Глава 27, в которой нахождение в праведном обществе измеряется шириной клетки.

      Вечер тянулся медленной густой патокой, сквозь которую едва пробивался свет старых ламп под мутными абажурами. После всех объяснений — поверхностных, как брошенные между делом кусочки правды — новоприбывших разогнали по комнатам. Но стоило открыть любую дверь, как взгляд упирался в одно и то же: серые полотна паутины, тусклые зеркала, комоды, пахнущие временем и мышами. Миссис Уизли, увидев всё это, вспыхнула мгновенно — с характерным её материнским гневом. Ни один ребёнок, пусть даже самый неугомонный, не посмеет спать среди этого запустения. Так было принято решение — на одну ночь ютиться в гостиной и столовой, где полы кое-как отдраили, вытерли старую мебель и зажгли несколько свечей. Дом от этого стал чуть теплее, но не приветливее.       Ужин, собранный из простых ингредиентов — тушёных овощей, хлеба, запоздало сваренного супа, — оказался на удивление молчаливым. Даже Фред с Джорджем, вечно готовые сострить, притихли под давлением чего-то невидимого, скользящего в воздухе. Никто не говорил об этом вслух, но ощущение надвигающегося — чего-то — висело над столом, расплываясь между тарелок и приглушённых голосов.       Розоволосая девушка ловко помогала миссис Уизли накладывать еду, перемещаясь по кухне с удивительной лёгкостью, будто не замечая ни тесноты, ни чужого взгляда. Рядом с ней, не поднимая головы, двигалась Рейна — ни разу не заговорив. Никки и Гипнос время от времени обмени­вались короткими, почти беззвучными фразами — попытками разбавить вязкую тишину.       Сириус, Аластор и Тонкс вели между собой странный разговор, переплетённый из намёков и кодов. Фразы обрывались, когда кто-то из «детей» начинал прислушиваться, и продолжались уже на полуслове, как только внимание рассеивалось. Артур изредка кивал, будто понимал сказанное, но сам оставался на своей орбите — усталой, задумчивой.       Джордж украдкой поглядывал на Рейну, сидевшую чуть поодаль. Её лицо оставалось непроницаемым. Свет от свечей то и дело скользил по её щеке, по изгибу губ, по локону, выбившемуся из пряди — и каждый раз ему казалось, что сейчас она моргнёт, поднимет взгляд, встретит его глаза, но этого не происходило. В ней была тишина.       Когда ужин закончился, всё исчезло как-то сразу — без привычного смеха, без суеты. Молли с упрямым выражением лица собрала посуду, розоволосая девушка помогла ей унести тарелки, и вскоре большинство взрослых растворилось в тёмном коридоре. Они ушли в отдельную комнату — узкую, с закрытой дверью и негромкими голосами за ней. Вместе с ними исчезли Рейна, Гипнос и Никки. А в гостиной, под хриплое потрескивание старого камина, осталась младшая половина семьи Уизли — растерянная, зябнущая, не понимающая, почему взрослые шепчутся, почему им ничего не объясняют, и почему в воздухе этого старого дома пахнет тревогой сильнее, чем ужином.       Минуты текли вязко. Камин потрескивал лениво, освещая стены зыбучим оранжевым светом, и всё вокруг будто обретало зыбкость сна — кресла, старые часы, лица. Рон, Джинни, Фред и Джордж переглядывались, не произнося ни слова, но между взглядами было больше смысла, чем в целой беседе: что происходит? Ответов не было. Только тишина и редкие вздохи старого дома.       Когда дверь наконец скрипнула, все четверо вздрогнули, будто из небытия вернулись. В столовую вошли двое — розоволосая азиатка с повязкой, стянутой теперь на шею, и высокий кудрявый парень, характерно, в духе Вандербум, поджимающий губы. Он опустился на ближайший стул с таким видом, будто каждая кость требовала отдыха, провёл ладонью по лицу и прикрыл глаза, позволяя себе мгновение тишины. Девушка же, напротив, словно принесла с собой движение — лёгкий вихрь, разбавляющий застой воздуха. Её взгляд быстро скользнул по комнате, остановился на Фреде, и губы расплылись в улыбке.       — Мы не познакомились! — весело произнесла она и протянула руку. — Я Никки!       Фред едва заметно приподнял бровь, а потом коротко фыркнул, искоса посмотрев на брата.       — Что, как кошку? — протянул он, не удержавшись от насмешки.       Она фыркнула в ответ, мгновенно убирая руку.       — Это кошку зовут, как меня, — сухо отрезала Никки, при этом угол её губ дрогнул, выдавая скорее потеху, чем раздражение.       Джордж заметил, как брат вдруг напрягся, хоть пытался скрыть это ухмылкой. Фред давно подозревал, что кошка Вандербум — та самая наглая, независимая, с янтарными глазами — не простое животное. Анимаг? Возможно. Только доказать этого он не мог. И вот сейчас, глядя на девушку с розовыми волосами, в которой было то же лукавое обаяние и та же бесстыдная уверенность, он подумал, что, пожалуй, был прав. Но мысль эта лишь добавила к прежнему раздражению новый оттенок — любопытство, пронзительное, как укол. Правда или нет? Как разгадать, как заставить показаться?       — А это, — Никки лениво махнула рукой в сторону парня, который всё ещё сидел, прикрыв глаза, — Гипнос. Мой старший брат.       Тот не открыл глаз, только коротко буркнул:       — Рэгдолл.       Джордж, чувствуя, как воздух между всеми становится всё плотнее, решился на неловкую попытку разрядить атмосферу:       — Так вы родственники Эребуса?       Никки улыбнулась — коротко, с лёгкой тенью лукавства, — и кивнула.       — Мафдет, Сакхмет и Бастет, — пробормотал Гипнос, наконец открывая глаза, — они ещё и Эребуса знают… чудесно.       Разговор после этого умер почти сразу. Как будто дом сам не позволял словам задерживаться — они тонули в пыли, расплывались между вздохами и потрескиванием камина. Фред и Никки снова поймали взгляды друг друга, теперь уже не как собеседники, а как противники — кто первый моргнёт, кто первый отведёт глаза. Гипнос снова откинулся на спинку стула, погружаясь в молчание, словно в тёплую воду.       Дверь за их спинами издала тихий, тянущийся скрип.       Шаг Рейны был тих, но в нём чувствовалась усталость — та, что не проходит ни от сна, ни от слов. В руках — тряпка, всё ещё пахнущая пылью.       — Это будет не собрание Ордена, — устало проговорила Вандербум, опускаясь на стул, — а саммит племени диких шумеров.       Фред что-то прошептал, шутливо, беззлобно, но Джордж слышал его лишь наполовину. Он смотрел на Рейну — на то, как она, не поднимая глаз, села за стол, как усталость впиталась в её кожу. Хотелось, чтобы она посмотрела на него. Просто — взглянула, коротко, случайно. Или сказала что-нибудь. Привет, например. Глупое, незначительное слово, которое почему-то теперь казалось ему весомее любого заклинания.       Но Рейна не смотрела. И не говорила. Она сидела неподвижно, пальцы слегка касались висков, и в этом движении было что-то невыносимо человеческое — усталость, спрятанная под непроницаемым лицом.       Фред, кажется, не замечал этой тишины. Или просто не хотел замечать.       — Вандербум, ты покрасила волосы? — спросил он с привычной дерзкой улыбкой, кивнув на белые кончики её тёмных прядей.       Рейна медленно подняла взгляд — не на него, а куда-то мимо, как будто вопрос был произнесен издалека. Секунду смотрела на Фреда, потом — на собственные волосы. Поджала губы.        — Нет, — тихо ответила та.        И снова отвернулась.       Этого было достаточно, чтобы Джордж почувствовал, как внутри всё сжимается, словно в груди пустое место наполнилось чем-то тяжёлым и неподвижным. Он хотел сказать что-нибудь за брата, добавить хоть пару слов, но язык будто прирос к нёбу.       Из коридора донёсся гул шагов, и за дверью показались взрослые. Сириус что-то вполголоса сказал Аластору, и тот только коротко хмыкнул, подёргивая плечом.       Молли, уже собравшая в охапку оставшуюся посуду, подняла глаза:       — Вы останетесь на ночь? — спросила она у Тонкс и Грюма.       — Нет, — Тонкс скривилась, оглядывая пыльные балки и облупленные стены. — Думаю, мы сможем пройти незамеченными.       Молли повернулась к тем, кто всё ещё сидел за столом — к Никки, Гипносу и Рейне.       — А вы, молодые люди?       Гипнос оторвал голову от спинки стула и лениво зевнул:        — Мы с Никки тоже можем выйти из поместья незамеченными, — сказал Рэгдолл старший, не открывая глаз. — Но если за домом и правда следят, это всё равно привлечёт внимание.       Никки, стоявшая рядом, вдруг оживилась.        — Мы с удовольствием останемся, — сказала она, обращаясь к Молли с мягкой улыбкой. — Не переживайте, давайте я вам лучше помогу. Чего же вы, будете одна с посудой разбираться после этих негодяев?       Никки не стала терять ни секунды — весело, с каким-то искренним энтузиазмом, она подскочила к Молли и, закатав рукава, принялась за посуду. Казалось, будто её смех и быстрые движения пытаются вытеснить из воздуха всю тяжесть этого вечера. Плеск воды, звон тарелок, лёгкие реплики вполголоса — и всё это вплеталось в приглушённую симфонию старого дома, где удушливое «что происходит?» витать в воздухе будет до конца своих, или их, дней.       Сириус с Артуром между тем обсуждали, как лучше расставить мебель, чтобы всем хватило места на ночь. Гипнос всё это время сидел неподвижно, словно раздумывал, зачем вообще согласился остаться. Потом тяжело вздохнул и вытянулся на стуле, хрустнув позвоночником. Джордж, машинально наблюдая за ним, вдруг заметил под воротом его рубашки бледную линию — надпись, вытатуированную прямо на коже, где-то у основания шеи. Буквы терялись в тени, и он не смог разобрать, что там написано.       Новые жильцы постепенно вставали, кто-то собирал пледы, кто-то — книги и подушки, но общее настроение оставалось тягучим, тревожным. Казалось, этот дом дышит сам по себе — сквозь щели, скрип половиц, сквозняки в камине.       И вдруг, будто среди этого движения и шороха, голос Рона прозвучал слишком громко, почти неуместно:        — А что там та девочка? Мунбрук? Её ещё не нашли?       В ту же секунду послышался тихий, но отчётливый звук — чашка выскользнула из рук Вандербум и упала на ковёр. Не разбилась — лишь покатилась, ударившись о ножку стула. Все замерли.       — Нет, — Сириус тяжело выдохнул, потирая лицо. — Не нашли.       Рейна медленно подняла кружку, педантично осматривая отколотый край.        — Разве что некролог успели составить.       Фред нахмурился.       — Некролог? — переспросил он, переглянувшись с братом.       Грюм, стоявший у двери, издал характерное рычание, прочищая горло.       — Министерство закрыло это дело, — коротко ответил бывший аврор. — Никто ведь не верит, что Тёмный Лорд вернулся.       — Бедняжка… — Молли всхлипнула, не выдержав, и принялась яростно тереть тряпкой столешницу, будто могла стереть не саму грязь, а то, что только что услышала. — А её отец…       Вандербум вздрогнула почти незаметно — лишь лёгкое, едва уловимое движение плеча, но Гипнос сразу отметил ядовито возникшее напряжение, приоткрыв глаза и выровнявшись на стуле.       — А как он умер? — тихо спросила Джинни.       Молли тут же вспыхнула, словно её окатили кипятком:       — Нечего вам об этом знать! — голос дрогнул. — Там такая картина… какой кошмар… какое горе…       Рейна молчала долго, так долго, что казалось — старалась стать частью этой тишины, раствориться в ней, чтобы никто не заметил, как напряжённо сжимает она пальцы вокруг чашки. На бледных костяшках выступили жилки, глаза — неподвижные, острые, будто выточенные из светлого хрусталя — были устремлены куда-то в пустоту, в уголках мелькала какая-то невидимая, сдержанная боль, что не имела ни формы, ни слова.       Когда ведьма наконец заговорила, её голос прозвучал тихо:       — Он, по крайней мере, этого заслужил.       Никто не понял сразу, о чём она — тишина вдруг стала осязаемой. Все головы повернулись к женскому силуэту почти одновременно, и даже камин погас на миг — пламя осело, прислушалось. Рейна поставила чашку на тумбу. Звук удара — короткий, сухой тук — прозвенел так резко, словно этим звуком можно было разделить мир на «до» и «после».       Молли, дрожащими руками сжимавшая тряпку, ахнула:        — Нельзя же так! Это… это жестоко! — её голос сорвался, дрогнул. — Желать смерти — даже такому… Да, мы не знаем, он, может, был не лучшим человеком, но…       Рейна медленно повернула к ней голову. Её глаза были бездонно-серые, и в них — холод, утомление и что-то ещё, невыразимое, вроде тлеющего презрения.        — Ага, — произнесла она спокойно, почти устало. — С пристрастием к надругательствам над маленькими девочками. И над собственной дочерью.       Молли побелела и схватилась за край стола. Никто не двинулся. Даже Рон, уже открывший рот, не сумел издать ни звука. Джинни осела на стуле, не моргая. Сказанное Вандербум вытолкнуло из комнаты весь оставшийся, затхлый воздух, пошатнув детские понятия страха и настоящих монстров.       Поднималась ведьма без тени смущения, без попытки смягчить сказанное — только резкая, почти военная выпрямленность. На секунду та задержалась у стула, будто решала — сказать ли ещё что-то, но, не найдя нужных слов, просто развернулась и пошла к лестнице. Каждый стук её небольших, тонких каблуков звучал отчётливо, удары неспокойного сердца, и от каждого — казалось, половицы вздрагивают под ногами.       Дверь наверху тихо скрипнула, поместье Блэков — задохнулось. Молли с трудом опустилась на ближайший стул, прижимая руки к груди, заливаясь слезами.       Фред и Джордж обменялись встревоженными взглядами. То, что до этого было догадками и нестыковками, вдруг обрело пугающую ясность. Всё стало на свои места — и её закрытость, и холодная отстранённость, и тот случай с боггартом на третьем курсе, когда Мунбрук вдруг упала на колени, читая молитву, пока из-под тёмного облака на неё надвигался силуэт мужчины. Тогда все решили, что это просто страх выращенной церковниками девчонки — какой, неважно. А теперь стало ясно, кто именно был тем страхом.       Гипнос, до этого сидевший неподвижно, наконец выдохнул и встал.       — Извините, — произнёс Рэгдолл низко и глухо. — Я схожу за ней.       Он сделал шаг к лестнице, но преграждая путь, перед ним оказалась Никки. Резко, словно предугадав его движение и ход мыслей, она подняла обе руки, останавливая.       — Спокойно, Гиппи, — прошептала та, энергично замахав головой. — Знаешь же, как ей плохо. Ничем ты там не поможешь.       Рэгдолл замер. В их родственных взглядах столкнулось что-то древнее, привычное — боль, вина, бессилие. Гипнос отступил на шаг, скрестив руки на груди. Никки выдохнула, провела рукой по волосам и устало добавила:        — Я сама.       Она ушла вслед за Рейной, почти неслышно.       Оставшиеся за столом ещё долго сидели в молчании. Дом снова дышал — сквозняками, потрескиванием камина, сдавленными всхлипами Молли. И только трещина на чашке, оставленной Рейной, поблёскивала в пламени — тонкая, но глубокая — порез, что никогда уже не затянется. Всем было больно, но представить, насколько больнее может быть Вандербум — не мог никто.       Сириус, до этого наблюдавший, ловивший фибры тишины, вздохнул.       — Я с ней согласен.       Вечер утонул в вязкой, удушающей тишине. После того как Никки ушла за Рейной, в доме воцарилось неловкое, почти священное молчание — каждый боялся его нарушить, словно звук мог рассыпать всё, что ещё держалось на тонких нитях. Даже крик ветра за окнами звучал глуше обычного.       Джордж всю оставшуюся часть вечера бродил по дому, как потерянный. Он несколько раз пытался подловить Рейну — тихо, будто между делом, когда та, наконец, спустится или появится в дверях кухни, но каждый раз ему доставался лишь её шлейф — приглушённый запах дыма и пыли, шелест юбки в коридоре, лёгкий хлопок двери. Она исчезала из его поля зрения так же быстро, как тень от вспышки. Казалось, ведьма стала призраком в доме, где живые теперь не находили покоя.       К полуночи Тонкс и Грюм ушли, оставив после себя тревожный запах мокрого плаща и сигарного дыма. В гостиной и столовой расстелили старые матрасы, ещё с тех времён, когда в этом доме собирались целые поколения Блэков. Пыль поднималась мелким облаком, когда кто-то неловко клал подушку или вздёргивал покрывало.       Никто не спал спокойно. Дети ворочались в гостиной, взрослые — в столовой, каждый в плену собственных мыслей: о Мунбрук, признанной мёртвой, о том, что творил её отец, о Рейне, которая теперь казалась всем чужой и страшной в своей молчаливой отрешённости. К тому же на плечи каждого давило другое знание — возвращение Тёмного Лорда, Орден Феникса, которым предстоит бороться с ним и его приспешниками, а все остальные — заложники этой паршивой ситуации, которым ничего не объясняют.       Неведение оказалось хуже страха. Оно выжигало изнутри.       Джордж проснулся посреди ночи. Сначала не понял, где находится — потолок был чужим, воздух пах старым деревом и золой. Он приподнялся, тихо ругнулся, вспомнив, что находится в безумном и непонятном доме Сириуса, и, проклиная всё на свете, осознал простую и почти комичную вещь: ему хотелось в туалет. Так, сдерживая зевок и шурша босыми ногами по полу, он выбрался из-под одеяла.       Уизли, поёживаясь от ночного холода, осторожно пробрался в столовую. Воздух там был тяжёлый, застойный, пропитанный запахом угля и пыли. На старых матрасах спали взрослые: Молли неровно дышала, прижимая к груди одеяло, Артур, уткнувшись лицом в подушку, что-то бормотал во сне, а Билл, не боявшийся синдрома старой ведьмы, мирно спал на спине. Но одного человека не было — Сириуса. Его место, где валялся плед и наполовину пустая кружка, зияло тьмой и отсутствием.       Ни Никки, ни Гипноса, ни Рейны тоже не наблюдалось.       Джордж зевнул, почесав затылок, и направился в коридор, стараясь не наступать на скрипучие доски. Дом, казалось, жил своей жизнью. Он дышал — протяжно, холодно, с каким-то скрипучим, зубастым вздохом. Тени по углам казались живыми, а портреты на стенах наблюдали за ним с утомлённым раздражением, как за шумным мальчишкой, нарушающим покой древнего рода.       И вдруг он заметил движение — в проёме между двумя комнатами, в полосе бледного света из окна.       Белоснежная кошка сидела грациозно, как статуя, лишь кончик хвоста едва заметно шевелился. Её глаза мерцали жёлтым огнём, и Джордж, к своему ужасу, сразу узнал в них Никки. Ну, не розоволосую Рэгдолл, конечно, а кошку, что бок о бок с Вандербум петляла в гостиной Гриффиндора. Хотя, сейчас, глядя в эти янтарные глаза, всё же некую схожесть с азиаткой он смог углядеть. Рядом — бурый, гладкошерстный кот, с прижатым ухом и гордым, нахальным взглядом. Тот фыркнул, выгнув спину, и, подняв хвост трубой, презрительно отвернулся.       Уизли машинально потер глаза, но видение не исчезло. Коты всё ещё были там — настороженные. И всё же, как бы ни было странно, желание разобраться в том, что происходит в этом доме уступало простому, земному: ему по-прежнему хотелось в туалет.       Первый этаж оказался лабиринтом: двери упирались в кладовые, старые чуланы, закрытые комнаты, где пахло временем и мраком. Половицы под ногами стонали, жалуясь на каждое движение. В одном месте Джордж чуть не налетел на старое зеркало в позолоченной раме — мутное, треснувшее, оно, казалось, шептало что-то едва слышное.       Поистине проклятый старый дом, мать его.       Лестница на второй этаж встретила его скрипом, таким громким, будто здание протестовало против этого восхождения. Джордж задержал дыхание и стал подниматься медленнее, чувствуя, как каждая ступень стонет под его весом.       Жаль, что ступень.       На втором этаже было светлее — из-под одной из дверей просачивался тусклый янтарный свет. И именно в тот момент, когда Джордж собрался постучать, дверь открылась.       Рейна стояла в проёме, чуть покачнувшись от неожиданности. Волосы — спутанные, тёмные, слиплись от влаги, под глазами — синева, следы от недавней бессонницы. Глаза красные, мокрые, воспалённые — не от слёз, а от их переизбытка. Щёки бледны, как воск, а кожа — почти прозрачная. Она напоминала самую бледную поганку, что по ошибке кидают в зелье, не зная, отравит ли оно или исцелит.       А ещё карий взгляд тут же привлекли её черная майка, плотно обтягивающая верхнюю половину тела, спальные удобные короткие шорты, длинные фиолетовые носки — один сполз гармошкой, пока второй упрямо держался на мышечном выступе. И бантик. Посредине окантовки, закрывающей грудь, прямо по центру ложбинки — маленький бантик.       Этот чертов, маленький бантик на майке, почему-то застал Уизли врасплох.       — Ты, всё же, подстригся.       Джордж застыл, услышав хриплый голос, словно не похожий на ведьмин вовсе. Всё его желание найти туалет испарилось мгновенно. И молчать тоже было невозможно. Тот уже хотел сделать шаг к двери, но Вандербум вдруг прищурилась, окинула коридор быстрым взглядом — словно проверяя, не следит ли кто-то. Что-то в её лице изменилось: напряжённая собранность, привычная хищная настороженность. И, не сказав ни слова, шагнула к нему ближе.       — Пойдем.       Её шепот был настолько приглушен, что когда ведьма взяла его за край ночной рубашки, Джордж ещё пытался разобрать, что она сказала.       — Что происходит? — только и успел выпалить Уизли, пока его волокли вдоль темного коридора.       — Тише, — шикнула Рейна, сворачивая за угол.       — Что-то случилось? — перевозбуждено прошептал Джордж.       — Ещё тише, — шикнула на грани слышимого Вандербум.       — Почему ты меня игнорируешь? — настолько тише, насколько мог, Уизли недовольно прошептал свой очередной, слишком уж гложущий его вопрос.       — Ещё на полтона тише, — вздохнула Рейна, останавливаясь где-то в конце темного, пыльного коридора, развернувшись.       Отпустив край его рубашки, Вандербум вздохнула. Джордж едва различал её очертания — невысокий силуэт, раскиданные по плечам длинные, до невозможности длинные, волосы, плечи, слегка напряжённые, то ли от надвигающейся опасности, то ли от холодка, что гулял коридором. Он сделал шаг ближе, но тут же почувствовал, как пространство между ними стало почти физически ощутимым: напряжение, холод и лёгкая дрожь в воздухе.       Рейна осторожно провела пальцами по стене, исследуя рельеф в поисках чего-то знакомого. На небольшой полке её пальцы нашли коробочку — спички. Она потрусила ею в руках, проверяя, есть ли что-то внутри, и, наконец, зажгла одну. Пламя едва мерцало, бросая на стены короткие, дрожащие тени. Ведьма поднесла спичку к свече на тумбе, и мягкий свет окрасил её лицо, выхватывая бледные черты, тёмные круги под глазами и усталость, вплетённую в каждый жест.       Джордж не мог отвести взгляда. Сердце стучало быстрее, в груди жгло лёгкое, почти детское беспокойство, смешанное с глупой надеждой — чтобы она сказала ещё хоть слово, обратилась к нему. За ту неделю, что они не виделись после отъезда из Хогвартса, в ней что-то изменилось — едва заметно, но ощутимо, как смещение тона в знакомой мелодии. Казалось, кожа её побледнела ещё больше, а свет изнутри, тот, что он прежде ловил в её взгляде, выцвел, потускнел. Он наклонился ближе, тихо, почти с дрожью в голосе произнеся:       — Что происходит?       Рейна медленно вздохнула, ещё тише отвечая:        — Орден Феникса… в котором состоят твои родители… собрался для борьбы с Тёмным Лордом…       Джордж резким жестом прервал её, пытаясь перенять эту странную способность разговаривать на одном лишь тихом выдохе:       — Ещё раз спрошу — что ты здесь делаешь? И твои… друзья?       Она не колеблясь, спокойно ответила, словно поясняя ребёнку на пальцах, что два плюс два никак не равно пять:       — Мы тоже участники ордена и помогаем им.       — По своей воле? — Джордж смотрел на неё внимательно, в голосе сквозила и насмешка, и разочарование.       — Рэгдоллы — да.       — А ты? — Уизли сделал шаг ближе, его глаза сжались, отражая смесь недовольства и раздражённой любопытности.       Вандербум тихо хмыкнула, ещё один короткий вздох — прекрасно неэмоциональный, только привычная холодная сдержанность. Понять для Джорджа, что, как он и мог предположить, Рейне тут совсем не нравиться находиться, было после этого легко.       И тогда, в этой натянутой тишине, где свет свечи колебался, отбрасывая тени на стены, раздался скрип — чьи-то шаги на этаже. Вандербум резко прильнула к Джорджу, её тело прижалось к его, настолько близко, что дыхание смешалось с его собственным. Рука скользнула к его рту, плотно перекрывая слова. Она задула свечу одним движением — маленькое пламя погасло, оставив лишь густую тьму, в которой каждое их движение стало осязаемым.       И в тот миг, когда темнота сомкнулась над ними, Джордж ощутил, что Рейна — ледяная. Не просто прохладная от неприятного сквозняка, обдающего щиколотки и плечи, нет — под тонкой оболочкой тела текла не кровь, а застывшая ртуть. Он чуть отпрянул, рефлекторно, — не от страха даже, а от неожиданности, — но Вандербум не позволила. Её ладонь всё ещё прижимала его к себе, пальцы, словно стальные, сомкнулись на его запястье, удерживая в этом хрупком, ледяном равновесии.       Джордж чувствовал, как его собственное тело горит в контрасте с её холодом — как пламя, прижатое к льду, и это противоречие сводило с ума. Она, затащив Уизли за тесный угол, прижала его к стене, холодной и шероховатой. Голос её шепотом, едва различимым, прокатился по его уху:        — Молчи.       Джордж замер, ощущая, как кожу на его лице щекочет её близость, как грудь чуть прижимается к его боку, как её волосы почти касаются щёк. Он инстинктивно отдернул подбородок, высвобождаясь от её руки, и спросил тихо, с пробуждением любопытства, которое он до сих пор пытался сдерживать:       — Что за конспирация?       Тела сплелись в пыльном углу коридора. Дыхание стало тяжелее, почти прерывистым — каждый шепот, каждое движение, каждый невидимый в этом мраке взгляд играли свою тягучую, почти болезненную мелодию церковного органа. Джордж ощущал, как напряжение между ними растёт, как от каждого прикосновения, даже случайного, по коже бежит электрический ток.       Рейна едва заметно склонилась к нему, глаза, почти скрытые тенью коридора, и шепот снова прорезали воздух:       — Причина, по которой я тебя избегаю.       Джордж вскинул брови, едва слышно саркастично хмыкнув, ощущая странное тепло по телу — смесь любопытства, раздражения и трепетного ожидания. Всё же, больше непонятного напряжения, что всё возрастало и возрастало, не давая покоя. Конечно, он бесился. Жутко. Полдня она от него шарахается, словно пролетающее сквозь стены приведение, а тут, случайно встретив в ночи в коридоре уводит куда-то, говорит тихо, словно каждое её взаимодействие с ним будет караться смертной казнью, так ещё и этот бантик! Обычный бантик на майке — пошатнувший мировоззрение повзрослевшего паренька.        — Значит, она всё-таки есть.       Рейна вновь шепнула на ухо, чуть прижимаясь ближе:       — Помолчи сейчас.       Но сердце колотилось сильнее, чем от страха — это был странный, острый трепет, смесь вызова и желания понять, наконец. Джордж хотел слов, но ещё сильнее он хотел ощутить, почувствовать, понять, почему Рейна так холодна, и буквально тоже, но при этом так близка.       Уизли, едва сдерживая улыбку, отважно шепнул в ответ, чувствуя, как каждая клетка его тела напряглась, и почти греется от этого странного, наглого смятения:       — Что за причина?       Рейна вновь резко закрыла ему рот ладонью — короткое, почти беззвучное движение. Где-то рядом скрипнула половицa, воздух стал гуще. Джордж замер. Сердце в груди колотилось, пытаясь пробиться через рёбра — слишком громко, слишком предательски. Уизли чувствовал, как её плечо дрожит от напряжения, как ткань её тонкой майки чуть скользит о его рубашку. Пальцы сами собой сцепились на её талии, прижимая ближе.       Боже, её дома вообще кормят?       Он хотел что-то сказать, может, ещё одну язвительную фразу, но не успел — шаги становились всё отчётливее. Уизли почувствовал, как черные волосы щекочут подбородок, как дыхание — короткое, хрипловатое — касается его ключицы. Её ладонь по-прежнему лежала на его губах, а запах кожи — сухой, немного металлический, с едва уловимой горчинкой — заполнил всё вокруг.       Медленно, нарочно неторопливо, Уизли провёл пальцами вдоль её спины — от тонкой талии вверх по выступающему позвоночнику, к лопаткам, к тому месту, где под тканью скрывалась татуировка, смутно виденная раньше. Подушечки пальцев ощутили неровность, грубоватые линии узора — и под ними едва уловимую дрожь.       Шаги. Кашель.       Вслушиваясь в приглушенное женское дыхание около своего уха, Уизли прикрыл глаза. Черт. Это просто невозможно игнорировать, невозможно выкинуть эту близость из головы, ничего с этим не сделав. Уизли с трудом удержался, чтобы не рассмеяться от нервного прилива и абсурдности происходящего.       Кто-то прошёл совсем рядом.       — Почему тут пахнет парафином?.. — пробормотал голос Сириуса, глухой, раздражённый.       И в следующую секунду тишину разрезало протяжное, резкое «мяу!» — белоснежная спасительница со, слишком уж, отличным слухом, решила вмешаться в их судьбу. Голос Сириуса взорвался тихим проклятьем, даже больше испугом, шаги удалились — сперва быстро, потом всё медленнее, пока не растворились в коридоре.       Рейна не шелохнулась. Джордж слушал, как у неё бьётся сердце, и хорошо, что бьётся — быстро, нервно, но не от страха. Совсем не от страха. Ему самому хотелось, чтобы этот момент длился чуть дольше, чем нужно. Когда шаги наконец стихли, Вандербум та-а-ак устало выдохнула, словно родилась заново в этот же миг. Её пальцы медленно разжались, скользнули вниз, оставляя за собой тонкий след прохлады на губах.       Свеча, откликнувшись на легкое движение её пальцев, дрогнула в воздухе и вновь вспыхнула. Неживое пламя качнулось, выхватив из темноты их лица — бледное, сосредоточенное лицо Рейны и упрямое Джорджа. Свет скользнул по её скулам, по линии шеи, по волосам, где теперь прятался легкий, почти неуловимый отблеск меди.       Ведьма нахмурилась — резкий спазм прошёл по её вискам. Она зажмурилась на миг, стиснув зубы.       — Эй. Всё нормально? — шепнул Уизли, чуть поворачиваясь к женскому уху.       Она не ответила. Несмотря на то, что опасность миновала, пространство между ними не вернуло прежней дистанции.       Джордж, глядя прямо в её глаза, шепнул едва слышно:       — Так что за причина?       — Я тебя избегаю, — ответила та тихо, почти касаясь губами его щеки, — потому что иначе орденцы увидят, как ты мне важен. И будут знать, через что можно надавить.       Вандербум отвела глаза, будто только что сказала что-то явно лишнее. Джордж молчал. Несколько секунд — просто дышал, чувствуя, как в груди что-то глухо, болезненно щёлкает.       — Вот так ты к ним относишься? — шепнул он после паузы, не обвиняя.       Рейна глубоко вдохнула, закатывая глаза:       — Вот так я к ним отношусь. Я не хочу, чтобы ты был в это втянут.       Молчание стало вязким, тяжелым. Где-то потрескивал фитиль свечи, отражаясь в карих зрачках. Джордж наконец понял — её туда загнали. В Орден. А насколько насильно — ещё предстоит узнать.        — Ты меня, что, всё лето планировала избегать? — Уизли спросил крайне серьезно, тихо, с нажимом, почти требовательно.       Вандербум, мерзавка, подло не ответила.       Воздух между ними сгустился, стал вязким, горячим, неповоротливым. Джордж чувствовал, как её дыхание сбивается, как её живот едва ощутимо напрягается, касаясь его. Он не сразу понял, что именно изменилось — только ощутил, как её тело застыло, как будто натянутая струна, готовая сорваться. А потом разум на долю секунды прояснился — Уизли твердо ощутил, во что ведьма упирается всё это время.       Он замер, стиснув челюсть, не решаясь пошевелиться. Всё происходящее в какой-то миг потеряло очертания — стало лишь дыханием, биением крови, дрожью. И странно, что ему, уже в третий раз, пусть они уже не лежат на земле, а она это чувствует, не стыдно. Ему даже этого хочется. Немного. Да. Ну, бывает? Но не хотелось тогда, когда Рейна накинулась на него с жадным поцелуем. Наверное, то была совсем другая, более трудная ситуация. Эта, конечно, не лучше.       И ведь Джордж позорно понимал, что завтра, проснувшись, проклянёт себя. Что попытается не смотреть ей в глаза и Рейне даже не нужно будет стараться, чтобы избегать его.       — Чего молчишь? — тихо выдохнул Уизли, касаясь губами её щеки.       Рейна ответила не сразу. Лишь спустя несколько долгих, вязких секунд, шевельнула губами, так близко, что слова, казалось, растворялись в его дыхании:       — Думаю… что с тобой делать.       Он тихо хмыкнул, губы едва дрогнули.       — А чего хочется?       Её взгляд скользнул по его лицу — медленно, тяжело. И вдруг Вандербум выдохнула ответ ему в губы — коротко, стирая последнюю грань между позволенным и тем, что давно хотелось.       — Нельзя делать то, чего хочется.       Уизли почти рассмеялся, но не смог — смех застрял где-то между горлом и сердцем. Он только крепче сомкнул руки на её талии, чувствуя, как тонкая ткань майки с бантиком под его ладонями теплеет. Его пальцы двигались осторожно, проверяя, насколько далеко можно зайти, пока не станет слишком. И что такое, в их понимании, это «слишком»? Вандербум не отстранилась. Только выдохнула — глухо, нервно, не до конца понимая, что происходит.       — Не обращай внимания на то, что происходит в Ордене, огонёк, — выдохнула ведьма, прикрыв глаза. — Займись с братом чем-нибудь другим.       Как она его назвала?       Огонёк?       Джордж ощутил, как сердце дернулось и тут же застыло в груди. Её взгляд скользнул по нему, медленный, тяжёлый, изучающий. Он видел в её глазах то, что обычно скрыто: напряжение, осторожность, интерес, и одновременно благоразумную тревогу. В этот момент Джордж почувствовал, что всё её игнорирование, холодность и отстранённость — тупое притворство, хоть такое и нужное.       — Я долго думала, — продолжила она шёпотом, — что могу противопоставить твоему «дождику».       Джордж почувствовал, как женские руки слегка двинулись, проверяли, как он ответит на её прикосновение, но не смели проникнуть дальше, залезть под рубашку или опуститься ниже. Джордж сжал выпирающие рёбра сильнее, не торопясь, почти осторожно, изучая каждое движение.       — Огонё… — повторила Вандербум.       Уизли не выдержал — их губы встретились, и мир вокруг исчез. Тот лишь успел словить её резкий вздох. Поцелуй был растянутым, сластолюбивым, почти исследовательским: каждое медленное, мягкое движение губ, каждое касание языка, каждый вздох — это была невысказанная, но осязаемая игра, проверка границ и доверия. Он чувствовал, как она реагирует на каждое его движение, как под пальцами дрожат мышцы, как её тело слегка прогибается, поддаваясь.       Но чем дольше длился поцелуй, тем явственнее Джордж понимал — что-то не так. Её губы, сперва податливые, вскоре стали странно медлительными, ленивыми, будто Рейна отвечала не из желания, а из привычки к тому, что должно происходить. Её дыхание сбивалось, но не от страстности — от неуверенности, как будто она на ощупь искала, что считать «правильным».       Когда Уизли попытался углубить поцелуй, Вандербум вдруг чуть отстранилась — плавно, без резкости, — и воздух между ними сразу остыл, будто в комнату, задыхающуюся в летней засухе, впустили зиму. Он почувствовал это телом: ледяное дыхание на щеке, еле уловимое, но болезненное после жара мгновения назад. И всё же, через секунду, ведьма снова потянулась к нему — коротко, сухо, почти изучающе, пробуя себя в этом касании.       Что им двоим от друг друга было нужно? Взгляд, полный, Господи прости, жажды, страшное притяжение, буря эмоций, что захватывает дух? Жадные прикосновения, слияние, что не сравниться ни с чем? Да, всё из этого. Но в то же время, были бы они, Рейна и Джордж, слепы — любили бы слухом, немы — молчанием, и даже если бы подлость настигла их и там, и там — любили бы простым существованием. Даже если про них ещё рано говорить, как про «любовь» — это понятно, что прежде, чем достигнуть её, предстоит переломать множеству недовольным ребра, а там уже и самим себе.       Когда они отстранились, Джордж едва мог вдохнуть. Его глаза искали свинцовый взгляд, и тот встретил улыбку — усталую, почти вымученную.       — Мало, — шепнул Уизли, едва слышно, с едва уловимой нотой вызова.       Вандербум хмыкнула, прижимаясь лицом к юношеской шее.        — Ещё бы, — прошептала та, и тонким, почти игривым движением губ скользнула по его коже, оставляя едва ощутимый след.       Лёгкий шорох ткани, трение её майки о его рубашку, медленный, едва заметный ритм их дыхания не возвращали на землю, а только сильнее запудривали мозги гормонами.       — Завтра будет ещё хуже, — фыркнула Рейна, прижимаясь к нему плотнее, и проводя губами по мочке его уха, мягко шепнула: — Спокойной ночи.       Джордж стоял, оставаясь в том же тесном, тёмном углу, пока Рейна тихо растворялась в полумраке коридора, оставляя после себя лёгкий след аромата свечи, чуть уловимый запах влажных волос.       Он наблюдал за её спиной, за тем, как она уверенно скользит вдоль стен, не торопясь, но с такой лёгкостью, будто её движения были заранее выверены и продуманы — каждая деталь, каждый изгиб, каждое прикосновение. И вдруг он понял, что именно эта, её спокойная, холодная уверенность, смешанная с неожиданной близостью, держит его в плену куда сильнее, чем любые слова или действия, и что реагирует в ней на него и только на него.       Только вот эта её «холодность», даже по отношению к нему, Уизли уж очень напрягает.       Он опустил взгляд, наконец замечая половицы под ногами и ту слабую, выстроившуюся в голове дорожку, что вела к уборной. Джордж глубоко вздохнул, ухмыльнувшись самому себе, понимая, что теперь желание идти туда стало куда более острым — но вовсе не ради того, чтобы справить нужду.

***

      Утро в доме на площади Гриммо стояло серое — июльское солнце не решилось заглянуть за тяжёлые шторы. В воздухе витал запах свежесваренного кофе и жареного хлеба. Матрасы уже были убраны, стол застелен, и каждый занимался чем-то своим: Джинни и Рон переговаривались шёпотом, будто обсуждали государственную тайну, Молли исчезла на кухне, откуда доносился звон кастрюль, Фред и Джордж возились с небольшим, дымящимся изобретением, стараясь не привлекать внимания матери.       Гипнос сидел чуть поодаль, задумчиво склонившись над блокнотом. В солнечном свете, еле-еле пробивающемся через пыльное окно, Джордж наконец разглядел надпись на его шее — «Сломать в случае чрезвычайной ситуации». Уизли усмехнулся. Рэгдолл старший казался Джорджу существом из другого измерения. В нём всё было противоречиво.       С Эребусом было просто: тот раздражал, но по-человечески, с ним можно было поспорить, перекинуться колкостью, посмеяться. А с этим Рэгдоллом — не выйдет. Он был замкнут, неуловим, как будто нарочно избегал логики человеческого общения. Сначала раздражал, потом — настораживал, а теперь вызывал странное, неприятное уважение.       Рейна тем временем спокойно сидела рядом с Сириусом, облокотившись на стол и медленно перелистывая свежий выпуск «Ежедневного пророка». Тонкий пар поднимался над её чашкой кофе, растворяясь в воздухе вместе с едва заметным раздражением на лице. Билл и Артур ушли в гостиную, обсуждая что-то о новой миссии. Не хватало только розоволосой — Никки.       И вдруг на стол с тихим пух запрыгнула белоснежная кошка. Она звонко мяукнула, выгнув хвост, как принцесса, требующая внимания. Фред, сразу узнав знакомую морду, не задумываясь о возможном анимагическом обмане, широко улыбнулся и аккуратно почесал её за ушком, приподнимая на руки.       Гипнос хмуро поднял взор, смерив старшего близнеца Уизли убийственным взглядом, но, не сказав ни слова, вернулся к своим записям. Прочистив горло, он так, словно бросив в пустоту незначительное, произнес:       — Дин Мартин, кстати, умрет в декабре этого года.       Фраза прозвучала так буднично, что сначала никто не понял, к чему она. Рон, с куском хлеба во рту, медленно обернулся, а Джинни, напротив, замерла с чашкой у губ, не сводя настороженного взгляда с надписи на его шее, — словно пыталась понять, шутка ли это, или нет. Джордж оторвался от своего прибора, машинально потушив искрящийся фитиль, а Фред застыл, всё ещё держа кошку на руках.       Сириус нахмурился, опершись локтями о стол, вглядываясь в Рэгдолла долгим, подозрительным взглядом, будто тот напомнил ему кого-то из далёкого, слишком опасного прошлого.       И только Рейна, не меняя позы, допила кофе, тихо поставила чашку и закатила глаза.       А Гипнос не сводил взгляда с кошки. Он ждал.       И дождался.       Белоснежное существо, уютно устроившееся у Фреда на руках, вдруг дернулось — мягкий всполох света, легкий хлопок, и… вместо кошки на руках у близнеца сидела розоволосая девушка в длинной майке, с ошарашенным лицом и сердитым взглядом. Никки, внезапно явившаяся на руках старшего близнеца Уизли, взмахнула руками, слегка того задевая:       — Ну зачем?! Зачем?! Я тебе ещё не простила за Курта Кобейна в прошлом году, пророческая ты сволочь!       — Твою мать!       Фред отшатнулся, инстинктивно выпуская девушку из рук. Никки едва успела обернуться — и, с неожиданной для своей хрупкости ловкостью, приземлилась на ноги. Её босые ступни бесшумно коснулись пола.       — Я тебе мешок, что ты меня так кидаешь?! — тут же разъяренно переключилась на Фреда юная Рэгдолл. — Чё застыл, отвечай, а?!       Но Фред не отвечал. Он стоял, как вкопанный, с широко распахнутыми глазами, будто перед ним только что рассыпалась вся привычная логика мира. Его мозг отчаянно пытался собрать всё воедино — белоснежную кошку, ночевавшую у них в спальне, ту, что лениво терлась о его ногу, вытягивалась на подоконнике, следила за Рейной… и эту девушку, стоящую сейчас перед ним, с человеческим сердцем, человеческим лицом и этим совершенно живым раздражением в голосе.       Он вспомнил, как чесал её за ушком. Как она мурлыкала. Как пару раз засыпала, свернувшись клубком, прямо у него на коленях.        О, Мерлин.       С каждым мгновением пазл складывался, наконец-то, и от этого становилось только хуже.       — Ты?.. — прошептал тот наконец, совершенно растерянно, глядя на Никки, словно надеясь, что она сейчас опровергнет очевидное.       — А ты как думаешь, рыжая бестолочь?! — вспыхнула она, ткнув в Фреда пальцем. — Я тебе столько подсказок давала, но не думала, что это будет так!       Где-то справа тихо захихикала Джинни, Рон захлебнулся чаем, а Сириус, с ленивым интересом приподняв бровь, повернул страницу газеты, не утруждая себя комментариями. Рейна, напротив, застыла с чашкой в руке — взгляд её метнулся от Фреда к Гипносу, потом обратно.       Джордж, всё это время молчавший, вдруг почувствовал, как в голове одна за другой щёлкают тонкие пружины догадок. Белоснежная кошка, мелькнувшая ночью в коридоре — лёгкая, изящная, с чуть дерзким поворотом головы… Никки. Конечно, Никки. Но тогда — кто был вторым, бурым котом, шикнувшим на него?       Карий взгляд медленно скользнул в сторону Гипноса. Да. Теперь всё совпадало.       Рэгдоллы — до единого — анимаги кошачьих, скользящие между мирами с такой же природной мягкостью, с какой коты проходят сквозь щели. И его вчерашние слова — «мы можем пройти незамеченными» — теперь звучали не как поэтическая бравада, а как простое, даже ленивое утверждение факта.       Джордж невольно нахмурился. Но разве так бывает? Чтобы вся семья — и одна форма? Чтобы дар, обычно непредсказуемый, прихотливый, вдруг стал наследственным?       И лишь Гипнос не сводил с Фреда и Никки взгляда. Долго, неподвижно, он наблюдал не комедию, а тщательно срежиссированный финал спектакля, к которому сам же подложил фитиль. А потом — хмыкнул. Раз. Ещё. И тихий, сухой смешок сорвался с его губ, будто из него вырвался воздух, сдерживаемый слишком долго.       Смех рванул из парня неожиданно — лёгкий, нервный, искривлённый, как трещина в стекле. С каждой секундой он становился всё громче, пока не перешёл в судорожный, почти истерический хохот.       — Очень смешно! — возмутилась Никки, фыркнув в сторону смеющегося пророка. — Ты мне всё испортил! Всё!       Но Гипнос только продолжал смеяться, сгибаясь пополам, хватаясь за живот, едва переводя дыхание. Хохот был неподдельным, каким-то неправдоподобно живым — тем, чего от него никто никогда не слышал. Казалось, с него наконец слетела броня вечного безразличия, и под ней хлынуло нечто совершенно безумное.       Внезапно к смеху Гипноса, взрывающемуся в тишине комнаты, присоединился другой — глухой, сдержанный, но заразительный. Джордж обернулся: Сириус, склонившись ближе к Рейне, едва прикрывал рот ладонью. Вандербум что-то шептала ему на ухо — тихо, едва касаясь дыханием его щеки, и на лице Блэка появилась улыбка. Глаза его, насмешливо прищуренные, скользнули по Фреду и Никки, оценивая их как удавшийся фарс.       Гипнос между тем всё не мог остановиться. Его плечи вздрагивали, глаза блестели, губы судорожно растягивались в ухмылке.       — Самосбывающиеся… — выдохнул он, едва удерживая дыхание. — Самосбывающиеся пророчества — это лучшее, что…       — Да заткнись ты наконец! — вспыхнула Никки, швырнув в его сторону салфетку.       Она фыркнула, развернулась и исчезла в гостиной, где послышался глухой стук — кажется, что-то задела локтем. Через несколько секунд вернулась, держа в руках свою сумку, и, театрально откинув волосы с плеч, уселась за свободный стул.       Фред всё это время стоял, как громом поражённый, всё ещё переваривая.       — Чего ты встал? Сядь! — резко бросила Никки, даже не поднимая глаз.       Фред моргнул, на мгновение потеряв дар речи. Тон её был такой, словно вина за весь этот хаос почему-то легла именно на него. Старший близнец Уизли выгнул бровь, пытаясь осознать, за что именно сейчас его отчитали, но, решив, пока что, не усугублять ситуацию, сел.       — Почему нельзя было сразу сказать, что ты анимаг? — хмыкнул Фред, глядя на неё испытующе.       Никки коротко фыркнула, вытаскивая из сумки расчёску:        — А я не анимаг.       Она расчесала волосы, потом, будто назло, начала неторопливо наводить порядок на лице — вынула из косметички пудру, зеркало, мазнула губы блеском. Каждый её жест был подчеркнуто спокойным, даже студёным, будто юная Рэгдолл собиралась на крайней степени важности дипломатический приём.       Гипнос, наконец отсмеявшись, только утер слезу, всё ещё с ухмылкой наблюдая за сестрой. Сириус вернулся к газете, но угол его рта всё ещё дрожал. Рон и Джинни сидели молча, не решаясь вмешаться.       — У нас скоро будет собрание Ордена? — небрежно спросила Никки, обводя взглядом стол, словно между делом. — У меня ещё сегодня встреча.       Джордж, наблюдая за всем этим со стороны, вдруг поймал себя на мысли, что ему страшно нравится эта непредсказуемая смесь хаоса, раздражения и искры жизни, которая вдруг вспыхнула в доме, ставшем для всех приютом мрака и могильного дуновения.       — Через часа три, — лениво отозвался Гипнос, вытягиваясь на стуле и с хрустом разминая пальцы.        — Надеюсь, не с Ноа? — устало вздохнула Вандербум, спрашивая невзначай, но в её интонации проскользнула тень раздражения.       Никки дёрнулась, будто от внезапной холодной капли на шее. Её плечи напряглись, ресницы дрогнули.       — Нет, — коротко ответила она, слишком поспешно, чтобы это звучало равнодушно. — С ним было покончено ещё вчера. Но у меня ещё остался Мартин.       Имя прозвучало как неосторожно сорвавшийся спусковой крючок. На этот раз передёрнуло уже Рейну. Она шумно выдохнула через нос, глухо фыркнув, будто подавляя возмущение, не достойное высказывания вслух.       Никки, наклоняясь к зеркальцу и аккуратно прокрашивая ресницы, даже не удосужилась скрыть усмешку.        — Что такое? — протянула Рэгдолл издевательским, почти певучим тоном. — Подавилась? По спинке постучать?       — Нет, — отрезала Рейна, едва сдерживая раздражение.       — Тогда помалкивай, — лениво бросила Никки, щёлкнув тушью и продолжая своё неторопливое преображение.       Джордж, сидевший чуть поодаль, не мог отвести взгляд. Вся эта странная семейная химия — жгучая, насмешливая, полная скрытых уколов и непроизнесенных обид — казалась ему почти гипнотической. В каждой реплике звучало нечто неразгаданное, давнее, что тянулось между ними как тонкая, но прочная нить.       Он уже хотел было вмешаться — сказать что-то примиряющее, но вдруг заметил, что с Фредом происходит нечто странное. Брат больше не выглядел ни растерянным, ни обиженным. Напротив, он успокоился, замедлил все движения, словно растворился в воздухе. Лицо — безмятежное, но глаза прищурены, внимательные, чуть настороженные. Он слушал. Следил. И, главное, не сводил взгляда с Никки.       В этом взгляде не было больше удивления — только тихая, выжидательная хитрость.       Бой, но не на жизнь, а на смерть.       Гипнос, уловив перемену в атмосфере, негромко поджал губы, закрыл блокнот и аккуратно отложил перо в сторону.        — Не знаю, — Рэгдолл пожал плечами. — Мне больше нравился Джошуа.       — Он рыжий! — выпалила Никки с возмущением, будто это, действительно, объясняло всё.       За столом воцарилась мёртвая тишина. Фред и Джордж обменялись непонимающими взглядами, а Молли, появившаяся на пороге с подносом, застыла, не поняв, о чём речь, и пошла дальше, напевая себе под нос. Даже Рон с Джинни хмуро переглянулись от такого заявления.       Рейна, медленно отставив чашку, выгнула бровь:       — И в чём, собственно, проблема?       — Зачем мне двое рыжих парней? — отозвалась Никки с показной небрежностью, закатывая глаза.       — А кто второй? — вздохнула Вандербум, пока в глазах промелькнула тревога.       Повисло многозначительное молчание.       Даже Гипнос перестал постукивать пальцами по столу. Его взгляд — внимательный, выжидающий — скользнул к сестре, потом к Рейне. Она встретила его, напряжённо, настороженно, вздернув бровь.       Рэгдолл старший вдруг коротко фыркнул, словно сбрасывая с плеч излишнюю серьёзность момента:       — Ладно, — протянул он, небрежно опуская взгляд на блокнот. — Его хотя бы не ждёт судьба Итана. Помнишь, что ты с ним сделала?       Никки на мгновение застыла с помадой в руке, словно пытаясь вспомнить. Потом медленно, очень медленно, на лице её расцвела улыбка — такая, что заставила воздух вокруг натянуться, как перед ударом грома.       — Помню-ю-ю, — протянула она певуче, с почти детской сладостью, но в этой сладости слышалось что-то звериное, опасное.       Фред, до того молчаливый, неосознанно задержал взгляд на её губах, наполовину накрашенных, блестящих, и почему-то не смог сразу отвести глаз. Казалось, она нарочно смаковала каждое движение.       Гипнос хмыкнул, облокачиваясь на стол:       — Она превратила бедняжку в золотую рыбку, — произнёс тот сухо, — и пустила по сточным трубам Ильверморни.       — Кла-а-а-асс… — выдохнула Никки с мечтательной ноткой, откинувшись на спинку стула. — Нечего было с той девкой шашни крутить за моей спиной.       — Ага, — усмехнулся Гипнос, бросив на неё косой взгляд, — а вылавливать его потом было ещё увлекательнее. Не ты же этим занималась.       — Ильверморни? — переспросил Джордж, слегка растерянно.       Гипнос кивнул:        — Мы там учились.       Уизли откинулся назад, едва заметно нахмурившись. Что ж… теперь многое начинало становиться понятным и одновременно ещё более далеким. А ещё — та лёгкость, с которой Никки говорила о превращениях и расправах. Джорджа это даже не пугало — скорее, ошеломляло. Он безуспешно пытался представить, сколько у неё было этих… «жертв».       Но если Джордж свои мысли благоразумно держал при себе, то Фред, как всегда, нет. Он слегка подался вперёд, и голос прозвучал ровно, почти благочестиво:       — Так много имён, — произнёс Фред с мягкой насмешкой. — Это всё за один год?       Никки замерла, медленно опустив помаду. Перевела взгляд на Фреда. Её глаза сузились, а прищур стал опасным — в нём блеснула хищная злоба.       — Нет, — произнесла она ровно, с безупречной дикцией, почти вкрадчиво. — За последние четыре.       Фред склонил голову набок, губы растянулись в медленной, нехорошей улыбке.       — М-м…        — М-м, — передразнила она его, приподняв подбородок.       И в этом обмене — коротком, беззвучно-взрывоопасном — всё сказалось само собой: точно не на жизнь, а насмерть. Где-то между усмешкой и угрозой, между притяжением и раздражением, между одним рыжим и одной недо-кошкой, которая явно не собиралась сдаваться, разгорелась сейчас настоящая война.       Рейна тем временем чуть отвернулась, сдерживая раздражённый вздох — то ли от самой сцены, то ли от того, как быстро всё превращалось в ребячество.       — Не анимаг? — для всех крайне внезапно активизировался Блэк, до этого тихо размышляя себе под нос. То, что юная Рэгдолл назвала себя никак не анимагом, пролетело мимо ушей всех присутствующих ещё добрых семь минут назад, но, видимо, не для Сириуса.       И Никки, до этого занятая игрой на раздражение с Фредом, мгновенно помрачнела — видимо, Сириус неосознанно задел что-то крайне важное, тревожащее девичью душу.       — Ты… элурантроп?       Розоволосая с лёгким раздражением поджала губы — в горле у неё застряла горькая правда, которую не хотелось проглатывать. Янтарный взгляд уперся в поверхность деревянного стола, и вздохнув, та всё же коротко, твёрдо кивнула.       Близнецы, сидевшие напротив, обменялись быстрым, растерянным взглядом. Название этой редкой разновидности оборотней — кошачьих, не волчьих, — они помнили разве что по строчкам из старого учебника по Защите. Джордж боковым зрением уловил, как застыли двое напротив — Рейна и Гипнос. В их взглядах не было ни удивления, ни любопытства — лишь резкое, колючее раздражение. Оба, почти синхронно, чуть прищурились, направляя невысказанное в сторону Блэка.       — Кто-то идёт, — вдруг прервала напряжение Никки, быстро и резко сменяя направление темы, словно предчувствуя, что она окажется куда более интереснее.       И правда: из коридора донёсся приближающийся гул шагов. Сначала в дверях показался Артур — оживлённый, переговариваясь с кем-то, казалось бы, неизвестным, а потом вслед за ним вошёл никто иной, как Римус Люпин.       Рон вскинулся, расплываясь в радостной улыбке:       — Профессор Люпин! То есть… просто Люпин! Вы тоже здесь!       Мужчина в ответ мягко улыбнулся, взглядом окидывая всю компанию. Приветствие его было вежливым, почти домашним — ласковым в своей простоте и добродушности. Да и выглядел бывший профессор Хогвартса скверно — потрёпанный вид свитера, одетого в тридцатиградусную жару, особого доверия не вызывал, — жалость скорее.       — Доброе утро всем, — произнёс Люпин, легко окидывая собравшихся в столовой взглядом. — Мисс Вандербум, рад вас видеть.       Зря.       Младшему близнецу Уизли казалось, что он видел Рейну любой и знает наизусть каждый её взгляд. Но Джордж никогда, за все свои семнадцать лет, не думал, что ему когда-то повстречается настолько полный злобы, свинцовый взгляд. Один взор зрачков Вандербум тотчас проделал в Люпине множество дыр, и это были уколы — чистой, осязаемой ненависти. Казалось, что лишь одно присутствие Римуса и его обращение к ней, вызвали у ведьмы физическую боль.       Ножки стула протяжно скрипнули по полу.        — Прошу прощения, — коротко бросила ведьма, скривившись, и, не глядя ни на кого, бесшумно покинула столовую.       Дверь за ней закрылась, оставив после себя ощутимый вакуум. Джордж, нахмурившись, задумчиво хмыкнул себе под нос, наблюдая за тем, как выражение лица Люпина меняется, как Сириус неприятно оголяет зубы, говоря что-то по типу: «Можно было и привыкнуть», и как Рэгдоллы потупили янтарные взгляды в поверхность стола. Что же, видимо Уизли не единственный, кого Вандербум упорно игнорирует.       И пусть Рейна говорила с ним об этом всего лишь пару несчастных раз, догадаться, почему эта участь постигла Люпина, было не сложно — противное слово на букву «О».       И придя к незамысловатому умозаключению, пробыв в этих стенах всего лишь день, Уизли хоть и понимает, что Орден Феникса был собран с благой целью — защитить магический мир, но для Рейны, всё это место и все эти люди — клетка. А он — её часть.       И оборотня приставили, видимо, чтобы Вандербум не забывала, что за чудовище много лет назад расправилось с её родными. Внезапно, следующей своей мысли Джордж ужаснулся: или, чтобы показать, что все чудовища — равны с остальными волшебниками. И в этой ситуации — Рейна никак не выступала волшебницей.