, за ними и Джинни с Роном, невольно проследили за ней глазами, а миссис Уизли замолчала на полуслове, прищурившись.       Чемодан с глухим ударом опустился на землю. Ведьма скрестила руки на груди — зеркально отражая позу парня, но с каким-то внутренним вызовом, словно она не собиралась уступать в этой немой дуэли характеров. Наступила пауза — напряжённая, полная скрытых смыслов, где каждый взгляд и каждое дыхание было выверено. Но тишина не могла тянуться бесконечно.       Вандербум выдохнула — устало, но с такой тёплой улыбкой, что её лицо на миг перестало быть суровой маской. И в следующее мгновение все трое рухнули в объятия. Парень позволил это с ленивой, почти царственной снисходительностью — его руки сжались вокруг неё спокойно, без излишних эмоций, будто он признавал сам факт её возвращения, но не более. Розоволосая, напротив, обвила Рейну так, будто собиралась выжать из неё остатки воздуха.       — Никки, мы не виделись всего две недели, — сдавленно выдохнула Вандербум, когда девичьи руки едва не сомкнулись на её шее.       — И каждая минута была вечностью, — отозвалась та, звонко хихикнув, и, наконец, отпустила.       Неохотно, но тепло Рейна резко, почти с нежностью, трепнула обоих по головам, взъерошив волосы и Никки, и её спутника. Розоволосая только рассмеялась громче, оттолкнувшись, а парень лишь скосил глаза и демонстративно фыркнул, но, вместо того, чтобы поправить кудри, в тот же миг растрепал те ещё больше.       — Год в школе, судя по твоему виду, на пользу тебе точно не пошёл, — протянул тот с ленивым сарказмом, подхватывая чемодан Вандербум одной рукой, пока вторую уж слишком демонстративно закинул той на плечи. — Сколько раз ты мне писала? Один?       Никки, не унимаясь, повисла на ведьмином локте, заглядывая снизу вверх и продолжая сиять, как открытый огонек на ветру.       — Гиппи у нас злопамятный, — фыркнула Никки. — Он все эти две недели, как я вернулась, ходил по магазину и бубнил под нос, какие мы с тобой плохие.       — Не беспочвенно, — фыркнул Рэгдолл старший, закатывая глаза. — Вы — самые ужасные.       Где-то чуть позади, среди суеты семьи Уизли, два близнеца продолжали наблюдать, не отводя глаз, шагая за Молли и Артуром прямиком к выходу.       Толпа текла к выходу с платформы, гул голосов отражался под железным сводом, пахло дымом и горячим железом, и всё это переплеталось в единый вихрь. Семейство Уизли двигалось в своём темпе — Молли строго, Артур задумчиво, Рон с Джинни переговаривались вполголоса, а близнецы, идущие рядом, то и дело обменивались быстрыми, колкими взглядами. Они почти не слушали маму, хотя её слова, как всегда, шли потоком — где-то промелькнуло: «через неделю мы кое-куда поедем…». Но их внимание было приковано к троице впереди.       Рейна, Никки и «Гиппи», шли так, будто сами собой отталкивали людскую массу, освобождая себе дорогу. Их шаги имели иную ритмику, не подчинялись общему потоку.       — Гипнос, — фыркнула Рейна, бросив на парня быстрый взгляд, в котором смешалось раздражение и усталое принятие, — я же тебя знаю. Так что, вместо того чтобы предъявлять мне, лучше скажи, сколько голых жоп побывало на моей кровати, пока меня не было?       Гипнос Рэгдолл ухмыльнулся уголком губ, не сбавляя шага, а плечи его чуть дрогнули от сдержанного смеха:       — Мужских или женских?       Вандербум метнула в него взгляд — холодный, колкий.       — Ох, извините, столетний девственный цветочек, — поднял руки Гипнос, будто сдаваясь, но ухмылка никуда не исчезла. — Никто на твой дряхлый и пыльный чердак не совался.       Ведьма закатила глаза и отстранилась, но прежде чем она успела выпалить очередное язвительное замечание, внимание на себя перетянула Никки. Розоволосая, всё ещё подпрыгивающая от нетерпения, вдруг понизила голос, хотя в её глазах продолжал плясать азарт.       — Мы уже слышали… ну, про то, что случилось.       — Я бы удивилась, — протянула Рейна, натянуто усмехнувшись, — если бы вы не слышали. А так же, я очень удивилась тому, на что вы согласились…       Слова её были ядовиты, но Рэгдолл не дала разговору углубиться — резко, как будто споткнулась на мыслях, она сменила тему:       — А как там Джордж?       Тяжело вздохнув, Вандербум на секунду прикусила язык — знала, что если расскажет, то ору будет на весь Лондон. Хотя, была не была, как говорится, да и от Никкеи Рэгдолл что-то скрывать, с её то слухом и нюхом — себя не уважать. Гипнос, шедший чуть впереди, сразу обернулся. Его глаза сузились, а голос прозвучал резче, чем прежде:       — Кто такой Джордж?       Троица уже почти дошла до самой стены, разделяющей платформу и магловский Лондон. И когда они втроём шагнули сквозь неё, растворившись в камне, семейство Уизли последовало сразу за ними. И вот — обычный вокзал. Лондонский воздух встретил их жарой и сыростью, снаружи пахло сухостью, асфальтом и слишком людной суетой. На секунду всё замерло: шум, кашель, гул машин.       И вдруг — крик.       — А-а-а-а! А-а-а-а!       Никки подпрыгнула на месте, сжав руки в кулаки, и, подлетев к Рейне, схватила её за плечи, тряся так, сильно, насколько могла себе позволить.       — А-а-а-а! — визжала она так пронзительно, что прохожие начали оборачиваться. — Вы! А-а-а-а! Вы! Вы!       Вандербум застыла, серые глаза распахнулись, ужас — не от слов, а от самой сцены — застрял в горле, лишая её способности хоть что-то ответить.       Гипнос нахмурился, его губы скривились в презрительной гримасе.       — Кто такой Джордж? — повторил тот.       Уизли же, оказавшиеся чуть поодаль, не услышали ни имени, ни слов. Для них всё утонуло в шуме вокзала. Но само зрелище — троица, смех Никки, её визг и обмякшая в её руках Рейна — врезались в их память.       А Джордж, идя рядом с братом, чувствовал, как под грудной клеткой стягивается тугой узел, сам не зная, от чего именно.       Может, от того, что они всё-таки не сказали друг другу: «Пока»? Или может потому, что Рейна не такая уж и одинокая, какой казалась все эти месяцы. Да, Вандербум рассказывала о тех волшебниках, с которыми работает и живет, но Джордж не воспринимал до этого её слова о «семье» настолько буквально.       Возле арочных дверей вокзала, в гулком воздухе Лондона, семья Уизли собралась тесным кружком. Молли уже раздавала указания — кто отвечает за чемоданы, кто за сову, кто впереди, кто сзади, — привычным материнским хором, а Артур, с сияющими глазами и вечно увлечённый, рассуждал о том, как лучше добраться домой. Джинни жаловалась, что устала, Рон жевал остаток шоколадной лягушки, а близнецы стояли чуть в стороне.       Фред слушал вполуха, улавливая только отдельные слова, а Джордж будто растворился во взгляде — всё внимание его цеплялось за силуэт Вандербум. Троица проходила мимо, и в тот самый миг Никки, подпрыгивая, как пружинка, резко обернулась, уставившись прямо на младшего близнеца. На её лице вспыхнуло дерзкое веселье, а в жесте — какое-то беззастенчивое одобрение: два больших пальца вверх, губы поджаты, быстрый кивок. Рэгдолл подытожила всё — и их взгляды, и недосказанные слова, и даже тот комичный ужас, в котором застряла Рейна минуту назад.       Джордж даже не сразу понял, как отреагировать — смешок, неловкая усмешка, лёгкая растерянность. Рядом Фред изогнул бровь, и, когда Никки поймала его взгляд, та подмигнула ему быстро и уверенно, ухмыльнувшись. И исчезла, снова развернувшись к подруге.       Но исчезнуть до конца та не успела. Рядом с ней шёл тот самый парень — хмурый, высокий, с вечно презрительно изогнутыми губами. Его темные глаза метнулись к близнецам. Такой уж взгляд трудно было спутать с чем-то иным: осуждение, недовольство, даже что-то чуть большее — демонстративное отстранение. Фред ощутимо фыркнул, а Джордж сжал зубы, когда в груди неприятно кольнуло.       Гипнос, словно смакуя момент, медленно откинул волосы назад, и вынул из кармана ключи. Щёлкнул ими — жест лёгкий, но громкий, почти театральный, очень этим напоминающий Эребуса. Внизу, у парковки, что-то ожило: среди магловских машин одна сверкнула фарами, и из неё хлынул громкий поток музыки. Весь вокзал прорезал голос Фредди Меркьюри, дерзко и без стыда — Killer Queen.       Рейна машинально закатила глаза и в этом движении было всё: и усталость, и ирония, и лёгкая обречённость. Никки же, напротив, завизжала от восторга, подхватывая мелодию и пританцовывая прямо на мостовой, будто всё происходящее — не улица, а сцена.       Бежево-чёрный «Мерседес» 1939 года стоял, как редкая диковинка, чужеродно блестящий среди повседневных магловских машин. Гипнос швырнул чемодан на заднее сиденье и, с гордым видом хозяина мира, а может, и просто раритетной машинки, устроился за рулём. Никкея — вся сияние и ритм — вскочила впереди, подпевая Фредди, кидая ноги на панель, (да, после этого осталась жива), и раскачиваясь в такт.       Вандербум же скользнула на заднее сиденье, закрывая рукой лицо, будто прячась от лишнего света, от ненужных глаз. Но всё равно — всего на миг, коротко, словно по внутреннему импульсу — она отняла ладонь и обернулась. Свинцовый взгляд зацепил Джорджа, и уголки губ дрогнули: лёгкая, тонкая, но настоящая улыбка была послана ему молчаливым «до скорых встреч».       Джордж, весь наполненный противоречиями, на миг забыл обо всём — о розововолосой азиатке с её жестами, о хмуром типе, о том, что они так и не сказали друг другу «пока». Забыл даже, что вокруг семья и толпа. Его губы сами сложились в ответную улыбку. И в этой тишине, длящейся всего долю секунды, оказалось больше, чем в любой фразе.       Машина рванула, музыка заглушила шум вокзала, и «Мерседес» растворился в потоке улицы.       — Поистине гениальный способ слиться с толпой маглов, — протянул Артур, с тем самым восхищённым прищуром, который у него появлялся при виде любого магловского изобретения. — Если люди будут думать, что вы ненормальные, им никогда не придёт в голову, что вы можете быть волшебниками.       Фред прыснул, за ним и Рон с Джинни, пока Джордж всё ещё смотрел туда, где исчез бежево-чёрный кабриолет, и в груди его стягивал тот же самый узел — только теперь в нём было ещё и что-то тёплое, странное, мучительное.       Машина рванула, и улицы Лондона приняли их в свои тёплые летние объятия. Вечерний свет стекал по крышам домов, отражался в витринах магазинов, бился об окна двухэтажных автобусов и тонул в реке людей, спешащих по своим делам. Воздух был густой, пахнущий горячим асфальтом, цветами из уличных киосков и чем-то жареным.       Гипнос что-то рассказывал — с ленцой, с привычным холодком в голосе. Слова его текли о книжном магазине, о редких изданиях, о паре скандальных покупателей, которые пытались торговаться, не понимая, что с ним торг неуместен. Но каждую его фразу обрывал визг Никки: она подпевала, кричала громче музыки, смеялась, мешала каждому слову, будто сама песня — её дыхание.       Рейна сидела сзади, локтем на подлокотнике, щёку уткнув в сжатый кулак. Она слышала их, но Рэгдоллы звучали отдаленно. Гипнос — низкий, ровный, раздражённо недовольный. Никки — звенящая, как колокольчик на ветру, мешающая всему и сразу. Их голоса врезались в уши, но не задерживались.       Вандербум позволяла себе лишь тишину внутри. Можно ли ей выдохнуть? Эта мысль вертелась в голове настойчиво, как стрелка компаса, указывая в никуда. Можно ли? Да. Но ненадолго. Её всегда ждал кто-то, что-то — неотвязное, безжалостное, требующее. Начиная Даром, теперь уж заканчивая пропажей Мунбрук, Дамблдором с его Орденом, и Джорджем Уизли.       Светофор зажёг красный. Машина замерла в плотном ряду, пульсирующие огни фар вспыхивали вокруг, отражаясь на лакированной поверхности «Мерседеса». Никки и Гипнос мгновенно сцепились в спор. Она требовала включить другую песню, он твердил, что эта — единственно достойная. Их голоса перекрывали друг друга, как два диссонантных аккорда.       Рейна скользнула взглядом по улицам, которые казались ей одновременно родными и безвозвратно чужими. Ритм города бился снаружи, но в ней самой царила вязкая тишина. Машина мягко тронулась, затерявшись в реке фар и клаксонов. Мир тек мимо, а внутри Вандербум копилась тяжесть, похожая на камень, который невозможно сбросить с груди.       Она бросила взгляд на чемодан у своих ног. Всё её нынешнее существование было упаковано в этот темный ящик — три кинжала, заточенные под безмолвие, осколок античной статуи с единственным глазом, глядящим всегда и везде, карты Таро Чекколи с детскими лицами искажённых кукол, которые Эленора вручила с тем самым предсказанием: «Когда колокольчики зазвенят трижды, Хаос поглотит твоё сознание полностью».       От усталости Рейна прикрыла глаза. На миг показалось, что можно спрятаться, что шум города и гул спорящих Никки и Гипноса утонут в сонной зыбкости. Но ладонь невольно скользнула к карману джинс. Там, под тонкой тканью, пальцы нащупали холодный рельеф — маленькая резная сфера.       И в тот же миг, прямо у уха, раздалось:       — Не слишком ли часто ты меня касаешься, а, гадина?       Вандербум вздрогнула, распахнув глаза. Внутри что-то сорвалось. Она резко обернулась — Никки всё так же болтала ногами, хлопая ресницами в сторону витрин. Гипнос уверенно вёл машину, рука на руле сжимала тот лениво, но крепко. Никто не смотрел на неё. Никто не мог произнести этих слов.       — Испугалась, гадина?       Кожа вспыхнула мурашками, но не лёгкими, привычными — а острыми, будто под дермой ползали жуки с жёсткими лапками, цепляющимися за каждую жилку. Под коленями пошла мерзкая слабость, будто там расползался горячий воск.       — Что такое, гадина?       Пустота только ширилась. Казалось, что волосы на затылке кто-то невидимый сжал в кулак и дёрнул — больно, до онемения кожи. Она едва не вскрикнула, но только зубы стиснула сильнее.        — Соскучилась, гадина?       Пальцы Рейны дрожали, сначала едва заметно, будто кто-то невидимый тянул за сухожилия, дёргал их, как за тонкие нитки марионетки. Откуда этот голос? Почему? Ты же умер!       — Всё, о чём ты думаешь, — твоя вина, гадина.       Рейна заметно дёрнулась, плечи её стали острыми, дыхание сбилось. Её глаза метались по салону — на Никки, на затылок Гипноса, на собственные пальцы, судорожно сжимавшие подлокотник. Голос шептал и рычал одновременно, срывался на смешок, пробирался под кожу, как заноза.       — Я здесь, гадина.       Её голова будто бы наливалась свинцом, в ушах звенела пустота.       — Я здесь.       Гипнос на секунду оторвал взгляд от дороги, метнул быстрый, цепкий взор в зеркало:       — Ты чего вертишься? Всё нормально?       Вандербум не ответила. Её язык прилип к нёбу, стал ненужным. К горлу поднималось не слово, не страх — злоба. Холодная, изнутри обжигающая.       — Я в твоей голове.       Пустота — не бездна. Она не молчалива. Внутри неё всегда кто-то шепчет. В одиночестве рождаются самые разные формы: от жалкой тоски до безумной надежды. Иногда в пустоту вкрадывается тишина, светлая и спасительная. Иногда — чужие голоса, напоминающие, что ты всё ещё жив. Но чаще всего пустоту занимают те, кого мы не звали. Те, кто приходит не для утешения, а для разрушения.       Самозванец не оставил её. Он поселился в крошечной сфере — осколке, в котором спрессовалась его суть. Он изменил её при жизни, сломал изнутри, а теперь — после своей смерти — разрушал ещё сильнее. Он был гноем, прорвавшимся в голову. Отголоском, отравой, насмешкой, что умело оборачивалась голосом, тенью, ощущением чужих рук в волосах.       И если одиночество ещё можно было бы вынести, то это соседство — уже нестерпимо. Потому что, как вы понимаете, пустота любит наполняться. Только никто не обещал, что она наполнится добром.

Тот, кто спасает одну жизнь, спасает весь мир.

Конец Ⅰ акта.