Ⅱ. Глава 26, в которой всё, что минуту назад казалось ярким и живым, вдруг потускнело.

Часть Ⅱ.Ⅰ: «Апата»

Хаос всегда побеждает порядок, поскольку лучше организован.

      Жаркое, ленивое солнце залипло над крышами Оттери-Сент-Кэчпоул, растекаясь липкой патокой по черепице. Воздух дрожал, зыбился, сама земля внизу превратилась в раскалённый котёл. Но дом, который по всем законам архитектуры должен был давно сложиться внутрь себя, рухнуть, как колода карт, — стоял, жил и кипел.       На красной крыше, словно штыки наспех собранного войска, торчали пять труб: из одной ещё утренним чадом пахло подгоревшим тостом. У крыльца с надписью «Нора» валялась груда разноцветных сапог — чья-то нога спотыкалась об них каждые пять минут, а сама груда жила собственной жизнью, шевелясь и перекатываясь, словно у неё имелся тайный разум. По двору неслись куры, тревожно кудахча: то их пугал грохот падающей с подоконника кастрюли, то рыжие мальчишки, на повышенных тонах переговаривающиеся с матерью.       — Нет-нет-нет, это просто уму не постижимо!..       — Мам, это наше дело…       Внутри царил настоящий хаос. Лестницы скрипели, стены вздыхали, а по комнатам разносился шум: топот ног, звон посуды, мамин голос, который пытался перекричать всё сразу. Где-то наверху хлопала дверь — Джинни, конечно же. Близнецы метались из кухни в гостиную, переговариваясь с Молли через весь дом и пытаясь объяснить, что продукция их магазина не «ерунда». Рон же, мрачно отдуваясь, тащил вниз своего сычика, который категорически отказывался сидеть в клетке и вцеплялся когтями в плечо.       — Ни стыда, ни совести! Как только можно…       — Ма-а-а-ма, где мои носки? — крикнул с лестничного пролета Рон.       — В комнате! — крикнула в ответ Молли, вновь поворачиваясь к близнецам. — И подстригитесь!       Запахи в «Норе» сплетались, как в волшебном котле: пряный аромат жареного мяса, сладость тёплого яблочного пирога, запах свежевыстиранного белья, развешанного на веревочках во дворе, и — непременно — лёгкий, но устойчивый оттенок пороха и серы, исходящий от комнаты близнецов.       — Милая, ты не видела…       — На кухне! — вновь крикнула миссис Уизли. — И я серьезно — подстригитесь! Обросли все за год.       Жара, шум и суета — всё это было привычным сердцебиением дома. «Нора» всегда шумела, всегда дышала разноголосицей — и именно в этом было её очарование. В хаосе здесь находили покой.       — Мама, я не могу найти… — начала Джинни, заходя на кухню.       — В коридоре! — стремительно обернулась к ней Молли, легко улыбнувшись. — На чемодане, солнышко. — и так же резко обернулась вновь к близнецам: — Если вы сейчас не соберётесь, я вас сама общипаю, на лысо! И чтобы этого, — она затрясла внушительной кипой бумаг, на которых были наспех написаны списки заказов их продукции, — я не видела больше!       — Мам, — Фред, положив руку на сердце, начал с самым серьёзным видом, какой только мог изобразить, — наш магазин — это не…       — О, только не начинай, — перебила его Молли, размахивая кипой заказов, как боевым знаменем. — Лучше бы вы подумали о том, что у вас впереди последний учебный год и экзамены! Будущее! А вы… — она бросила выразительный взгляд на стопку расписанных списков. — Пора бы уже повзрослеть.       — Но мама, — подхватил Джордж, легко улыбнувшись, — мы о будущем и думаем. Ты же сама говоришь — надо стоять на ногах крепко, а мы…       — Нет-нет-нет! — с жаром отрезала Молли, всплеснув руками. — Слышать не хочу! Ни одного слова!       Близнецы, одинаково скрестив руки на груди, переглянулись: в одинаковых нахмуренных лицах теплился огонёк обиды, быстро сменяющийся привычным вызовом.       — Но мам, — протянули они хором, словно разыгрывая старый спектакль, — нам это нравится и мы хотим…       — О! — Молли вскинулась, и её голос взлетел к потолку, где со вздохом затрещала старенькая люстра. — Нравится им! Да если бы вы хоть половину своей энергии пустили на учебу, всё бы у вас блестяще было!       — Но нам и так блестяще, — буркнул Фред, но так тихо, что услышал только Джордж, и тот едва не прыснул.       — Всё! — миссис Уизли решительно хлопнула стопкой заказов по столу, так что пыль соскочила с дерева. — Час на сборы! Я сказала ясно? Через час мы отправляемся!       Эхо её голоса прокатилось по дому, вплетаясь в общий шум — в топот, смех, грохот, возню. Даже куры во дворе встрепенулись.       — Так вы всё-таки расскажете, куда мы едем? — раздалось с лестничного пролёта. На этот раз это был Рон, с совой на плече и вытянутым лицом, в котором смешались тоска и любопытство.       Молли шумно выдохнула, обернувшись к нему, уже готовая вспылить, но в этот миг в кухонный проём вошёл Артур. Он привычным жестом приобнял жену и лёгким движением поцеловал её в макушку.       — Расскажем, как приедем, хорошо? — мягко сказал он, но так, что никто не посмел возразить.       Молли подняла на него глаза, и на мгновение её губы дрогнули в благодарной улыбке. Словно весь шум «Норы» остался за пределами этого взгляда. Но уже через секунду её лицо вновь обрело суровость. Она повернулась к близнецам, которые всё так же стояли, демонстративно сложив руки на груди, ожидая.       — А вы, — её голос снова зазвенел, — не слышали, что я сказала? Стричься!       В этот миг на кухню вошёл Билл. Его походка была ленивой, уверенной, взгляд — чуть насмешливым. Рыжие волосы, перехваченные кожаным ремешком, блестели в солнечном луче, пробившемся в окно.       — Да ладно тебе, мам, — протянул он с улыбкой. — Если им нравятся длинные волосы — пусть носят.       — Мне тебя хватает! — немедленно вспыхнула Молли, обернувшись к старшему сыну. — Одного в доме вполне достаточно!       Фред с Джорджем обменялись молчаливым торжеством, устало развернувшись и направившись в свою комнату — хорошо, что мама не поняла, — те списки заказов, что та держала в руках, были лишь копиями. Так, на всякий случай. Шум «Норы» тем временем не утихал: хлопали двери, трещал пол, кто-то наверху снова что-то уронил, а за окнами во дворе куры разлетались в стороны, словно чутко реагируя на каждое мамино слово. Дом жил своей обычной, бурной, но удивительно родной жизнью.       Фред что-то пробурчал про «мамин нрав», и оба, синхронно зевая и делая вид, будто ничуть не задеты, поднялись по лестнице в сторону своей комнаты. Джордж шёл рядом с братом, но мысли его были далеко за пределами родительских стен, и даже не в стопках изобретений, схемах и свитках, что валялись на их столе.       Да, конечно, они за эту неделю продвинулись далеко — идеи, которые раньше были лишь искрами, теперь вспыхивали огнём: простые шутки обрастали новыми формулами, а смешки — деловыми планами. Магазин был уже не мечтой, а реальностью, ощутимой на кончиках пальцев. Но в этой реальности был ещё один тихий, невыразимый центр тяжести.       Рейна.       Младший близнец Уизли снова и снова возвращался к её образу, как будто тянуло невидимой нитью — упрямой и неумолимой. Что она делает сейчас? Сидит ли в своей комнате, спрятавшись за толстой книгой? Или, может, работает, склонившись над кипой бумаг, холодная и собранная, как всегда? Или стоит где-то у окна — там, где лёгкий свет ложится на её волосы и делает их похожими на тёмное пламя?       А может, вовсе ничего не делает, просто думает. Но о чём?       Он, Джордж Уизли, хотел знать всё: её слова, её дыхание, её тишину. Ему было мало просто воспоминания о поцелуе — он крутил его в голове, как редчайший артефакт, с разных сторон. Четвёртый, пятый, девятый раз — он вспоминал. И от этого воспоминания сердце срывалось в галоп, будто снова и снова переживало мгновение полёта без метлы.       Но за этим — другое. В её взгляде, даже когда она улыбалась краешком губ, всегда была боль. Рейна Вандербум ломала все его представления и мечты. Она не была «обычной девчонкой», с которой можно сидеть под звёздами и придумывать, каким будет их завтрашний день. Она была куда старше и страшнее этих мечтаний — столетняя ведьма, исчезнувшая, бежавшая, с тысячей замков на сердце и с таким же количеством отговорок: «Да, но…».       И всё же — Джордж хотел её. Так просто, так по-настоящему.       Думал о том, как всё могло быть. Спрятать её историю, замолчать, обмануть — и жить так, никому и ничего не рассказывая. Даже самим себе. Но правда была рядом, дышала в затылок, в любой момент могла вскрыться, распахнув ящик Пандоры. И всё же Уизли был уверен: переживут. Вместе. Так легко складывалось это в его голове, так солнечно и тепло, словно будущее само складывало им ладьи из бумаги и пускало по реке.       Только это было неправдой.       Где-то внутри Джордж чувствовал: впереди не просто трудности, а стены, выстроенные веками. И если он захочет пробить их — придётся кровь пролить. Но влюблённый мальчишка в нём заглушал эти мысли, отталкивал, выбрасывал — хотел только чувствовать.       Ему нравилось быть влюблённым — до головокружения, до глупых улыбок, которые он ловил на лице, когда Фред задавал очередной вопрос про форму упаковки или механизм для жвачек. Ему нравилось, что её образ жил с ним каждую минуту, даже когда он засыпал. Нравилось, что её голос звучал в голове вместо маминого крика.       И он не мог дождаться, когда увидит её снова. Когда Рейна будет сидеть за преподавательским столом, строгая, с холодной осанкой, а он — за гриффиндорским столом, кидая в её сторону заинтересованные взгляды.       Скорее бы.       — «Моя дорогая, прекрасная, бла-бла-бла, Вандербум, я, бла-бла-бла», — Фред ухмыльнулся, заваливаясь на свою кровать и подбрасывая подушку в воздух. — Надо бы тебе ей написать. А! Точно! Ты же не знаешь адреса, мда, беда-беда.       Джордж шумно выдохнул, откидываясь на стул и делая вид, что увлечён разглядыванием планов их последнего изобретения:       — Отстань.       — Ого, — протянул Фред, — отстань? А ведь обычно ты первым начинаешь ерничать. Значит, дело серьёзное…       — Кто бы говорил, — фыркнул Джордж, скосив взгляд в сторону брата — Фреду покоя не давала та розоволосая девчонка на перроне, но по какой причине, тот серьезно не отвечал.       — Не думаю, что я ещё раз её увижу, — пожал плечами Фред, приподнявшись на локтях и прищурившись с искренним интересом. — А вот ты… Ну, слушай, Джорджи, тактика соблазнения Вандербум требует трёх шагов.       — О, боже… — Джордж прикрыл лицо ладонью.       — Первое: эффектное появление. Главное — врезаться не в неё, а в, ну, кого-то другого. Чтобы сразу показать, что ты жертвуешь собой ради её внимания.       — Это глупо, — буркнул Джордж, но голос дрогнул от предательского смешка.       — Второе, — продолжал Фред, делая вид, что не слышит брата, — загадочные подарки. Например, сова приносит ей коробочку, а там кипа проверенных домашних работ, перевязанных бантиком, с подписью: «Проверил за тебя». Ну или твой портрет в полный рост. С автографом.       Джордж вскинул голову:        — Она сядет перепроверять их по второму кругу и…       Фред резко замолчал, приподняв брови:       — Ага, то есть, портрет в полный рост тебя не смутил? Хорошо, продолжим.       Джордж сжал губы, закатив глаза, а Фред прыснул в кулак и театрально вздохнул:       — Третье — решающее. Держись ближе к ней, Джорджи, молчи как можно загадочнее и смотри так, чтобы у неё ноги подкашивались… Ах, точно, это же Вандербум — это у тебя от неё ноги подкашиваются, а не наоборот.       — Замолчи, — вновь фыркнул Джордж, запустив в брата хорошей горстью валявшихся на столе конфетти.       Фред всё-таки не удержался и рассмеялся — звонко, нараспашку, так, что из-за двери кто-то из младших крикнул: «Вы там что устроили?!». Он глубоко вдохнул, смахнул с лица прилипшее конфетти и, поймав взгляд брата, вдруг заговорил тише, почти буднично, без привычной издёвки:       — А если честно, Джорджи… что делать будешь?       — Что буду делать? — переспросил тот, медленно отрывая спину от спинки стула.       Фред кивнул, закинул руки за голову, наблюдая за братом краем глаза:       — Я надеюсь, ты не планировал всё лето просидеть и продумать, вместо того, чтобы, ну… достать её адрес и написать?       За дверью хлопнула входная — Артур, должно быть, вынес чемодан. По лестнице кто-то пробежал вверх — Джинни, легко угадывалось по ритму шагов. Дом пульсировал в своём вечном хаосе, и среди всей этой суеты двое рыжих будто оказались на маленьком необитаемом острове.       — Я узнал у Билла, что мы едем в Лондон, — добавил Фред, покосившись на брата. — Возможно, всё будет даже проще, чем ты думаешь.       — А что я ей напишу, Фред? — Джордж тихо хмыкнул, пальцами поглаживая край стола.       Фред фыркнул, выпрямился и склонился вперёд:       — Что-то до этого момента проблем с коммуникацией у тебя не было. Предложи встретиться. Всё просто.       — И чтобы она прихватила с собой свою розоволосую подружку? — Джордж прищурился, губы его дрогнули в кривой усмешке.       Фред замер на пару секунд, моргнул раз, другой — и без всякого предупреждения швырнул в лицо Джорджа подушку. Удар получился смачным, пух хлопнул, посыпались перья, и комната взорвалась смехом, заглушив на мгновение шумы «Норы».       — Ах ты гад! — выдохнул Джордж, но сам уже сдавленно смеялся, удерживая подушку в руках.       За дверью снова кто-то закричал:       — Если вы разнесёте комнату, мама вас…       — Успокойся, Рон, и собирайся! — прикрикнула Молли с первого этажа. — Ты не особенный, никто за тобой вещи подбирать в спешке не будет! А вы! Подстригитесь!

***

      Утро над Лондоном раскрылось мягкой дымкой, и в этом мареве улица Чаринг-Кросс-Роуд жила своей особенной, чуть сонной жизнью. Маглы спешили к метро, тянули за собой чемоданы на колесиках, ловили автобусы, а среди них стоял «Дырявый котёл» — серое, неприметное здание, сквозь которое взгляд обычного прохожего легко скользил мимо, не задерживаясь.       Прямо рядом, буквально в двух шагах, ютился книжный магазин «Арканум». Его вывеска из кованого железа слегка качалась от утреннего ветра, а пыльные окна поблёскивали в редких лучах солнца. Магазин имел скромный фасад, но тот, кто входил внутрь, сразу терялся в лабиринте узких проходов, стеллажей до потолка и старинных фолиантов, пахнущих плесенью, чернилами и историей. Но куда интереснее было то, что над этим книжным царством громоздился дом — особнячок, или скорее, странный симбиоз старого многоквартирника и частного поместья.       Когда-то, много десятилетий назад, этот дом был убежищем для преступников, рядом с бараком для наёмных рабочих, но Морриган Рэгдолл, со своей женой Ариадной, выкупили его этажи, наполнив пространство духом своей семьи.       Паркет в коридорах был тёмным, почти чёрным — время выело его, сотни лет шаги шлифовали каждую доску. Он скрипел на поворотах, но в том скрипе слышался диковинный уют. Ванная, облицованная плиткой цвета лягушки в обмороке, никак иначе, не радовала глаз красотой, зато источала особую старинную суровость — там даже воздух казался чуть влажным, отдающим сыростью и прошлым.       Кухня когда-то была крошечной, но стены пали жертвой новой планировки: теперь она соединялась с гостиной, и в этом едином пространстве чувствовался живой дух дома. Узкий деревянный стол со следами ожогов и царапин, собранные не в лад стулья, высокие шкафчики с облупившейся краской — всё это смотрелось не убого, а по-домашнему. Из окна кухни открывался выход на небольшой балкон: пол устлан ковриками, а кресла-качалки стояли по обе стороны, приглашая к разговору в длинные летние вечера.       В гостиной особое место занимал старый проигрыватель. Он стоял на низкой тумбе, и вокруг него, как стражи, громоздились полки с пластинками. На обложках — яркие портреты, сюрреалистичные рисунки, абстракция, и всё это жило рядом с гобеленами, натянутыми на стены, и рамками с выцветшими фотографиями. Дом не был богатым, не был строгим или музейно ухоженным. Он был тёплым, наполненным историей и тайной. Здесь пахло деревом, сухими травами и чуть-чуть — табаком. Каждая мелочь — трещина на стекле, потертый угол ковра, странный плакат с пожелтевшими краями, создавали ощущение, что здесь — живут.       Гипнос вышел из ванной с видом существа, которого только что нахально выдернули из самого сладкого сна за всю его двадцатилетнюю жизнь. Влажные кудри, тяжёлые, блестящие от капель, прилипали к вискам, он встряхнул ими, и сонно поплёлся на кухню. Там всё было привычно: запах кофе, тонкая струйка пара над туркой, забытой на огне, — и машинальный жест рукой, когда тот снял её, не давая напитку выкипеть. Всё делалось так, будто Рэгдолл проделывал этот ритуал каждый день, с полузакрытыми глазами и без особой мысли.       Налив кофе в чашки, он почти на ощупь вернулся в гостиную, где за столом уже развалилась бодрая Никки. У неё в руках — крохотные ножницы, в зеркальце напротив — отражение розовой челки, которую девушка упрямо подравнивала. Каждый срез был аккуратным и хищно-игривым, как будто её волосы подчинялись только ей и никому больше. На губах густая тёмная помада, а на лице — выражение довольной сосредоточенности.       Гипнос опустился рядом, поставив чашки на деревянную поверхность. Никки благодарно кивнула, взяла и сделала первый глоток — на белом фарфоре тут же остался отчётливый след её губ. Рэгдолл, с привычным вздохом усталости, пригубил свою чашку. Кофе оказался крепким, слишком горячим, но это ничуть не мешало — скорее обжигало до приятного онемения.       — Она не злится, Гиппи, — произнесла Никки после короткой паузы, когда они вдвоём молча смотрели куда-то в пространство, слушая, как дом слегка поскрипывает от утреннего солнца. — Уже неделя прошла с момента вступления в Орден и мы всё ещё живы. Это уже успех.       Он фыркнул, отхлебнув снова.       — Я бы беспокоилась о другом, — добавила Никки, внимательно вглядываясь в своё отражение.       Гипнос, чуть склонив голову, ответил тихо:       — Мы не можем вмешиваться, пока она сама нам не расскажет.       Юная Рэгдолл тут же закатила глаза, щёлкнула ножницами, словно отсекала его осторожность вместе с очередной прядью.       — Ты бы так не говорил, если бы слышал это сам, — её голос прозвучал почти раздражённо. — Каждый раз, когда она за закрытыми дверьми настойчиво просит кого-то замолчать, хотя второго голоса там нет…       Она осеклась, отпустив глаза. Розоволосая замолчала на пару секунд, обдумывая то, что хочет сказать и, грустно поджав губы, прошептала:       — Это звучит страшно.       — Ибо нечего было в эту школу вообще соваться.       Гипнос вновь фыркнул, глотнул кофе и отвёл взгляд в сторону окна. Ему не хотелось развивать эту тему, но правда заключалась в том, что его тревога копилась, и молчать становилось трудно. Рейна действительно вела себя странно. Иногда она тихо разговаривала сама с собой, иногда морщилась, щурясь, будто в голове у неё вспыхивал внезапный огонь боли. А теперь ещё и её маскировка трещала по швам: белые концы волос упорно отказывались возвращаться к прежнему чёрному цвету, выдавая её тайну наружу.       Всё это его пугало. Не раздражало, не злило — именно пугало, Рэгдолл на все сто был согласен с младшей сестрой — страшно, не то слово. Но сказать об этом прямо он не мог, ибо, если озвучить вслух хотя бы про перешёптывания Вандербум с кем-то неизвестным, пусть даже в её голове, это станет доказательством того, что Никки действительно подслушивает, хоть и обещала этого не делать — пусть неумышленно, но такой уж у неё дар: абсолютный слух и обоняние, иногда, ладно, практически всегда, выходящие боком. А Рейна и так уже была слегка разочарована ими обоими — их поспешным решением примкнуть к Ордену Феникса, и, кажется, их тремя годами ранее вступление в Ковен — до сих пор не простила.       Сквозь окна мягким потоком лился свет, на полу поблёскивал старый паркет, и в этой тишине кофе пах особенно густо. Между Рэгдоллами витала недосказанность — тонкая, почти прозрачная.       Никки внезапно встрепенулась, будто кошка, уловившая шорох в темноте. Её взгляд скользнул к потолку, а губы чуть приподнялись в хитрой ухмылке.       — Сейчас будет громковато, — обронила она, вновь доставая из кармана зеркальце и поправляя подёрнутую трещинками помаду, словно речь шла не о надвигающемся землетрясении, а о чём-то до обидного банальном.       Гипнос машинально вскинул бровь. Он уже готов был закатить глаза и с привычным раздражением фыркнуть на сестру за то, что та беззастенчиво использует свой слух, но не успел.       Сверху раздался отчётливый голос, который с каждой секундой нарастал, грозя обрушиться на них лавиной:       — Гипнос Рэгдолл!       А затем ещё громче, ещё ближе, с ударением в каждом слове, зазвонистый приговор:       — Я тебя убью!       — Как мило, — пробурчал Гипнос себе под нос, удивленно поджав губы.       На лестнице послышались быстрые шаги, и вот уже Рейна показалась в проёме коридора. В руках она держала клочок ткани, вытянув его вверх для всеобщего обозрения, словно улику, предъявляемую суду.       — Никто не заходил на мой чердак, да? — её голос звучал ровно, но взгляд, метнувшийся на Гипноса, говорил о другом.       Брат с сестрой синхронно прищурились, вглядываясь в предмет. В нём без труда угадывались кружевные трусы.       Никки первой оживилась, блеснув золотистыми радужками:       — О, а я их искала! Это мои.       Гипнос и Рейна тут же развернулись к ней в унисон, почти хором выкрикнув:       — Никкея Рэгдолл!       Та лишь изящно повела плечами, словно речь шла о пустяке, и безмятежно заметила:       — А что? Жалко было бы потерять такие трусы. Хочешь — постирай и себе забери.       На лице Гипноса мелькнула ехидная ухмылка, и тот не удержался от колкости:       — Ну, в таких трусах, может, ей наконец кто-то и перепадёт, — и, выдержав паузу, дополнил: — Не семнадцатилетний.       Вандербум отозвалась лишь выразительным закатыванием глаз — по-своему, сухо и почти устало, — прошла мимо, кинула кружево в руки Никки и, не сказав больше ни слова, уселась за стол.       — Да я шучу, — хмыкнул Рэгдолл, вставая из-за стола и направившись на кухню за ещё одной чашкой с кофе. — Не перепадёт.       Никки, усевшись поудобнее и расчесывая свежеподравненную чёлку, как ни в чём не бывало обронила:       — Сегодня Сириус нас ждёт в штаб-квартире, сказал, что стоит прихватить продуктов. Кто-то приедет.       Рейна в ответ глубоко вздохнула, будто на плечи её разом легла вся тяжесть этих слов, и, размяв шею, подтянула ногу на стул, устроившись так, словно готовилась к долгому разговору — про их вовлеченность в дела Ордена. Из кармана кардигана ведьма извлекла потрёпанную пачку сигарет, закурила и, не меняя позы, лениво взмахнула рукой в сторону окна.       Окно распахнулось с тихим щелчком, в комнату ворвался горячий уличный воздух, пахнущий пылью и асфальтом. Но вместе с этим жестом в виски Рейны впилась короткая, резкая боль. Она нахмурилась, щурясь, и затянулась глубже, чтобы спрятать гримасу.       Вернувшийся с кухни Гипнос поставил перед ней чашку кофе, в котором мягко плескалась тёмная горечь, и фыркнул:       — Не используй силу.       Вандербум молча сделала глоток, взглянув на собственные пряди: кончики волос, словно подслушавшие его слова, побелели на пару миллиметров — предательски, неумолимо.       — Не понимаю, когда мои запасы сил начали израсходоваться даже с применением обычной магии, — ровно произнесла она, с едва заметным раздражением отложив сигарету в пепельницу.       Гипнос устроился обратно на стуле, взял из её пачки сигарету, закурил и, словно обдумывая что-то давно решённое, лениво бросил:       — Если сил осталось мало — не используй их. Никакие из. Не хватало нам ещё одних похорон, — парень затянулся, выпустив облако дыма и дополнил так, будто речь шла о пустяке: — и проколи мне бровь.       Рейна резко вскинула на него взгляд, нахмурившись. Никки же застыла, с открытым ртом и блеском в глазах.       — Что? — прозвучало у обеих почти в унисон.       Гипнос эстетичненько затянулся сигареткой, и выдохнув очередное облако дыма, откинулся на спинку стула, спокойно повторил:       — Иголка с серёжкой на тумбочке в ванной. Давай.       Рейна медленно поднялась, устало закатив глаза, но не сказав ни слова, направилась за, в её понимании, маленькими орудиями пыток. Никки же тут же заёрзала на месте, оживлённо вскочила со стула и пискнула с восторгом:       — Я хочу посмотреть!       Вандербум вернулась почти бесшумно, только легкий шелест кардигана и сухой скрип пола выдали её шаги. На стол она без церемоний швырнула маленький пакетик с новенькой иглой и серёжкой, а следом — обычную шариковую ручку, как оружие примитивного хирурга. Никки чуть вздрогнула от этого звука, а Гипнос только лениво приподнял бровь, словно ожидал большего недовольства своей прихоти.       Ведьма неспешно прошла к раковине, тщательно, с почти утомлённой педантичностью вымыла руки — мыло пахло горьковатой лавандой, на фоне ароматов табачного дыма и чёрного кофе этот запах казался чужеродным, резким, но обострял все ощущения. Волосы, спутанные с утра, она откинула за ухо, открывая лицо — бледное, чуть усталое, но собранное.       — Ну, — бросила коротко, и, взявшись за спинку стула, на котором сидел Гипнос, развернула его к окну. Деревянные ножки жалобно скрипнули по полу.       Из приоткрытого окна врывался свежий уличный воздух, вперемешку с отдалённым шумом — то ли шаги прохожих, то ли гул старого автобуса, скрипнувшего на остановке неподалёку. Рейна наклонилась ближе, перо ручки легло в её пальцы с уверенностью хирурга. Она поставила две маленькие точки на коже над и под бровью, ровно и строго, прищурив глаза, проверяя, не дрогнула ли рука.       — Если ты ослепнешь, то это не моя вина, — процедила сквозь зубы, фыркнув с сухой иронией.       Гипнос даже не открыл глаз, лишь выпрямился и расслабил плечи.        — Тогда буду винить исключительно судьбу, — лениво выдохнул он, и серый дым ещё раз медленно потянулся к потолку. — И я не ослепну.       — Предсказал? — прищурилась Вандербум, поджав губы.       — Да, — спокойно ответил Рэгдолл. — И если это тебя хоть немного успокоит, нужно ли нам было соглашаться на предложение этого старика и вступать в Орден — тоже предначертано Мойрами.       — Это лишь в очередной раз доказывает, что твои предсказания — глупость.       — Благодаря им я нашел тебя на чердаке пять лет назад, — фыркнул парень, затянувшись сигаретой.       — Я же говорю, — бесстрастно ответила Вандербум. — Несусветная чушь.       Игла коснулась кожи. Одно резкое движение, и всё было кончено — тонкая боль, капля крови, почти незаметная. Гипнос стиснул пальцы на спинке стула, но не издал ни звука, даже уголок губ не дрогнул. Рейна молча, привычно, без театрализованного ужаса, протянула через свежую ранку тонкую серёжку, закрутила шарик и протёрла прокол салфеткой.       — Всё, — произнесла тихо, с удовлетворением мастера, завершившего работу.       — О-о-о, какая красота! — Никки почти запищала, с восторгом подскочив к ним. Она навалилась на Гипноса сзади, обняв его за плечи, и с горячим детским азартом чмокнула в макушку. — Стыдно должно быть, будучи таким красавцем!       Гипнос криво усмехнулся, не открывая глаз, а Вандербум снова закурила — дым вырвался в сторону окна, переплетаясь с запахом кофе.       Рейна коротко прочистила горло, стряхнув пепел в блюдце.       — А теперь, — произнесла та, перекатывая сигарету между пальцами, — поговорим о вашем участии в Ордене.       Слова упали, будто камешек в стоячую воду. Никки, всё ещё стоявшая за спиной Гипноса, застыла — её руки замерли, не дойдя до плеча брата. Рэгдолл медленно открыл глаза, привыкая к лёгкой тяжести металла в брови, к боли, что отдавала пульсом в висок. В его взгляде, обращённом к Рейне, мелькнуло что-то вроде усталого понимания — она не собиралась смягчать интонации.       — Я попрошу у вас только одного, — продолжила Вандербум, — не впутывайте Ковен. Ни за что на свете.        Она сделала паузу, проверяя, усвоили ли они суть.        — В Ковене не должны узнать о вашей связи с Орденом. А в Ордене — вы закрываете рты на замки. Ни одного имени, ни одной детали…       — Мы и не собирались… — начала Никки, но Рейна уже кинула неё взгляд. Этого взора хватило, чтобы оборвать оправдания на полуслове: холодного, прямого, чуть прищуренного.       Рейна выдохнула дым в сторону окна, потом, не повышая голоса, методично продолжила:       — Вы не болтаете. Ничего не знаете. Делаете всё, что скажут, и докладываете только то, о чём попросят. Но если речь зайдёт о вмешательстве или сотрудничестве с Ковеном…       — Решать будешь ты, — спокойно перебил Гипнос.       Она кивнула, а после нерешительно пожала плечами.       — Решать буду я, — сказала просто. — С Персой и её новыми шавками я водиться не собираюсь.       Гипнос чуть склонил голову, обдумывая что-то явно тяжёлое и неприятное.       — Знаешь же, — начал Рэгдолл тихо, — что может случиться ситуация, когда в конфронтацию вступить придётся.       Вандербум вскинула на него взгляд — острый, как клинок, и на миг непонимающий. В воздухе дрогнуло напряжение натянутой струны.       — Новый Хранитель, — негромко сказала Никки, всё ещё стоявшая позади.       Рейна закатила глаза, откинула голову назад и выдохнула дым — тонкой, колючей лентой, что медленно поползла вверх, распадаясь на неустойчивые нити. Окно дрогнуло от сквозняка, и пепел осыпался на край подоконника. Новый Хранитель. Да, точно. Бедолага, что ещё не проявил себя, но вот-вот и проявит.       Серое утро за окном дробилось на световые пласты, и казалось, что каждая пылинка в воздухе отражает её усталость. Она помнила — слишком отчётливо — тот сон, то видение, где снег лежал до пояса, и она, обессиленная, лежала в нём, чувствуя, как холод медленно врастает под кожу. В тот вечер её сознание оборвалось на полуслове, и только голос Чекколи вытягивал обратно, ломкий и трескучий, как стекло под сапогом.       Тогда, в белом мареве, слова будто резали по вискам.       — Не знаю, кем была его мать, — говорила старуха, покачав головой, — но поверь, она точно знала, кого рожала.       — Перса уже четырнадцать лет никаких записей найти не может. Стерли подчистую.        — Это парень… — голос Чекколи дрожал, и само пространство рвалось по швам, задыхаясь. — Ему четырнадцать лет… Он… тысяча девятьсот восьмидесятый год… марта…       С тех пор это «марта» застряло где-то под сердцем, как заноза.       Рейна зарылась пальцами в волосы, и на мгновение они сжались, будто пытались вырвать из головы ту тяжесть, что там жила. Даже из этого обрывка ведения можно было бы ткнуть Персу в самую её гордость — в тот зудящий страх, что кто-то где-то знает больше. Айгис, несомненно, рыскает, даже на закате жизни. Копает землю когтями, ищет мальчишку, не понимая, что чем ближе — тем сильнее ломает собственную шею.       Мразь, мразь, мразь…       Нужно найти мальчишку и отобрать у него силы.       Пепел слетел с кончика сигареты, осыпав ладонь. Проигнорировав голос в голове, Рейна всмотрелась в него — белесые, легчайшие крошки, тающие от дыхания. Что она собирается делать? Искать хранителя? Найти ребёнка — мальчишку, которому едва пятнадцать, и попытаться уберечь его от Ковена? От Персы?       Губы едва заметно дрогнули в улыбке — сухой, с тенью усталой насмешки. Слишком уж много она на себя берёт.       Убить, убить, убить! Нужно прикончить мальчишку!       Ведьма вздохнула. Будто Вандербум мало той сферы, что исчезла в неизвестности — её сферы, запечатанной, утаённой, и всё же кем-то найденной. Мало растущей в теле слабости — той, что чувствуется каждым утром: легкое дрожание пальцев, звон в висках, белеющие концы волос после каждого заклинания. Мало Дамблдора с его скользкими взглядами и вежливыми приказами, Ордена с его, как казалось, двойной моралью, Темного лорда, чьё имя по-прежнему звучит эхом в стенах, и всех тех нитей, что она удерживает. Мало, наконец, Эленоры — исчезнувшей, растворившейся в собственной тени.       Подарочек, подарочек, подарочек. Я оставил тебе небольшой подарочек, гадина!       И поверх всего — эта головная боль, пульсирующая где-то в основании черепа, как метроном, отсчитывающий, сколько ей ещё осталось. Сколько сил. Сколько шагов до того, как очередное заклинание ослепит её окончательно или оборвёт сердце, измотанное магией.       Слишком много. И всё это она тащит, не имея ни времени, ни права остановиться.       А ведь есть ещё и он. Джордж.       Невыносимо тёплое имя, от которого даже в тишине что-то внутри отзывается, будто кто-то невидимый дотронулся изнутри ладонью. Непрошеное, лишнее, но живое. Его лицо — светлое, простое, настоящее — иногда встаёт перед глазами тогда, когда хочется забыть всех. И от этого только хуже.       Ненужный дурак, который испугается и убежит, поджав хвост. Пёсик, пёсик, пёсик, глупая псина!       Ведьма резко подняла взгляд, будто прогоняя наваждение. Во всей этой картине — безумного, ползущего из углов Босха, где каждый штрих сочится ядом, — ей теперь не хватало только одного червивого яблока — Нового Хранителя.       Рейна выдохнула. Дым рассеялся, оставив в воздухе прозрачную вуаль. Гипнос первым нарушил тишину — ровным, почти ленивым голосом, но за этой ленивостью таилась тревога, которую Рэгдолл старший не сумел спрятать как следует.       — Что ты будешь делать, если он действительно объявится?       Вандербум прищурилась — в уголках глаз легла тень, и губы скривились в усмешке — усталой, почти насмешливой.       — Действительно, — протянула та тихо, с лёгкой хрипотцой, — что я буду делать, Гипнос?       — Мои предсказания не так работают, — пробурчал Рэгдолл, втянув дым и отвернувшись к окну, где тёплый свет утреннего Лондона резал пространство на куски.       Рейна слабо хихикнула — коротко, сухо, с тем знакомым оттенком иронии, звучащим отчаяньем. Выдохнув, она отмахнулась, стряхивая пепел в пепельницу, и подошла ближе. Провела пальцами по его волосам — медленно, задумчиво. Потянулась к нему ближе, заставив Гипноса приподнять голову.       — Ты ж моя поцелованная Аполлоном Кассандра, — произнесла ведьма почти шепотом, с каким-то хищным, но мягким смешком. — Я не знаю, что буду делать.       Рэгдолл хотел что-то ответить, но не успел — Вандербум уже закрыла глаза, вдохнув его запах — терпкий, с примесью табака и кофе, — и на мгновение позволила себе то, чего себе почти никогда не позволяла: остановку. Без планов, без решений, без пророчеств.       — Ты холоднее, чем обычно, — прошептал Рэгдолл старший, печально хмыкнув.       — Да я к тебе со всей душой… — фыркнула Вандербум, поморщившись.       — Нет, руки, — перебил ту Гипнос, махнув головой и сжав ведьмины запястья в своих ладонях.       Почувствовав уж слишком странный холод, исходящий от тела Вандербум, Рэгдолл прикрыл глаза, а после… легко прислонился ухом к женской груди, утопая в складках старенького кардигана, мгновенно подтверждая свою небольшую теорию, возникшую в голове.       — И сердце медленнее бьется.       Никки, всё это время стоявшая чуть в стороне, шагнула ближе — с её плеч всё ещё свисала выбившаяся из резинки прядь, а на лице застыла растерянная, но теплая улыбка. Она словно не выдержала, и, не говоря ни слова, тоже присоединилась, втиснувшись между ними с какой-то детской решимостью. Три силуэта в утреннем свете, клубок из рук, дыма и смеха.       — На месте буду разбираться с Ковеном, — выдохнула Рейна, не открывая глаз и пропуская сказанное парнем мимо ушей. И добавила тихо, почти неслышно: — Надеюсь, я не доживу до этого момента.       Никки и Гипнос, действуя будто по заранее оговорённому сценарию, синхронно дали ей подзатыльника — несильно, но так, чтобы звук хлопка отозвался по всей комнате.       — Дура, — высказал Гипнос.       — Дура, — далеким эхом повторила Никки.       Вандербум фыркнула и улыбнулась. В окно ворвался шум улицы — гудки машин, свист чайника в соседнем домике, крик газетчика где-то внизу. Дым рассеялся, смешавшись с запахом кофе, и утро наконец стало похожим на утро. Но где-то, на самой границе мысли, всё равно оставалось то же — тяжёлое, неотвратимое чувство, что всё это — лишь короткая передышка перед бурей.       Гипнос выдохнул — тихо, протяжно, будто этот утренний разговор вытянул из него остатки сил. В следующее мгновение он прижал обеих к себе крепче, с какой-то почти отеческой небрежностью, хотел этим движением отгородить своих Никки и Рейну от всего, что ждало за стенами квартиры.       — Предлагаю завалиться на диван и до вечера ничего не делать, — произнёс он, прикрыв глаза, и угол его губ чуть дрогнул в тени ленивой улыбки. — Ни-че-го.       Он повернул голову к Рейне.       — Тебе никуда не нужно?       Та, всё ещё в полупрозрачном мареве утреннего света, легко присела к нему на бедро, будто это было её место — естественное и давно определённое. Пальцы лениво прошлись по его плечу, и в ответ на вопрос ведьма отрицательно покачала головой.       — Нет… — тихо произнесла та, задумчиво поджав губы. — Я бы перебрала склад в магазине…       — Ты вообще знаешь, что означает «выходной»? — фыркнул Рэгдолл, не открывая глаз.       Воздух чуть дрогнул от лёгкого смеха Никки. Она ловко, по-кошачьи, высвободилась из их объятий, оставив между телами еле заметный след своего тепла.       — Не-а, вы сегодня идёте со мной.       Рейна и Гипнос синхронно распахнули глаза — одинаковым, совершенно зеркальным движением. Никки на мгновение растерялась: её всегда забавляло, насколько одинаково они порой реагируют — не родственники даже друг другу, но отражения, лишь по разные стороны треснувшего зеркала.       — А? — протянули они одновременно.       Никки неловко вздохнула, закусив губу.        — Ну… — начала юная Рэгдолл, обводя взглядом комнату, будто ища поддержки у стен. — Я же пропала больше чем на полгода. Никому из своих ничего не сказала.       Вандербум нахмурилась — взгляд чуть прищурен, в нём мелькнуло то ли любопытство, то ли предчувствие беды. Гипнос молчал, глядя на сестру из-под полуопущенных ресниц.       — Помните Ноа? — произнесла Никки, и в комнате сразу стало как-то… тесно.       — О, боже, Ноа… — обречённо, в унисон, отозвались Рейна и Гипнос.       В воздухе проскользнула невидимая искра — смесь смеха и усталости. Никки попыталась не обращать внимания на их реакцию, уже вытаскивая из кармана помаду. Яркий, наглый оттенок — тот самый, которым она защищалась от мира в особые секунды слабости. Темная или яркая помада на губах была обороною, вызывающей, приковывающей к себе взгляды, но надежной.       Она водила тюбиком на ощупь, глядя в отражение мутного окна.       — Знаете, — сказала наконец, медленно, с театральной обречённостью, — обиженные мальчики не принимают расставание по телефону, как оказалось. Мне нужна подстраховка, — добавила розоволосая уже мягче. — На случай, если его реакция окажется… не самой приятной.       Рейна склонила голову, наблюдая, как свет скользит по лицу Никки, выхватывая розовые пряди в её волосах. Эта просьба была до странности земной — почти бытовой — и, может быть, потому вызывала у Вандербум странное чувство покоя.       Гипнос лишь вздохнул, откинувшись на спинку стула. Всё это — абсурдная, бессмысленная сцена: трое взрослых, каждый со своими тайнами и страхами, сидят среди остывающего кофе и дыма, обсуждая визит к бывшему. И всё же в этом было что-то живое, простое — то, чего им троим давно не хватало, уже как месяцев десять, с отбытия Вандербум в гнусные стены Хогвартса.       — Отлично, — пробормотал Рэгдолл с усталой усмешкой. — Значит, сегодня мы спасаем твою личную жизнь. Какой позорный способ провести выходной.       Рейна фыркнула, поднимаясь за новой сигаретой, но угол её губ всё же дрогнул — чуть-чуть, почти незаметно. Пожалуй, это утро, вопреки всему, было не таким уж и безнадежным.       Они тебе не нужны. Тебе никто не нужен.       Ты одна, ты одна, ты одна.

***

      Лондон стоял в липкой, душной июльской тьме — той, что пахнет пылью, прогорклым дымом и железом старых труб. Воздух застыл между домами, не решаясь двигаться, и лишь редкие порывы ветра прокрадывались вдоль узкой улицы, поднимая со щербатого асфальта клочья мусора и мятую газету, где-то вдалеке хлестала вывеска, отбивая глухие, нервные звуки.       Семейство Уизли выглядело в этом антраците сумерек почти чужеродными: пятно теплого, живого цвета посреди серого запустения. Молли, державшая в одной руке ридикюль, а в другой — скомканный клочок пергамента, то и дело останавливалась, сверяясь с Артуром, и оба, склоняясь над ним, бормотали что-то друг другу, спорили о поворотах, о номерах домов — и этим своим озабоченным видом лишь сильнее распаляли любопытство детей.       — Мам, ну куда мы вообще идём? — не выдержала Джинни, переминаясь с ноги на ногу.       — Тётушка Мюриэль переехала? — лениво предположил Фред.       — Сюда, да, — подхватил Джордж, — а что, судя по виду, ей подходит.       Молли не ответила. Она только кинула на детей короткий взгляд, что мог заткнуть даже самых говорливых. Артур в этот момент что-то шепнул Биллу и показал ему рукой направление, будто надеясь, что старший сын, как всегда, разрулит ситуацию.       Они шли дальше.       Сумерки сгущались. Фонари, стоявшие вдоль улицы, освещали её тусклым, медным светом, будто не желая до конца показывать, что прячется за пределами их ореола. Под ногами потрескивали осколки стекла, где-то капала вода — ритмично, точно часы, отсчитывающие шаги. Вдали тянулся черный забор, за которым угадывались очертания старых фабричных корпусов.       Рон, шедший последним, вдруг ощутил, как по спине пробежала холодная волна. Не сквозняк — нечто, поднырнувшее под кожу, шевельнувшее внутренности ледяным дыханием. Он резко обернулся.       Никого.       Лишь колыхнулась на ветру тряпка, застрявшая на ржавом заборе, и где-то хлопнула дверь.       — Эй, ты чего отстаёшь? — с усмешкой окликнул Фред, оборачиваясь.       — Да ничего я не… — начал Рон, но замялся, нервно потирая ладони. — Просто… показалось.       — Ага, — протянул Фред, — «показалось» — это, знаешь ли, первый симптом галлюцинаций.       — Когда по тебе начнут бегать множество мерзких и волосатых жуков, это уже второй, — вставил Джордж. — Ты только скажи. Кто знает, куда они тебе заползут…       Близнецы захихикали, двигаясь вперёд, но Рон не спешил догонять. В груди неприятно сжималось — будто кто-то всё ещё стоял за спиной, молча глядя. Он снова оглянулся — теперь чуть осторожнее. И тут, среди тени и дыма, ему на миг почудилось: два жёлтых глаза. Густые, холодные, как у зверя, привыкшего к темноте. Они вспыхнули и тут же исчезли, растворяясь в воздухе.       Рон замер, а затем, пересилив себя, ускорил шаг, нагоняя родных. Сердце билось где-то под самым горлом. Запахло мокрой псиной и лесом, свежей травой и резким, неприятным дуновением животной мочи.       Он почти настиг Билла, когда вдруг у самого уха — близко, до дрожи близко — услышал дыхание. Хриплое, животное, с сипом и треском, будто кто-то вдыхал прямо в его волосы.       — А-а-а! — вскрикнул Рон, подпрыгивая на месте.       — Что случилось? — резко спросила Молли, поворачиваясь к нему с беспокойством. — Почему ты кричишь, Рональд?       — Я… я не знаю, — Рон растерянно озирался. — Мне показалось, что… кто-то за мной…       — В таком районе, — усмехнулся Артур, устало вздыхая, — может показаться всё что угодно.       Он ободряюще хлопнул сына по плечу, но глаза его всё же на миг метнулись в сторону тёмного переулка — туда, где, как казалось, воздух дрожал от невидимого взгляда. Молли всплеснула руками, сжимая в пальцах помятый клочок пергамента, словно хотела им отмахнуться от всей этой липкой, нервной тьмы.       — Глупости, — отрезала она, едва переводя дыхание. — Ещё не хватало, чтобы мы тут всех на уши поставили!       И будто по команде, из густой, влажной темноты впереди выступили две фигуры — одна высокая, с костяным лицом, едва подсвеченным дрожащим светом ближайшего фонаря, другая — низкая, сутулая, окутанная тёмной шалью.       — Вот вы где, — прохрипела женщина под шалью, кивнув Молли.       — Что это был за шум? — сурово бросил мужчина, чуть приподнимая палочку.       Настоящий Аластор Грюм — с его скрипучим голосом, вечно настороженным выражением лица и вращающимся глазом, который, казалось, видел не только всех вокруг, но и сквозь саму ночь.       — Аластор! — всплеснула руками Молли. — Наконец-то!       Артур выдохнул, будто сбросив груз с плеч.       — Ничего, — проговорил тот, — Рон просто испугался темноты.       — Испугался?! — возмутился Рон, но мать успела его опередить.       — Какие же здесь запутанные улицы, — торопливо продолжила Молли, — ни конца ни края! А вы…       Она повернулась к женщине, всё ещё стоявшей полшага позади Грюма. Та чуть опустила шаль, и на свет вышло лицо — усталое, незнакомое, с ироничным блеском в глазах.       — Это я, Тонкс, — улыбнулась она, тихо, но с характерной ноткой озорства, — не узнали?       — Мы решили, — буркнул Грюм, — что дополнительной конспирацией пренебрегать не стоит.       — Конспирацией? — переспросил Фред, нахмурившись.        — Что здесь вообще происходит? — добавил Джордж, глядя поверх плеча брата.       Аластор метнул на них короткий, оценивающий взгляд — магический глаз щёлкнул, провернувшись почти на пол-оборота.       — Пойдёмте, — только и сказал он. — Нечего тут стоять и привлекать к себе внимание.       Без дальнейших объяснений он двинулся вперёд, и деревянная нога глухо постукивала по мостовой, будто метроном, отсчитывающий время. Остальные двинулись за ним, осторожно переходя безлюдную улицу. Ночь, кажется, сгущалась вокруг них, становясь гуще, чем обычно бывает лондонская тьма.       Фонари позади мерцали и гасли, один за другим.       Джордж шёл чуть позади всех, сменяя на этом посту Рона, машинально шагая в такт с братом, но мысли его витали далеко — туда, где-то за линией домов и запахом сырости. Фамилия «Грюм» в последнее время отзывалось у него неприятным эхом.       Ведь совсем недавно под этим лицом, под этой маской, скрывался не он — не тот человек, что сейчас идёт впереди, — а настоящий пожиратель смерти, из-за которого, как минимум, погиб Седрик и вернулся Темный Лорд, если верить словам Поттера.       И Рейна…       Уизли сжал кулаки в карманах штанов, чувствуя, как пальцы холодеют. Она ведь была рядом с ним. Каждый день. Работала, сидела за одним столом, слышала его голос, пила с ним чай, возможно, даже смеялась — не зная? Не верится.       Вандербум не из тех, кто не замечает. Джорджу казалось, что она чувствует ложь — тонко, почти болезненно.       Тогда почему молчала? Потому что не могла сказать? Или… не хотела?       Теперь, глядя в спину настоящему Грюму, с его сутулыми плечами и усталым шагом, Джордж чувствовал, как всё смешивается — доверие, недоверие, тень подозрения. Он мотнул головой, стараясь отогнать мысль. Но отголосок сомнения всё равно остался — где-то за ухом, где-то в сердце, как тихое, но неумолимое дыхание, то самое, что Рон, может быть, действительно слышал в темноте.       Грюм трижды стукнул посохом о землю, и звук этот, глухой и властный, прорезал сам воздух. Пространство перед ними дрогнуло — словно зыбкое отражение в воде — и вдруг из ниоткуда, с треском и тихим стонами магии, вырос новый кусок улицы. Дом, которого секунду назад не было, возник перед ними, вытянувшись из пустоты.       Фасад его казался грязным, удушливо старым. Стены — цвета пепла, с тёмными потёками, словно по ним недавно стекала чёрная вода. Закопчённые окна, мутные, покрытые тонким слоем сажи, отражали луну — холодно и безжизненно. Каменные ступени крыльца были стерты ногами десятков, сотен людей, которых теперь, вероятно, нет в живых. Дверь — чёрная, как прогоревшая кора дерева, потрескавшаяся от времени. На ней не было ни ручки, ни замка, только серебряный дверной молоток — змея, изогнувшаяся в кольцо, с головой, готовой укусить свой хвост.       — По одному, быстро, — скомандовал Грюм, поворачиваясь к ним своим единственным нормальным глазом, а магическим — куда-то поверх голов, проверяя, нет ли наблюдателей.       Дверь скрипнула так протяжно, словно не открывалась много лет, выпуская наружу тяжёлый запах пыли, плесени и чего-то ещё — старого, магического, почти мертвенного.       Тонкс, всё ещё в облике низкой старушки, хихикнула, прикрывая рот шалью:        — Эта старуха не любит посторонних, — бросила она вполголоса, подмигивая Молли, и первой скользнула внутрь.       Шаги гулко отдавались в тесном, тёмном коридоре. Воздух был спертым, обои отходили от стен длинными, обвисшими клочьями, ковёр на полу был настолько протёрт, что казался частью каменного основания. От люстры, облепленной паутиной, тянулись к потолку тонкие нити. На стенах — портреты. Лица с них глядели тускло, искажённо, а некоторые вовсе казались карикатурными изображениями на фресках старых, заброшенных церквей.       Джордж шёл позади, стараясь не думать о сотне не дававших покоя мыслей в голове, но каждый шаг отзывался в висках гулом. Всё это помещение казалось живым — не добрым, бдительным.       С лестницы, ведущей вверх, спускался тягучий, почти вязкий запах свечного воска. Над ступенями висели щиты с серебряными пластинами, на которых рядами покоились головы домовых эльфов. Сухие, сморщенные, с пустыми глазницами — словно застывшие в вечном, беззвучном крике.       — Мерлин милосердный… — прошептал Артур, прикрывая рот.       И вдруг из полумрака, из прохода наверху, показалось мужское лицо — бледное, с впалыми щеками, но живое, почти светящееся изнутри.       — Вот вы где! — голос прозвучал с лёгким хрипом, но в нём слышалась ирония, — я уже заждался.       Сириус Блэк.       Мужчина спустился по лестнице, скользя по воздуху, и в его движениях чувствовалась странная лёгкость, почти призрачная. Волосы спутаны, глаза блестят, и вся его фигура излучает нервное нетерпение — ту особую смесь живости и безумия, не присущую даже частичке нынешнего молодого поколения.       — Добро пожаловать, — сказал он, криво усмехнувшись. — В дом моего прелестного семейства.       Дети Уизли стояли на месте, будто прикованные тяжелейшими цепями к скрипучему полу — ни один из них не решался даже вдохнуть слишком громко.       — Сириус? — выдохнул Рон, почти шёпотом.       Блэк спустился ещё на пару ступеней, перекинув ногу через перила с какой-то почти мальчишеской небрежностью, — и, скрестив руки на груди, ухмыльнулся. В тусклом свете ту улыбку было сложно прочитать: там смешались усталость, горечь и азарт.       — Как добрались? — спросил Блэк, чуть склонив голову. — Ничего не произошло по пути?       — Слежки не было, — сухо отозвался Грюм. — Это радует.       — Вы хоть сейчас нам объясните, что происходит? — не выдержал Фред, глядя то на родителей, то на Грюма, то на странный, зловещий интерьер дома.       — Вы им ничего не рассказали? — Сириус приподнял бровь.       Из соседней комнаты донёсся громкий, искренний чих.        — Будь здоров, — рассеянно бросил Блэк в ту сторону, и по выражению его лица было видно, что подобное здесь — не редкость.       — У нас не было времени, — устало сказал Артур, потирая переносицу. — Мы едва успели собраться.       — Хм. — Блэк коротко усмехнулся, поджав губы. — Тогда объясню я. Это штаб-квартира организации, что собрал Дамблдор для борьбы с Волан-де-Мортом.       Эти слова, как нож, рассекли тишину. Джинни едва слышно охнула. Рон побледнел. Даже Фред и Джордж на мгновение потеряли свои привычные выражения — маски сползли, оставив на лицах смесь растерянности и тревоги. Слышать полное имя того, Кого-нельзя-называть было в новинку.       — Для борьбы… — тихо повторил Джордж, пробуя новость на вкус.       Но прежде чем Сириус успел добавить хоть что-то ещё, голос Молли, ровный, но дрожащий от сдержанного гнева, прорезал воздух:       — Достаточно, Сириус. Им больше знать не нужно.       Блэк нахмурился, во взгляде мелькнула усталость, но и некая мягкая жалость — к ней, к её страху.        — Молли… — начал он, но Миссис Уизли уже стояла в позе тотальной обороны бедных ушек своих детей, не желая посвящать тех в подробности.       — Я сказала, достаточно.       — Мам! — почти хором воскликнули Фред, Джордж, Рон и Джинни.       Из соседней комнаты снова кто-то чихнул, и теперь звук этот прозвучал почти комично — как будто сам дом издевался над напряжением, царившим в воздухе. Блэк фыркнул, не удержавшись от полуулыбки, но глаза его оставались серьёзными.       Грюм тихо хмыкнул, но Джордж, стоявший ближе к лестнице, не слышал их слов. Он ощущал нечто иное — странную тяжесть под рёбрами, словно чьи-то глаза следили за ними из-за каждой складки портьеры, из-за каждого портрета.       — Обсудим всё за ужином, — наконец произнёс Сириус, устало оглядывая собравшихся. — План действий, задачи, прочее. Сейчас… выберите себе комнаты, приведите себя в порядок. Дом… сам вас, возможно, не примет, но попробуйте не шуметь.       Он едва успел закончить фразу, как с трёх сторон одновременно раздались три чиха — разные по тембру и настроению: один звонкий, второй жалобный, третий почти с вызовом. Блэк закатил глаза, потерев переносицу.        — Да сколько можно… — проворчал он сквозь зубы.       — Ага, — откликнулся мужской голос из-под лестницы, — дом-то не выдраивали два десятилетия.       А из-за угла вышла девушка — низкая, с розовыми, влажными от пара волосами, в обмотанной вокруг лица тряпичной повязке и с ветошкой в руке. Её глаза, чуть раскосые, сияли ярко даже в полумраке.        — Ой, я бы посмотрела на вас, — сказала она с наигранной обидой, откидывая розовую прядь за ухо, — если бы вы сами два часа отмывали это чудовище. Оно, между прочим, шипит на меня из каждой трещины.       Всё произошло мгновенно — как вспышка света. Фред выдохнул — коротко, беззвучно, и будто кто-то вырвал у него воздух из лёгких. Его глаза расширились, а привычная дерзкая ухмылка замерла на полпути.       Она.       Джордж тоже застыл, не сразу осознавая, почему сердце вдруг кольнуло. Розовые волосы — такие невозможно запомнить иначе, как однажды увидев. Он вспоминал — вокзал, смех, странное чувство, будто эта девушка стоит слишком близко к Рейне, знает о ней больше, чем позволено постороннему. И теперь — вот она, здесь, с тряпкой и повязкой, среди мрака старого дома, будто из чужой картины вырезанная.       Никки, похоже, ещё не поняла, на кого именно смотрит. Её взгляд метнулся по лицам, задержался на Фреде, потом на Джордже, и в её глазах мелькнуло что-то узнающее, но она не успела ничего сказать. В следующее мгновение из-под лестницы донёсся грохот и сдавленные ругательства.        — Сириус, скажи этому эльфу, чтобы он хотя бы… — начал было кто-то, но вдруг резко осёкся.       Из-за полутёмного прохода показалась голова молодого мужчины. Взлохмаченные кудри, чёрная рубаха, расстёгнутая на груди и звон множество тонких цепочек на шее.       Все эти рыжие макушки, стоящие в тесной прихожей, словно огненная масса, вспыхнули прямо на фоне его темного взгляда. Мгновение — и выражение лица мужчины изменилось. Запальчивость погасла, как свеча под дождём, сменившись чем-то иным — настороженным, холодным. Его взгляд, ещё секунду назад живой и раздражённый, потемнел, затвердел, словно ледяная вода скользнула по зрачкам.       Взор Рэгдолла старшего резко остановился на близнецах. И Джордж, сам не зная почему, вдруг ощутил, будто в нём сжимается воздух. Как если бы кто-то одним движением выдавил всё тепло, оставив только сухое, колючее ощущение тревоги под рёбрами.       Джордж, не понимая почему, вдруг подумал о Рейне. О её взгляде — ускользающем, умном, том самом, что не прощает чужих ошибок, только над своими собственными измывается. О том, как часто она молчала, и как сейчас молчит этот парень с кудрями. Они одинаково неуютно молчали.       Слишком много совпадений. Слишком много людей, связанных с ней.       Уизли не понял, кто из них первый отвёл взгляд — парень или он сам. Но в ту секунду, когда взгляд Гипноса скользнул прочь, Джордж ощутил что-то вроде облегчения… и почему-то — холод.       Тонкс первой прорезала тишину — ту вязкую, тревожно-гудящую тишину, в которой даже дыхание звучало слишком вычурно и неуместно.       — О! Ты проколол бровь! — воскликнула она, уже вернувшая себе свой обычный облик — с короткими, розовато-лиловыми волосами, искрящимися от света лампы. — Ну-ка, дай посмотреть!       С живостью, свойственной только ей, Тонкс шагнула вперёд, к Гипносу, будто ни усталость, ни мрачная атмосфера квартиры вовсе её не касались. Её глаза, блестящие и внимательные, с интересом изучали маленькое кольцо, сверкнувшее в тусклом свете.       — Ну ты даёшь, — протянула она с полуулыбкой. — Подпольная мода в самом сердце Орденского убежища, да?       Парень слегка пожал плечами, как будто ему было всё равно, но губы дрогнули в чем-то похожем на усмешку. Никки, стоявшая чуть позади, тяжело вздохнула, позволяя себе на секунду расслабиться. На мгновение розоволосая отвлеклась от общей напряжённости, глухо хмыкнув и переведя взгляд на Фреда. В этом лицезрении было что-то намеренно вызывающее, даже игривое — прищур, намёк на улыбку, кошачью, хищную заинтересованность.       Джордж наблюдая за ними, вдруг почувствовал, как в его голове выстраивается слишком очевидная, слишком тревожная логика.       Если эти двое здесь… Значит и она…       Из глубины комнаты, где воздух был тяжел от пыли и старого дерева, вышла Вандербум, вытряхивая серую тряпку. Пыль взвилась вокруг её рук тонким облаком — в лунном свете, падающем из мутного окна, она казалась почти серебряной, как изморозь.       Мир вокруг сжался до одного силуэта. Всё — гул голосов, ржавый свет лампы, движение Тонкс и Никки, даже тень Фреда рядом — ушло куда-то в глубину, рассыпалось, песком неугомонным просочилось сквозь тонкие, холодные пальцы.       Осталась только она.       Рейна стояла в дверях, слегка щурясь, словно свет ударил в глаза. Её волосы, тёмные и прямые, рассыпались по плечам, цепляясь за ткань блузки, и кончики их блестели странным, светлым отблеском. Ведьма выглядела не удивлённой — скорее усталой. Уставшей настолько, что не осталось сил ни на удивление, ни на эмоции. Только внимательность — та холодная, тихая внимательность, которую Джордж успел выучить и запомнить чрезмерно хорошо.       Вандербум замерла, увидев их всех — большую, шумную, неловко сгрудившуюся компанию. Молли что-то говорила, Артур поправлял очки, Рон шмыгал носом, но Джордж не слышал ни слова. Его грудь наполнилась горячим воздухом, и сердце ухнуло вниз, как камень в воду.       Уизли почувствовал, как в нём рождается странное, детское ликование — почти щемящее. Будто кто-то вернул утраченный кусок лета, который тот давно уже перестал искать. Он представил, как они снова заговорят — он обязательно подшутит, вызовет в ней раздражение, а потом — улыбку. Ту самую, немного грустную, но теплую, точно в ней спрятано солнце после дождя.       Дождик. Его дождик — тихий, не грозовой, не бурный, а тот, что идёт вечером и пахнет мокрым камнем и чем-то живым. Она сейчас посмотрит на него, узнает, и — да, конечно — улыбнётся. Пусть совсем немного. Этого будет достаточно.       Но Рейна не улыбнулась.       Вандербум посмотрела прямо на него — взглядом ровным, чужим. Ни искры, ни узнавания, ни тепла. Только лёгкое движение ресниц — и всё. Вандербум отвернулась, так никак и не отреагировав. Прошла мимо. Медленно, не спеша, скользнула плечом в полумрак другой комнаты, не обронив ни слова, не обернувшись ни разу.       А у Джорджа — всё, что только что было внутри, выдернули из груди вместе с воздухом. Он стоял, не двигаясь, ощущая, как от радости остаётся только пустота. Всё, что минуту назад казалось ярким и живым, вдруг потускнело.       Но не один Джордж тут же заметил эту резкую перемену по отношению к нему — азиатка тут же обделила Фреда своим вниманием, нахмурившись, проследив напряженным взглядом за ведьмой. Видимо, ей тоже стало интересно — это что такое только что было?