Глава 28, в которой за раскрытием чудовища со стороны наблюдает Психопомп.

«Зевс в горах гремит-грохочет,

Посмотреть на всех он хочет.

Гера в небе громко злится —

С кем-то Зевс пошёл резвиться!

Афродита машет шалью —

Кто влюбился — тем печалью.

Аполлон играет в лиру,

Солнце катит прямо к миру.

Дионис танцует в лозах,

Все смеются, гинут в грёзах.

А Гермес крылатый, ловкий,

Шлёт письмишки в путь неловкий.

С чьим-то сном бежит на спор —

Бог ветров, дорог и ссор!»

      Сжимая в ладони выпавшую из неведомой ему старинной книги открытку, Джордж с удивлением всё перечитывал и перечитывал странную, детскую считалочку. И было ему на душе от этого крайне неспокойно. И от того, что книга упала ему прямо на голову, пока он, по маминому заданию, вытирал пыль в гостиной, и от того, что не думал, что кого-то в роду Блэков могли интересовать такие детские забавы, связанные с героями древнегреческих эпосов. Странная она была, эта открытка с непонятным крылатым посохом на обратной стороне — точно уж лежала не на своем месте и выпала не тому. И ладно, если бы Уизли со смешком вложил картонку в книгу и поставил на место — он, вообще-то, так и сделал.       Но открытка с книгой упали и во второй раз, только младшему близнецу Уизли стоило отвернуться.       Джордж, не промах, поднял и поставил в третий раз, подозрительно сощурившись и пригрозив фолианту, мол, «я за тобой слежу». Да и фолиант тоже был не промах — всё равно упал, раскрывшись, выпустив открытку в недалекое путешествие полом. Уизли чертыхнулся себе под нос, недовольно хмурясь — дурацкая открытка в проклятом старом доме. Мало того, что его вместе с братом запрягли драить гостиную, задыхаясь под огромным слоем пыли, лишая возможности подслушать, о чём же разговаривают «взрослые», пока дожидаются оставшихся членов Ордена, так теперь и эта навязчивая картонка! Чья-то злая шутка, раздражающая скорее, не веселящая. Это точно не был Фред — тот по голову утоп в паутине, борясь с её обитателями один на один.       Размышления Джорджа оборвались — в коридоре поднялся шум. Множество голосов, наслаиваясь друг на друга, сплетались в странную, тревожную какофонию. Фред, утирая с лица пыль и обрывки паутины, метнул брату быстрый взгляд. Джордж, без слов, так же молча ответил — того созерцания хватило, чтобы всё стало ясно. Пара шагов, синхронных и осторожных, и они уже у двери.       Перед тем, как выйти, Джордж сунул злосчастную открытку обратно в книгу, захлопнул её с лёгким раздражением и аккуратно, как будто испытывая судьбу, водрузил на прежнее место. Фолиант смирно остался стоять — ни звука, ни шороха. И это внезапное послушание было даже хуже прежних проделок: теперь книга словно ждала, наблюдая в ответ.       Стоило близнецам едва высунуться за дверной косяк, как на них накатила волна гомона — плотного, насыщенного. Множество фигур, знакомых и нет, словно сплелись в один узел: тут были и родители — мама с непоколебимым выражением лица, отец, хлопающий кого-то по плечу, Билл, с кем-то переговаривающийся, чуть сбоку — Сириус, резковатый, рядом с ним — Люпин. Тонкс помахала кому-то рукой, подмигнув ярко. И — Грозный Глаз Грюм, постукивающий деревянной ногой, оглядывающий каждого присутствующего с дельной точностью.       Взгляд Джорджа зацепился за того, кого он увидеть точно не ожидал: Снейп. Мрачный, как проливной дождь над шотландскими торфяниками, прижимисто стоявший рядом с МакГонаггал. Обоих бы и в Хогвартсе сложно представить рядом, а уж здесь…       Никки с Гипносом сидели чуть поодаль, заинтересованно пожирая новые лица одинаково золотистыми глазами. Рядом с ними, тупо глядя в потолок, стояла Рейна. И коридор был забит волшебниками, имён которых близнецы даже не знали — кто-то в длинном плаще цвета полынной пыли, кто-то с лицом, скрытым капюшоном, у кого-то была министерская выправка, а у кого-то, наоборот, хитрый прищур. Пахло палёной травой, старой бумагой, мылом, зельями — Орден оказался резко различимый даже по запаху. Близнецы прищурились, считая: раз, два, три… семь, восемь… одиннадцать, двенадцать… пятнадцать. Пятнадцать человек! А, нет, стоп, ещё Никки, Гипнос и Рейна — восемнадцать.       Кажется, ещё чуть-чуть и поместье Блэков лопнет.       На лестничном пролёте, перегнувшись через перила, уже высунулась Джинни, да и Рон следовал за ней — шаг в шаг, чуть встревоженный, видимо, тоже уставший драить свою будущую комнату.       И вот — достаточно одного неловкого локтя. Кто-то из орденцев зацепил хрупкий, скрипучий, стоящий на трёх ножках столик. Он рухнул на бок с сухим треском — и в ту же секунду дом взорвался визгом.       — ВЫ, ЖАЛКИЕ ВЫРОДКИ! — разнёсся пронзительный, ломкий, бьющий по ушам женский крик. — КАК ВЫ ТОЛЬКО ПОСМЕЛИ ОСКВЕРНИТЬ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ ФАМИЛЬНОЕ ПОМЕСТЬЕ БЛЭКОВ, ПРЕДАТЕЛИ!       Все присутствующие вздрогнули. Фред отпрыгнул, нахмурившись, пока Джордж рефлекторно прикрыл уши.       Сириус вскинул голову и уже через секунду рванул в коридор так стремительно, что словно саму душу его выдернули из тела, упрямо потянув к источнику истошного крика. Люпин поспешил следом.       Тонкс только пожала плечами, скривив ухмылку:       — Бабуля. Не обращайте внимания.       Только Гипнос, кажется, тихо захохотал. Для всех остальных «не обращать внимания» было сложно, потому что крик разрастался, цепляясь за стены, возвращаясь эхом, становясь в десять раз громче от собственного отражения:       — Мерзавцы! Отребье! Порождение порока и грязи! Полукровки, мутанты, убожества! ВОН ОТСЮДА! КАК СМЕЕТЕ ОСКВЕРНЯТЬ ДОМ МОИХ ПРЕДКОВ!!!       Портретное полотно содрогалось, словно «Бабуля» Блэк на нём вот-вот прорвёт раму и набросится на всех, и косточки не оставив. Рэгдолл старший вновь захохотал, ткнув Вандербум локтем в бок, и одними губами, но четко, так, чтобы близнецы смогли без трудностей разобрать, прошептал:       — На тебя похожа.       Портьеры со звоном схлопнулись — пасть ещё одного чудовища закрылась, и мгновенно в коридоре стало ощутимо тише — воздух всё ещё дрожал от отголосков истерического визга. Сириус и Римус одновременно выдохнули, да так синхронно, будто проделывали это последние двадцать лет одним дыханием.       — Тише, — бросил Блэк через плечо, убирая со лба прядь тёмных волос. — Эта женщина своими визгами только отвлекать будет.       И точно в этот момент из-за угла пронёсся Кричер — скрючившийся, бурый, как сухая корка хлеба, с выражением рвущейся наружу благоговейности. Домовой эльф, подпрыгивая на ходу, метнулся прямиком к задернутым портьерам, взмахивая худыми ручонками, и шептал что-то между делом — похоже, извинялся перед своей дражайшей госпожой за присутствие мерзких гостей в её доме.       Сириус закатил глаза так, будто его сознание попыталось сбежать из головы:       — Какая неразделенная любовь, — пробурчал Блэк с таким презрением, что воздух вокруг него потемнел от сквозящего сарказма.       — Но почему вы просто не снимете портрет? — неуверенно осведомился один из волшебников, слегка заминаясь под тяжестью взглядов. Кажется, звали его Стерджис Подмор. — Или хотя бы снимете… э-э… временно?       Сириус вскинул бровь, и медленно, с наигранным терпением повернулся к спрашивающему:       — Я бы с удовольствием, — хрипло, почти весело сообщил он. — Но мои дорогие предки особо гордились безумно оригинальным заклинанием вечного приклеивания. Прямо семейное хобби.       Он постучал по портьерам костяшками пальцев.       — Так что портрет останется здесь до конца времён. Хоть тресни.       Высокий мужчина в фиолетовой мантии — незнакомый, с крайне руководящей, прямо-таки министерской осанкой, — сделал шаг вперёд. Его голос был тихим, но сразу прорезал пространство, заставив толпу чуть накрениться в его сторону.       — Думаю, можем приступать.       Легкое движение руки, и восемнадцать человек, что заполняли столовую, как разношерстная армия — потянулись следом. Смешение шагов, плащей, различных запахов, волшебных посохов, резких профилей и приглушенных фраз медленно уползало вглубь дома. Близнецы Уизли переглянулись: Фред — с типичной веселой полуухмылкой, Джордж — с напряжённым, настороженным выражением, никак не отпускающим сцену, что он видел минутами раньше.       Вандербум стояла чуть в стороне, особо не шевелясь, не глядя ни на кого. Она ждала, пока толпа пройдёт — угрюмо, переглядываясь с Никки и Гипносом. Рядом с ней остановился Сириус. Блэк кинул быстрый, оценивающий взгляд — сперва на неё, затем на Гипноса, что стоял шагах в шести, лениво облокотившись о косяк. Уголки рта Блэка едва заметно дёрнулись.       — Действительно похожа, — пробормотал он, показывая, что всё слышал, или, как минимум, видел, из-за чего так хохотал Рэгдолл, прочитав по губам.       Сделав короткую паузу, и, как хищник, Сириус заинтересованно сощурился:       — Блэков в роду не было?       Он спросил почти насмешливо, практически невинно, но за этим вопросом скрывалась целая яма подозрений, догадок и чистого блэковского нахальства.       Рейна даже не повела бровью.       Она посмотрела поверх него, — на Люпина, остановившегося за его плечом. И только после этого, никак не отреагировав на реплику Сириуса, развернулась и легко, бесшумно пошла вперёд, растворяясь в уходящем потоке орденцев.       — Ага, — хмыкнул Сириус ей вслед. — Уж слишком.       Люпин тихо усмехнулся, ободрительно похлопав Блэка по плечу:       — Ничего, всё хорошо.       За поворотом длинные, уже не совсем черные волосы Рейны мелькнули последний раз — и исчезли.       Два рыжих песца, они же близнецы Уизли, затаившиеся у щели, — следили за тем, как один за другим исчезают в коридоре силуэты волшебников, приглушённые голоса, обрывки фраз, ряды плащей. Толпа таяла, и Джордж с Фредом чуть подались вперёд, надеясь, что им удастся хотя бы краем уха уловить что-то интересное.       — Даже не думайте.       Молли возникла перед ними внезапно — её из воздуха вылепило само негодование.       — Наверх, живо. Начнёте уборку в вашей новой комнате — и как следует!       — О-о-о! — протянул Фред, разводя руками. — Это нечестно.       — Мы тоже хотим знать, что происходит, — добавил Джордж, чуть смелее.       Молли резко сузила глаза — и всё, весь прежний пыл мгновенно сдуло:       — Я сказала наверх, молодые люди. И чтобы комната блестела, проверю, уж поверьте.       С этими словами она подхватила их взглядом, словно провинившихся котенков за шкирки, и недвусмысленно потащила вверх по лестнице. Близнецы ворчали, оборачивались, пытались притормаживать — без толку.       Двери кабинета захлопнулись где-то внизу, и коридор поглотил остатки звуков.

***

      Собрание тянулось уже добрых двадцать минут, и воздух в тесном кабинете всё густел и густел. За полукруглым столом говорили вполголоса: усталые, натянутые, обрывистые фразы, обрывки новостей, имён, которые в последние месяцы хотелось бы произносить реже.       Рейна сидела подальше от некого стола переговоров и поближе к холодной стене с пошарпанными обоями. Тут, в замкнутом пространстве, среди взрослых волшебников с их тайнами, уставшими лицами и невыговоренными страхами, ведьма ощущала себя не просто чужой — ненужной деталью в сложном механизме, которая вот-вот сломает всё устройство своей неуместностью. Так ли это было на самом деле? По большей части у Вандербум просто ужасно болела голова — давно нужно было осознать, что какофонию из голосов та не выносит. И не слушает их. Ей дела не было до того, как там обстоят дела в Азкабане, только если её не собирались туда запихнуть — с каждым днем Рейна всё чаще думала о том, что нужно было соглашаться на тюрьму.       Что-то ей подсказывало, что там было бы не так паршиво, как здесь.       Когда дверь наконец отворилась, все разговоры оборвались сами собой — вошел тот, кого все так долго ждали, и кого сама Вандербум хотела видеть меньше всего — Альбус Дамблдор. Медленно, с тем мягким величием, которое никогда не выглядело на нём вымученным, в длинной дорожной мантии, волшебник прошел вперед, легко всем улыбнувшись.       — Добрый вечер.       Он остановился в центре полукруга, позволяя тишине крепнуть. Взгляды, один за другим, обращались к нему. Даже Грюм прекратил своё характерное позвякивание, а Сириус незаметно выпрямился, отбросив ленивую позу.       — Мы собрались здесь, — начал Дамблдор, — как и всегда, ради одной цели: защиты. Ради наших учеников, наших близких, ради магического мира, который вновь оказался под угрозой. Ибо Волан-де-Морт действительно вернулся. И тень его угрозы, увы, растёт быстрее, чем хотелось бы.       Слова эти, хоть и знакомые каждому в комнате, всё равно пронзили воздух новыми иглами тревоги. Рейна бессознательно сжала пальцы в кулак — так сильно, что ногти впились в ладонь.       Если бы она прихлопнула Крауча тогда в лесу, то не сидела бы тут сейчас. Не изгибалась ситуативно, как змеюка, стараясь никого не задевать, не показывать свою неприязнь к окружающим. Ей бы не пришлось сидеть бы в этой клетке, на этом коротком директорском поводке, не пришлось бы быть должницей и жертвой обстоятельств. Да, пусть она и приняла решение больше не убегать от ответственности, но если Рейне хватило бы сил тогда ещё раза два ударить Пожирателя булыжником по голове, не нужно было бы в принципе брать на себя эту ответственность.       Дамблдор замолчал, а затем слегка повернул голову, и его взгляд — ясный, проницательный — лёг прямо на Рейну.       — Однако, — продолжил он негромко, — сегодняшнее собрание посвящено кое-кому другому.       Несколько человек едва заметно обернулись, а Вандербум устало вздохнула, ясно понимая, что её сейчас ждет — медленное утопление в ледяной воде. Где-то в глубине, под слоями оцепенения, бушевал ужас, но до сознания доходили лишь его приглушенные отголоски. Каждое сердцебиение отдавалось тяжелым, тупым гулом, отсчитывая последние мгновения тишины, последние секунды той жизни, которую она так тщательно выстраивала, как хрупкую паутину притворства.       Им нужно рассказать. Конечно, нужно — в Ордене Феникса ни у кого нет от друг друга секретов, все преследуют благую цель и желают достичь её всеми возможными гуманными способами. Заставить Вандербум раскрыть свою личность и выложить себя по кусочкам на блюдечко возможностей — тоже довольно гуманно, ха-ха.       — Немногие из вас, — Дамблдор чуть опустил голову и заговорил вновь, — в курсе того, кем на самом деле является одна из наших новых участниц и что собой представляет. Но я бы хотел, чтобы об этом были осведомлены все.       Он сделал небольшую паузу, и Вандербум почувствовала, что тишина вокруг натягивается, как тугая кожа барабана. И вот сейчас будет — бам. Бам, бам, БАМ. Эту кожу предстояло разорвать собственными руками. Добровольность этого акта была самой чудовищной ложью. Не было выбора, был только жуткий, неумолимый склон, по которому ведьма всё катилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Это неизбежное жалило током, сковывало грудь стальными обручами. Словно внутри нее росло чужое, холодное и тяжелое существо, которое сейчас должно было родиться в мир через её горло, разрывая плоть её старой сущности.       — Мисс Вандербум… — Дамблдор задержал на ней взгляд, спокойный, но такой пристальный, что ненароком ведьме захотелось сейчас слиться со стеной воедино. — Является не совсем обычной ведьмой. Она родилась в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, в свете тройной луны.       Ну вот и всё.       Внутри Рейны это «всё» начинало закипать. Это было нечто тяжелое и раскаленное, поднимающееся из самой глубины, из тех пластов, где столетиями спала холодная ярость. Это был гнев. Густой, как расплавленный металл, заполняющий каждую вену, каждый нерв.       Он горел презрением — в первую очередь к самой себе. Какой дурой нужно было быть, чтобы позволить? Позволить себе расслабиться, поверить в этот жалкий маскарад, вкрасться в доверие к этим людям, к их миру хрупких, сиюминутных проблем. Эта слабость, эта минутная сентиментальность теперь требовала расплаты. И платить приходилось самой сутью своего бытия. Ярость клокотала при мысли, что ее, проспавшую бури и, как минимум, несколько волшебных войн, теперь приперли к стене и заставляют вывернуть душу наизнанку по чьей-то указке.       Комната ответила мгновенно. Шорох — живой, дрожащий — прокатился по рядам, у кого-то с губ сорвался тихий, нервный вдох, кто-то уронил перо, и оно ударилось о дерево резким щелчком. Даже Грюм, которому, казалось, больше нечему удивляться, резко дёрнул головой, прожигая Рейну своим магическим глазом.       Но сильнее всех застыла Молли.       Её руки, так уверенно сложенные перед собой, окаменели. Взгляд блуждал по пергаментам, людям, Дамблдору, а затем медленно, болезненно медленно повернулся к Рейне. И в тёплых, всегда немного встревоженных глазах проступили сразу и ужас, и неверие, и тихий, отчаянный вопрос — сути которого Вандербум поймет ещё не скоро.       Дамблдор продолжил, будто не замечая нарастающей волны тревоги:       — Наша мисс Вандербум является Хранительницей Древней магии. Силы не полностью изученной, но крайне редкой, практичной… и в определённых обстоятельствах — бесценной для нашей борьбы.       Слова о Древней магии ударили по комнате ещё сильнее, чем дата рождения — ох, какая неожиданность. Воздух стал плотнее, тяжелее: в нём зазмеились приглушённые возгласы, недовольные шепоты, короткие, рваные фразы — каждый вторил тревоге соседа, и общий гул начал набирать обороты. Несколько членов Ордена неодобрительно качнули головами, а кто-то даже вполголоса выругался. На этом фоне особенно выделялась спокойная, настороженная тишина двух мужчин с ровно противоположного края стола: Сириус приподнял бровь — скорее с азартом, чем страхом — а Люпин, сидевший чуть поодаль, бросил ему короткий, внимательный взгляд. Их реакция была странным контрапунктом общему смятению — ровным, почти хищным любопытством.       И тогда раздался низкий, серьёзный голос Кингсли:       — Прошу прощения, — мужчина чуть наклонился вперёд, глядя на Дамблдора поверх сложенных пальцев. — Та самая Рейна Вандербум?       — Что значит «та самая»? — повернулся к нему Билл Уизли.       Кингсли ответил не сразу. Молчание, возникшее после вопроса старшего сына семейства Уизли, не было оглушительным — наоборот, оно стало тонким, натянутым, а надоедливые шорохи стихли. Волшебники, ещё секунду назад перешёптывавшиеся, притихли — от почти жадного любопытства. Взгляды метались между Кингсли, Дамблдором и Рейной — настороженные, цепкие, недоверчивые, но не обвиняющие. Пока.       — Судя по данным, — произнёс Кингсли наконец, низко и отчётливо, — что удалось поднять в архиве Аврората, некая Рейна Вандербум фигурировала как могущественная тёмная волшебница. Согласно отчётам, она нанесла серьёзный ущерб древнему ведьминому ковену, считавшемуся культурным достоянием ещё до начала нашего века. К тому же… — он перевёл взгляд на Рейну, скорее оценивающий, — на её счету, как минимум, восемь жертв. Имеются данные о длительном избегании ответственности и попытках воспрепятствовать действиям Министерства магии.       Тяжелый вздох Вандербум расколол пространство на несколько острых частей. Рейна почти услышала, как внутри что-то лениво щёлкнуло: механизм, который она много лет пыталась держать на замке, пошёл в ход. Следствия предсказуемы: обвинения, страх, отвращение — всё как по учебнику человеческой натуры и праведной морали.       Ведьма чувствовала, как под кожей шевелятся древние тени, протестуя против этого насильственного вывода на свет. Гнев был щитом и единственной правдой в этом лицемерном цирке. Он выжигал все остальное — и стыд, и сожаление, оставляя лишь чистое, обжигающее пламя ненависти ко всему: к ним, к их миру, и больше всего — к себе за ту роковую минуту слабости, что привела ее на этот эшафот.       Позорище.       Чья-то невидимая рука разом сорвала со всех притихших маски вежливости. Несколько человек резко обернулись, лица заострились, взгляды сузились — не кричащая ярость, кою излучала сейчас сама Вандербум, нет, — настороженная, колючая неприязнь, почти осязаемая. Рейна ощутила эти взгляды всем телом — раскалённые иглы, вонзающиеся под кожу, но не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул. Та лишь втупилась свинцовым взглядом в поверхность стола, позволяя миру вокруг себя кипеть и шипеть, варить её заживо.       Дамблдор поднял руку, пытаясь успокоить волну:       — Это так, но…       — Тридцать четыре.       Гипнос тихо и недовольно фыркнул, скосив недовольный взгляд в сторону ведьмы, что решила подать голос именно сейчас и закопать себя ещё глубже.       С другой же стороны, Вандербум никогда и не клялась Альбусу в слепой верности и не собиралась ему помогать. Пусть она и жертва обстоятельств, что не позволяют ей встать, послать всех на хер и уйти, но никто и не говорил, что она будет послушно кивать и со всем соглашаться. Раз он решил представить её всем, с ходу раскрыв её личность и тайну, то пусть и сам разбирается со своим решением и осуждением со стороны большинства.       — Не восемь, — повторила Вандербум ровнее. — Тридцать четыре.       Что же, если сегодня в этом не тесном кругу вечер правды — то и правду нужно излагать всю. Пусть Дамблдор сам расхлебывает.       Дамблдор же медленно выдохнул с долей обреченного отчаянья и заговорил вновь — мягко, почти успокаивающе:       — Если бы мисс Вандербум сейчас представляла какую-либо опасность для окружающих, — произнёс он подчёркнуто ровно, — то, уверяю вас, она бы не сидела здесь. Я понимаю ваше смятение и ваши опасения. Но мисс Вандербум больше не та ведьма, которой была девяносто пять лет назад.       Тонкс, всё это время с интересом вытянувшая шею, подняла руку:       — Как ты так долго прожила и не состарилась?       Рейна даже не моргнула.       — Поместила себя в магическую кому, — ответила та сухо.       — О… — Тонкс распахнула глаза, словно это объяснение было одновременно и пугающим, и восхищающим. — Выспалась?       Гипнос тихо прочистил горло:       — Извините.       Дамблдор слегка кивнул, разрешая ему говорить. Рэгдолл старший, вальяжно закинув ногу на ногу, продолжил:       — Пять лет назад мы с сестрой нашли Рейну на чердаке старого дома наших родителей, где сейчас и проживаем. Она нас вырастила. И она не представляет никакой угро…       Но договорить ему не дали.       — А какие гарантии, Дамблдор?! — рявкнул широкоплечий волшебник с багровеющим лицом. — Какие?!       — Уважаемый Дедалус, — резко вмешалась Минерва. — Эта девушка проучилась целый год в Хогвартсе без происшествий и сражалась против Пожирателя Смерти, чтобы помочь Поттеру.       — Да, но, — подал голос кто-то с другого конца стола, — кажется, она работала вместе с тем Пожирателем, что притворялся профессором! Она не знала? Или специально умалчивала?!       — Это уже было расследовано! — вспыхнула Тонкс.       — Бросьте, — раздался чей-то презрительный смешок. — Может, она и сейчас с ними заодно!       — Сила эта разрушающая! — выкрикнула женщина в лазурной мантии.       — Да никто в свете тройной луны не рождается! — зло прошипели из угла. — Это ведь сказки! Легенды! Чушь!       — Значит, и она — чушь?! — оскалился Никки, впервые вмешавшись.       — Никкея, — тихо одёрнул ту Гипнос.       Гул поднялся сразу с нескольких углов стола. Слова накладывались друг на друга, клокотали, превращаясь в сперва в сумбур, потом в угрозу, а затем — в едва не начавшийся самосуд. Вандербум сидела в эпицентре бури, которую предсказала с безошибочной точностью отчаяния. Воздух звенел от немого негодования, от тысяч неозвученных и озвученных обвинений и сквозь этот звон доносился лишь оглушительный гомон собственной правоты — горькой, беспощадной, бессмысленной.       Она наблюдала за зарождающейся бурей — не с испугом, а с отстраненной, почти клинической усталостью. Вот он, предсказуемый хаос. Вот они, плоды принудительной откровенности. Разве не этого хотели те, кто вытолкнул ее на эту арену? А, Альбус Дамблдор? Не ты ли задумал насытить толпу кровавым зрелищем ее исковерканной души? Что ж, они получили свое. Они заглянули в бездну и теперь шарахались от нее с предсказуемым ужасом.       Её молчание всегда было крепостью, и теперь, когда стены разрушили понадеявшись на чудо понимания, все увидели лишь то, что и ожидали увидеть: чудовище. Ирония ситуации была настолько горькой, что даже не вызывала улыбки. Лишь тяжелое, всепоглощающее разочарование. Не в них — в них она никогда и не верила. А в саму себя, на секунду позволившую усомниться в незыблемости этого закона: одиночество — единственная плата за силу, а откровенность — всегда акт самоубийства.       Мысли Рейны, вопреки логике, вопреки обстоятельствам, вопреки даже её собственному самосохранению, нырнули туда, куда она отчаянно не хотела: к Джорджу.       Образ всплыл ярко, мучительно живо: его взгляд, всегда внимательный, чуть прищуренный, его смех, раскатывающийся по коридорам, его лёгкость. Теплота. Руки. Слова поддержки. Губы. Переживания. Свет.       И впервые за вечер холод под кожей стал острее.       Если бы он был здесь… Он бы тоже?.. Нет — Джордж не из тех, кто кидается обвинениями. Но Уизли замолчал бы. Осторожно, испуганно. С ужасом, который нельзя спрятать под вежливостью. Не посмотрел бы в её сторону. Не рискнул бы. И Рейна услышала в своей голове его шаг назад — глухой, предсказуемый. Один из сотен, что ей довелось и доведется пережить, но почему-то именно этот кольнул куда глубже. За сердце. В саму суть. В Хаос.       Она заставила себя выдохнуть, отбросив пожирающие тупые мысли прочь, и случайно встретилась взглядом с Молли. Та смотрела прямо на неё. Не с осуждением — и не с жалостью. В её глазах не было страха, да и тепла тоже. Там покоилось что-то другое: тяжёлое, непонятное, будто миссис Уизли увидела в Вандербум то, о чём ещё не знала сама Рейна.       В свою же очередь ведьма подумала лишь о том, что её с этой женщиной ждет тяжелый, вынужденный диалог. Колючий, но впредь неизбежный.       Рейна не успела перевести дыхание.       — Хватит.       Гул, перерезанный острым лезвием, оборвался мгновенно. Дамблдор не повысил голоса — и не нужно было. В тишине его спокойствие звучало громче львиного рёва.       — Этого достаточно, — продолжил Альбус, взглядом обводя стол так, что никто не решился даже шелохнуться. — Я принял решение и оно не подлежит обсуждению.       Некоторые попытались возразить — губы дрогнули, руки вскинулись, легкие шумно втянули воздух, — но Дамблдор лишь чуть наклонил голову.       — Вы вправе бояться, — сказал он мягко. — Вправе сомневаться. Вправе приходить ко мне и высказывать недовольство лично. Но моё решение остаётся в силе. Мисс Вандербум — член Ордена Феникса.       Стерджис Подмор откинулся на спинку стула, Эммелина Вэнс сжала губы в тонкую линию. Напряжение не исчезло — лишь отступило. Рейна сидела всё так же ровно, неподвижно, будто всё происходящее к ней не имело ровно никакого отношения.       Хотя, увы, имело.       — С нового учебного года мисс Вандербум будет ассистировать преподавателю Защиты от тёмных искусств в Хогвартсе. А при необходимости — действовать как информатор Ордена. И… — он сделал паузу, разглядывая лица присутствующих, — оказывать помощь аврорам, если их полномочий или сил окажется недостаточно, чтобы устранить угрозу.       Прозвучало прямолинейно, почти жестоко, но никто такому «подарку Судьбы» не возразил. Слишком уж очевидно: Ордену нужна была любая сила, даже непредсказуемая. А ещё очевиднее было то, что Альбусу Дамблдору никто перечить не хотел.       — Отлично, просто замечательно, — раздалось с дальнего края стола. — Вот и нашли… кто будет разгребать то, что нам самим резонно не поручишь.       Грюм рывком повернул голову:       — Хотите сказать что-то конкретное, Элфиас? Так скажите вслух.       Комната постепенно редела. Сначала уходили те, кто чувствовал себя неловко, — переглядываясь, шаркая ногами, напоминая друг другу об обязательствах, которые нельзя было не выполнить. Потом — те, кто умел исчезать без следа, оставляя после себя лишь короткое «до связи». Но даже когда остался десяток человек, казалось, воздух всё ещё дрожал от недосказанности.       За окнами сгущался вечер, и на стеклах отражались тусклые язычки пламени свечей. В старом кабинете с тяжёлыми шкафами и потрескавшимся паркетом ещё витал привкус недавнего спора. Фразы о министерских фальсификациях витали долго после того, как были произнесены, возмущение о том, что министр до последнего отрицает возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть, тоже не спешило рассеиваться. Промелькнуло упоминание о деле Мунбрук — пропавшей бесследно, растворившейся в воздухе, оставившей после себя разорванный на куски труп своего отца. Но о Рейне… о ней никто больше не говорил.       Ещё через полчаса кабинет полностью изменился. Ушёл Подмор. Ушла Вэнс. Тонкс перекинула ногу на ногу, задумчиво вертя кольцо на большом пальце. Грюм стоял, как изваяние, с вечно хмурым единственным глазом и вращающимся магическим. Люпин тихо листал что-то на полях старой папки. Сириус сидел в полутени, качаясь на задних ножках стула. Рядом — Артур с пронзительным вниманием, Молли с тревогой и каким-то странным до боли оцепенением, Билл. Гипнос, облокотившись на подоконник, смотрел себе под ноги. Никки вышла — слишком много пустых разговоров, слишком мало воздуха.       И, разумеется, Дамблдор. Директор прочистил горло, тяжело, собираясь с мыслями, и глубоко вздохнул:       — Вам, — сказал он негромко, заставив всех мгновенно замолкнуть, — пожалуй, необходимо знать ещё одну вещь.       Несколько взглядов перенаправились на него разом — напряжение в комнате собралось в одну крошечную точку. Рейна вздохнула, понимая, что и час назад Альбус не всё рассказал своим подчиненным, и, кажется, именно сейчас этот момент настал.       Дамблдор провёл ладонью по бороде, взвешивая слова.       — Мне было необходимо представить мисс Вандербум так, чтобы большинство из присутствующих увидело в ней не угрозу, а ценность. Чтобы они убедились: для Ордена она — скорее опора, чем обуза, — начал он строгим, почти канцелярским тоном, — Исходило это из моего точного расчета.       Рейна медленно повернула голову, прищурившись.       — Ибо истина, — Дамблдор чуть сузил глаза, — такова: силы мисс Вандербум на исходе. Из-за вмешательств в её прошлом, — продолжил он, — природа её дара была нарушена, а силы иссякли. Сейчас в ней осталось ничтожно мало того, что когда-то делало её Хранительницей. Если говорить откровенно… времени у неё мало. Именно поэтому прошу вас быть к ней терпеливыми. Её путь — не лёгок. И длиться он будет недолго.       Немного не поняв, Рейна сдержанно вскинула бровь:       — Недолго?       — Прошу прощения, — кивнул Альбус, взглянув на ведьму. — У нас с мисс Вандербум — взаимовыгодное соглашение. Пока она помогает Ордену, я помогаю ей искать фрагмент её запечатанной силы. Предварительные данные указывают на то, что он… хранится на территории Хогвартса. И я делаю всё возможное, чтобы найти вашу сферу, Рейна.       Тонкс, не выдержав, хлопнула в ладоши, оживляясь:       — Ну и каково это? — повернулась она к Рейне, наклоняя голову. — Быть хранительницей?       Рейна фыркнула коротко, отрывисто:       — Паршиво.       — Приятно слышать честность, — протянул Сириус, ухмыляясь. — Но меня вот другое интересует… Чем же тот ковен заслужил подобную расправу?       — Я не дала им сделать со мной то, что они пытались делать со всеми остальными хранителями до меня, — спокойно ответила та. — И что планировали делать после.       Слова повисли тяжёлым грузом. Молли, до этого молчавшая, подала голос почти шепотом:       — А что… они хотели делать с… Хранителями?       Рейна взглянула на неё. Миссис Уизли сейчас была странной, не такой, какой её представляла Вандербум в подобной ситуации. Не было ни ужасающей реакции, ни крика, ни слез — тотальная тишина, подпитываемая напряжением. Страшнее для ведьмы было то, что Молли была матерью Джорджа, которая узнала, с кем водился её сын весь учебный год и что за этим может последовать.       — За годы их ценности изменились до неузнаваемости, — произнесла Рейна, пожав плечами. — От поклонения Молчаливой Богине не осталось ни праведной цели, ни защиты детей Триединой. Только жажда власти. И власти не тайной — а абсолютной, контролируемой. И желание получить её, вырастив очередного правильного, покладистого Хранителя.       Сириус перестал качаться на стуле.       — Ты им не подошла, — констатировал тот факт негромко, без доли привычной иронии.       — Можно и так сказать.       — Бедняжка… — Молли всё же всхлипнула. — Что же такого с тобой делали, что ты решила их…       Сглотнув, Вандербум многозначительно не ответила. Наверное, вот сейчас точно не следовало признаваться, говоря о том, что ничего такого Ковен и Перса с ней не делали. Рейна была лишь озлобленной, непонятой, не услышанной, требующей правды и ответов, потерявшей по своей же вине всех. Ковен просто попал под горячую руку.       Пусть думают, что она — бедняжка. Так, хотя бы, первое время будет им легче в глаза смотреть.       — Главное не дать им сделать того же с новым Хранителем, — вздохнул Альбус, тут же словив на себе резкий и пристальный взгляд Вандербум. — Знаю, что влезать вы в это не хотите, мисс Вандербум, но, если он объявиться, вас это, как напрямую связанную, будет касаться в первую очередь.       — Если не болтать о его личности на весь магический мир, то Перса с Ковеном до него и не дотянутся, — отрезала Вандербум, скрестив руки на груди.       — Для начала ещё предстоит узнать, кем он, или она, является, — легко парировал в ответ тот. — Молли?..       Молли, до этого лишь сдержанно всхлипывавшая, внезапно разрыдалась вслух. Её рыдания были громкими, неровными, искренними до боли, и никто не понял, что именно их вызвало.       — Молли… — Дамблдор подошёл ближе, чуть коснувшись её плеча. — Уверяю вас, никто больше не пострадает.       Но миссис Уизли покачала головой, пытаясь взять себя в руки. Рыдания переходили в короткие всхлипы. Казалось, она стыдилась собственной слабости, но остановиться не могла.       Все решили, что бедную женщину тронуло несчастье детей, попадающих в сети безумного ковена. И что плачет она за всех — за тех, кого уже сломали, за тех, кого ещё могут. Так думали все. И никто — ни Сириус, ни Люпин, ни даже Дамблдор — не заметил в её взгляде чего-то ещё. Того, что она так тщательно прятала.       Молли вытерла глаза платком, отстранилась, тихо пролепетав:       — Простите. Это… просто тяжело.       Но на этом встреча была фактически исчерпана. Вопросы, мысли, подозрения — всё начало рассыпаться в усталую суету.              Люпин наклонился вперёд, мягко, деликатно:       — Рейна… Если позволите. Когда вы говорите о связи с будущим Хранителем… что именно она предполагает? Вы будете чувствовать его появление? Его силу? Или… Как, например, работает ваша запечатанная частичка силы…?       Вандербум, не моргнув, отвернулась и стала разглядывать окно, будто за ним происходило что-то куда более интересное. Люпин замер, получив смачную пощечину игнорирования.       Сириус резко приподнял голову, с явным раздражением обратившись к ведьме:       — Эй, он, вообще-то, задаёт вопрос. Тебе же несложно…       — Сириус, — тихо одёрнул его Римус, хоть и голос у него слегка дрогнул. — Всё в порядке.       Рейна даже бровью не повела. Тон, в котором она молчала, был предельно понятен: вопрос не стоил ответа. Или задавший его — не стоил. Сириус бросил на неё взгляд — колючий, оценивающий, почти хищный — но промолчал. Слишком много всего сегодня прозвучало, чтобы спорить ещё и с ней.       Постепенно напряжение стало спадать — отступать в даль, отделяя присутствующих от того накалённого центра, вокруг которого они только что кружили. Волшебники один за другим поднимались со своих мест.       Тонкс поправила волосы, слишком резко встряхнув головой — пытаясь стряхнуть с себя чужие тайны перемешанные со страхами. Сириус, всё ещё хмурый, запоздало бросил Римусу взгляд: «Ты точно в порядке?», но тот лишь едва заметно кивнул. Артур с Молли, выходя, что-то буркнул Биллу про ужин и острую необходимость хоть в какой-то нормальной еде после такого напряженного собрания. Даже Грюм, уходя, не ворчал — а это уже само по себе было тревожным звоночком.       Дамблдор задержался ненадолго. Директор стоял молча, скрестив руки за спиной, наблюдая за расходящимися членами Ордена. Его лицо казалось усталым — не от споров, а от тяжести того, чего он ещё не сказал. Но, убедившись, что всё идёт в правильном направлении, тихо напоследок произнёс:             — Прекрасно. Тогда до следующего раза.       И, повернувшись на каблуке, покинул помещение — настолько спокойно, будто только что обсуждения древних кровавых культов, угрозу миру и возможную скорую смерть одного из участников не состоялось вовсе. Дверь закрылась за ним мягко, почти ласково, и старое поместье, словно вздохнув, вернулось к привычному: сквозняку в коридорах, запаху воска и шелесту магических обоев.       Рейна поднялась последней, всё переваривая и переваривая произошедшее. Гипнос ждал у двери — руки в карманах, полузакрытые глаза, и, встретившись с ведьмой взглядом, Рэгдолл слегка кивнул, позволяя ей первой ступить в коридор.       И когда они вышли к лестнице, ведущей в сторону столовой, Вандербум едва слышно выдохнула. Она не успела сделать и трёх шагов, как взгляд столкнулся с другим взглядом — прямым, тёплым, тревожно-внимательным.       Джордж.       Он стоял у входа в столовую, держа в руках тарелки, видимо достав их по маминой указке. Легкая улыбка, привычная, чуть кривая — та самая, от которой обычно у Рейны внутри что-то раздражающе подрагивало — исчезла. Уизли смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто пытался разглядеть, что же произошло там, за закрытыми дверями.       В карих глазах лишь было молчаливое, актуальное ко всем в этот вечер: «Ты в порядке?».       И в этот миг Рейне стало страшно. Оттого, как до нелепости сильно захотелось подойти к нему ближе. Выдохнуть ему в рубашку всё, что давило. Рассказать — хоть что-то. Хоть малую часть той истины, от которой у неё трещало внутри. Просто… выговориться. Объяснить. Довериться.       Как же хотелось.       Нельзя. Теперь особенно нельзя ничего ему рассказывать.       Её жизнь стала тонкой льдинкой над пропастью, а его присутствие — теплом, способным эту льдинку растопить за считанные секунды.       — Рейна, — миссис Уизли, взяв Вандербум за край широкого рукава блузки, внезапно дернула девушку к себе. — Можно с тобой поговорить?       Сердце сделало неожиданный кульбит. Рейна застыла, глянув на Молли.              И вот оно — настало. Не пришло, не подкралось, но именно настало, подобно тому, как внезапно наступает полная тишина перед бурей. Мгновение назад мир еще пребывал в привычном, обманчивом измерении, где царили намёки и умолчания, оттенённые легковесной пылью будней. А теперь — сейсмический сдвиг в ткани реальности.       Воздух внезапно кристаллизовался, превратился в хрупкий, прозрачный лёд, сквозь который ведьма видела всё с пугающей, хирургической чёткостью, но дышала с трудом, боясь расколоть его одним неверным движением. Каждая пылинка, парящая в этом окаменевшем пространстве, — есть метроном, отсчитывающий последние секунды до конца прежней жизни. Быстрый взгляд метнулся к Джорджу, и парень его поймал, взметнув бровь, не понимая, что сейчас происходит.       А происходит для них неизбежное. И не такое уж, если честно, драматичное.       В этой гнетущей, величественной паузе, что выдерживала Рейна, в этом эпицентре надвигающегося вербального землетрясения, рождается для неё странное знание. Знание, что сейчас, сию секунду, из небытия будет соткан новый мир — «без». Исход его неизвестен, ландшафт его — непредсказуем, но путь назад в ту, прежнюю, иллюзорную реальность — отныне наглухо завален. Остаётся лишь сделать шаг навстречу — шаг в гулкую, бездонную пропасть предстоящих слов.       — Конечно, — легко приулыбнулась Вандербум, уходя за Молли на кухню, под предлогом помочь с приготовлениями к ужину.       Тяжёлая дверь скрипнула, и Рейна ощутила, как воздух сменился — густой, настоянный на пряностях, копоти и старом дереве. Тусклый свет лампы цеплялся за медные крышки, заступившиеся друг за друга, словно щиты в строю. На стенах висели поварёшки, исцарапанные ножи, полотенца с выцветшими цветами — каждый предмет здесь жил своей долгой, упрямой жизнью.       Миссис Уизли в этом пространстве двигалась привычно, даже слишком уверенно — как будто в самой рутине искала спасение. Она расправила рукава, безмолвно достала кастрюлю, поставила на огонь, бросила туда несколько кусков нарезанных овощей. Шум кипящей воды стал звуковым занавесом — тонким, но плотным, скрывающим истинные намерения.       Рейна тихо подошла к столу, откуда пахло свежим укропом и луком, и, не дожидаясь просьбы, взяла нож. Она действовала медленно, слишком аккуратно, чтобы не задеть невидимую линию молчания между ними. Лезвие раз за разом проходило по зелени, ровно, почти ритуально, и этот мерный звук напоминал счёт времени до чего-то неизбежного. Ведьма видела мельчайшие детали — напряжение в плечах, ту взволнованную линию губ, быстрый, не до конца уверенный взгляд, брошенный в сторону окна. Рейна понимала: слова, которые сейчас прозвучат, Молли не хотела бы произносить вслух, но сказать их необходимо — иначе это задушит её изнутри.       Миссис Уизли метнулась к полке за специями.        — Ты не должна приближаться к моему сыну, — произнесла она негромко, словно между делом, но нож в руке Вандербум на секунду застыл над доской.       Рейна замерла, не поднимая взгляда. Осторожно положила нож, поправив рукав блузки, а в словах Молли и не было злобы — только решимость, покрытая тонкой корой страха. Вандербум подняла глаза, медленно, без паники: на её лице не дрогнул ни один мускул, но сердце чуть глубже опустилось в груди.       — Ох, — Молли тут же смягчилась, чуть покраснев, и добавила поспешно, проглатывая сказанное. — Прозвучало слишком грубо… прости. Сама понимаешь, такая информация… — она взглянула на Рейну так, будто надеялась прочесть в её лице нечто успокаивающее. — Просто в голове не укладывается.       Рейна спокойно кивнула:       — Всё хорошо.       Молли с облегчением выдохнула, но на лице появилось что-то неловкое, даже виноватое.        — Хорошо… Просто… ты ведь, наверное, знаешь, что нравишься Джорджу, да?       На мгновение на кухне повисла звенящая тишина. Пламя под кастрюлей трепыхнулось. Рейна чуть приподняла брови — лёгкий, почти вежливый жест удивления.       — Правда? — едва заметно усмехнулась ведьма, словно вообще не поверила в услышанное.       — Да, — коротко кивнула Молли, глядя куда-то мимо. — Но теперь это… просто невозможно. Неправильно.       Рейна молча слушала, принимая. Внутри что-то щёлкнуло — не от неожиданности, а от знакомой боли: вот она, реакция, которую она знала заранее. Слова матери — предостережение и страх — ложились на её плечи, наседая и наседая.       — Между вами же…? — Молли выжидала, словно ожидая уязвимой исповеди.       — Ничего не было, — солгала Рейна коротко, ровно.       — Хвала Мерлину, — выдохнула миссис Уизли, и в её голосе вдруг мелькнула благодарность, видимо, Судьбе. — Я не запрещаю вам общаться, но… сама понимаешь. Столетняя ведьма в друзья молодому волшебнику не годится.       Это произнесено было без насмешки — не приговор, а констатация реальности: и правда, что им обоим может повредить любопытство окружающих, и правда, что в обществе чуждость их связи будет толковаться по-разному. Рейна кивнула, принимая это как аксиому.       Внутри у неё всё было сложнее. Она думала о том, как неправильно и как больно всё это звучит: не из-за запрета, а из-за самой его сути. Ей было больно осознавать, что всегда, как только о её прошлом и возрасте узнают близкие, нормальные — они станут для неё стеной. Боль — не горечь, а холодная ясность: она знала, что эта реакция неизбежна, и потому была к ней готова, знала это ещё до того, как Молли произнесла запрет вслух. Но знание не делало легче — оно накладывало порядок на хаос ощущений, делая боль стерильно ясной, почти практичной.       Конечно, этого и стоило ожидать.       — Я вас услышала. Только…       Ком в горле суждено было быстро проглотить, дабы себя не выдать.       — Я надеюсь, вы не собираетесь рассказывать обо мне…       — Что ты! Ни в коем случае, нечего им об этом знать, вот же!       Молли облегчённо кивнула и внезапно обняла Рейну на секунду неформально, по-маминому — прикосновение было коротким, но тёплым. Это касание не отменяло запрета и не снимало страхов, тем не менее оно оставило после себя маленькое, аккуратное пятно доверия.       Если Молли и видела в ведьме чудовище, она упорно этого не показывала.       Когда разговор потонул в простых делах кухонного быта, и Молли снова стала хозяйничать, Рейна продолжала чувствовать — ровно и болезненно — что мир вокруг неё изменился. Она знала: теперь уже ничего не вернуть. И если где-то глубоко внутри ещё теплел уголок надежды, то его покрыл тонкий слой невозможности, как пар на холодном стекле.       — А как… — вновь подав голос, миссис Уизли замялась, видимо подбирая слова. — Отреагировали твои родители, когда узнали, что ты… О, Мерлин, нет-нет-нет, прости. Зря я это спрашиваю.       — Никак, — пожав плечами, ответила ведьма, немного призадумавшись. — У меня не выдалось возможности им по-нормальному рассказать. Но…       Молли заинтересовано обернулась, слегка склонив голову на бок. Рейна притихла, что-то обдумывая и вспоминая.       — Мне казалось, что мама была в курсе, — спустя пару секунд та закончила мысль. — Она-то точно знала, кого рожала.       Они вышли в столовую, где запахи с кухни клубились в воздухе, смешиваясь с влажной прохладой каменных стен. Комната дышала вечерним ожиданием: на длинном дубовом столе уже лежали стопки тарелок, а хрусталь, вычищенный с утра, расставленный по привычным местам, мерцал в тусклом свете ламп. В углу негромко переговаривались члены Ордена, их голоса переливались в общий гул — знакомый, почти домашний, если бы не лёгкое напряжение, притаившееся под ним.       Рейна машинально взяла стопку тарелок, расставляя их вдоль стола. Движения — точные, отмеренные, спасительные. Молли тоже молчала, возвращаясь в своё естественное русло хозяйки: поправляла скатерть, распределяла поручения. Никто не видел, как у обеих чуть подрагивали пальцы — у Молли от неловкого облегчения, у Рейны от сдерживаемого осадка.       Она чувствовала как взгляд Джорджа нашёл её почти сразу. Уизли понял, что что-то произошло, ещё после собрания Ордена, а теперь, судя по Рейне, стало ещё хуже. И теперь стоял в проёме, с салфеткой в руке, не зная, что с ней делать — с Вандербум, конечно. Салфетку тот скомкал и засунул себе в карман. Рейна видела это краем глаза, но упрямо не оборачивалась.       Джордж шагнул ближе, будто хотел перехватить момент, сказать хоть слово, просто бросить ей их условный знак, намек, приглашение — «ночью, в коридоре», дабы просто обсудить всё то, что произошло за закрытой дверью. Он уже открыл рот, но тут — голос, мягкий и опасно ласковый:       — А теперь поговорим с тобой, молодой человек.       Молли появилась рядом почти беззвучно. Она не повышала голоса, но в нём прозвучало то же самое холодное «надо», что недавно обрушилось на Рейну. Джордж застыл, будто попав под заклятие, а потом нехотя позволил увести себя в бок, туда, за угол.       Рейна почувствовала, как воздух мгновенно стал гуще, словно перед грозой. Она замерла с ложкой в руке, взгляд её на секунду скользнул вслед — туда, где Молли уже что-то тихо говорила сыну, размеренно, пока Фред пытался, не высовываясь, подслушать. Джордж — на две головы выше матери — слушал, и по жёсткому изгибу его шеи было видно: каждая фраза натягивает тетиву всё сильнее. Через десять секунд он взорвётся — Вандербум знала это точно.       Рейна резко отвела взгляд, словно боялась увидеть, как вспыхнет его раздражение, хоть и было это совершенно не так. Всё происходящее было настолько предсказуемо, что от этого становилось невыносимее. Она хотела найти хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы успокоиться — за хрусталь, за отблеск свечи, за что угодно.       И вдруг — взгляд.       На другом конце стола, чуть в тени, сидела Никки. Её глаза, обычно яркие и насмешливые, теперь были тихими, затянутыми дымкой понимания. Конечно, слышала. Волшебный слух Никки был таким же безупречным, как её способность попадать в самую суть колкой фразой.       И теперь в её взгляде — не сочувствие даже, а что-то хуже. Жалость. Та самая, от которой хотелось расцарапать себе кожу, лишь бы не чувствовать этого от Никки.       Из-за колонны донёсся глухой, сдержанный голос Джорджа. Потом — короткий ответ Молли. Потом снова он, громче:       — В каком смысле?       Этот тон — не злой, не обиженный, а раненый до основания. Ведьма вздохнула — жалко им всем тут должно быть только Молли и Джорджа. И второй обязательно что-нибудь да и придумает, чтобы обойти то, что ему только что сказала Миссис Уизли. Вот только Рейне от этого лучше не станет.       Мир вокруг застывал, как воск без пламени свечи, и всё внутри неё звенело от того самого чувства, которое она так яростно пыталась отрицать: беспомощного, человеческого участия. А Никки всё ещё смотрела. Тихо, не моргая, юная Рэгдолл видела, как Рейна рушится — молча, изнутри.       И Вандербум ушла, не дождавшись взрыва.

***

      «Изыди, о, профанная двусмысленность, и да расступится для меня, некромантки синтаксиса, завеса семантической иллюзии. Предо мною — химерический сфинкс, изрыгающий не загадку....       «Лгать нельзя говорить правду».       Коли низринуть сей пунсон-арбитр меж «нельзя» и «лгать», — и вот уже рождается императив, кристаллизуясь в догмат ослепительной, но безжалостной прямоты: «Лгать нельзя, говорить правду». Но что есть сей путь, как не святотатство против самой многогранной Природы? Ибо жизнь — не геометрия Евклида, она — бархатный хаос акварели, где тень столь же существенна, сколь и свет.       А посему, дерзну же переметнуть сей крошечный каменный мостик запятой в преддверие «нельзя». И подмечу: «Лгать, нельзя говорить правду». О, дивная метаморфоза... Не превращусь ли я, сеятельница благостной тьмы, в садовницу царства Лжи, где под бархатом умолчаний прорастают ядовитые споры лицемерия?       Так где же ему, сему цезурному тирану, обрести пристанище?       «Лгать нельзя говорить правду»… О, ты действительно великая константа человеческого удела. Ты — не уравнение, коему требуется решение. Ты — вечный диалог души с самой собой, перпетуум-мобиле моей этики. И каждый миг, готовый содеять речение, я заношу над этой фразой дрожащую руку с живой, невысказанной запятой, дабы вновь и вновь свершить магический акт творения — рождение своей личной правды из хаоса возможностей…».       — Неплохо пишешь, — слышится приглушенный мужской голос за спиной. — Мысли правильные.       — Подглядывать никто не просил, — фыркает Вандербум, закрывая блокнот, медленно зыркая на Сириуса исподлобья.       — Зачем так вычурно? — лениво произносит Блэк, ставя перед ней на стол низкий стакан с золотистой жидкостью, в которой отражается огонёк свечи.       Комната, в которую он вошёл, была крохотной, почти камерной. Когда-то здесь, его отец и матушка, хранили книги да письма — на полках остались пыльные пустоты, а в углу стоял покосившийся письменный стол. Вокруг стояла вязкая тишина: только потрескивал фитиль, а по стеклу лениво стекала капля дождя.       Рейна сидела спиной к двери, сутулившись над раскрытым блокнотом. От резкого голоса Сириуса ведьма чуть дёрнулась, но быстро вернула себе холодную невозмутимость.       — Так легче выражать эмоции в тексте, — отозвалась она негромко, одним пальцем придвигая к себе стакан. Поднесла к лицу, принюхиваясь. — Раньше я писала просто, изливая душу словам, а не словами.       Блэк, облокотившись о спинку соседнего кресла, ухмыльнулся.       — А я думал, это в силу возраста. Ты не была аристократкой?       — Была, — коротко хмыкнула ведьма, делая глоток. Говорить с Блэком о своем прошлом, после такого собрания Ордена ей не слишком уж хотелось. — Отец был чистокровным волшебником, многоуважаемым лекарем и алхимиком. В основном, он и мама так выражались. Больше, конечно, мама.       Сириус чуть наклонил голову, разглядывая её профиль при свете свечи.       — И кем была твоя мать?       Рейна медленно выдохнула, выбирая, что именно можно было про неё сказать. Художница. Писательница. Верная жена и любящая мать. Всегда чрезмерно спокойная, мягкая. Молчаливая. Со слабым здоровьем, болеющая. У неё были светлые, длинные волосы и красные глаза — такие же, как у Рейны. Она, старшая дочь Вандербум, единственная переняла эту особенность у матери. Отец делал для неё всё — и она была его основным смыслом жизни.       Когда Рейна с сёстрами спрашивали, как они познакомились, отец лишь смеялся, приобнимая мать за плечи, отвечая что-то по типу: я её спас, а она спасла меня. За этим всегда следовал сдержанный поцелуй в щеку и искренние объятия.       Выдохнув, Вандербум несложно ответила:       — Кем она только не была.       — Как-то, — задумчиво протянул Сириус, — я видел портрет Олдоса Вандербума в больнице Святого Мунго. Висел возле отделения для волшебников, поражённых магическими мутациями.       — Искал лекарство от чудовищности, — тихо произнесла Вандербум, чуть пригубив напиток. Голос её дрогнул, ибо за фразой скрывалось нечто большее, но Рейна не собиралась делиться этим с подобным, в её глазах, доходягой.       Отец лишь искал способ помочь своей любимой.       — А как звали твою мать?       — Элизабет.       — Точно, — кивнул Сириус, делая глоток. Спустя секунду, мужчина ненавязчиво уточнил: — Слышал, кстати, что это было ненастоящее имя.       Рейна промолчала, нахмурившись. Чего он лезет? Особенно не в настоящее, а прошлое. Учуял своим носом собачьим, что Вандербум, всё же, не верна Ордену и решил давить? Разговором эмпатию и жалость вызвать? Что же, ведьма тоже в таком не промах — теперь уже, благодаря посторонним разговорам и слуху Никки, знает, через что можно давить на Блэка. Пусть только попробует влезть в истребленную душу.       Сириус присел на край стола, проводя пальцем по выщербленной кромке, пытаясь заглушить тишину неприятным звуком.       — Почему не сидишь внизу? — спросил он, не глядя.       — Там стало шумно, — отозвалась та.       Блэк усмехнулся.       — М-м… и кому же ты планируешь лгать, раз так упражняешься в философии слов?       Рейна на миг подняла глаза. В янтарном свете они казались не человеческими — слишком холодными, излишне внимательными.       — Никому, — спокойно ответила ведьма.       Мужчина протянул руку, забрав блокнот, и пролистал несколько страниц, не читая — просто всмотрелся в строчки, где чернила впитались, оставляя вопрос в подвешенном состоянии: «Лгать нельзя говорить правду». Она что-то скрывает или кого-то — возможно уж слишком сильно оберегает. Кого? Рэгдоллов — вполне возможно, носиться с ними, как мамочка, хоть такой и является, только мачехой, разве что. Или не они? Уизли? Школьники, друзья, «одногодки» — она разве не водила с сыновьями Молли дружбу в Хогвартсе?       Логичный довод — если и скрывать свою истинную сущность и прошлое, то только от них, тех, с кем ненароком смогла подружиться и привязаться.       — Знаешь, — негромко сказал Сириус, возвращая ей блокнот, — иногда правда — не панацея. Я много раз говорил то, что думал, и каждый раз за это расплачивался.       — И поэтому ты заперт здесь, без возможности выйти наружу и даже увидеть крестника, да? — фыркает Вандербум, уводя взгляд в сторону. — Уверена, меня тоже скоро посадят на такую же цепь.       — Я сам это выбрал, — процедил Блэк, скрещивая руки на груди.       — Нет, ты на это согласился и у тебя не было выбора. Я поузнавала, что с тобой происходило до этого и где ты был. Азкабан — как мило, — вздохнула Вандербум вставая и разминая затекшую спину. — Они даже не додумались вести расследование, а никто из твоих оставшихся друзей даже не оспорил это решение. Никто не усомнился в твоем предательстве.       Сириус замолчал. Её слова, холодные и точные, заострённые, задели его по-настоящему. В комнате повисло вязкое молчание и он почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения — прищурился, подбородок чуть дрогнул. Не нужно было быть легилиментом, чтобы понять — Рейна попала прямо в больное место.       Мужчина тяжело выдохнул и уставился на ведьму так, будто взглядом пытался выбить из неё извинение. Но Рейна, пригубив золотистой жидкости ещё раз, осталась неподвижной.       — Мы оба заложники, — произнесла она наконец, отчётливо. — И у нас нет выбора. Нам остаётся только сидеть, кивать и помалкивать.       Сириус коротко фыркнул, горько усмехнувшись.        — И ты с этим согласна?       — Я согласна лишь с тем, что орденцы — неотёсанные дураки, — спокойно отозвалась Рейна, — и ты тоже.       — Замечательно, — бросил Блэк сквозь зубы. — И всё же, ты теперь работаешь вместе с нами.       Вандербум, присаживаясь, расслабленно откинулась в кресле, перекинув ногу через ногу и приподняв бровь:       — А я и не скрывала, что являюсь полоумной дурой.       Блэк медленно приподнялся, пересел ближе, нависнув, чтобы заглянуть ей прямо в глаза.       — Ты понимаешь, — произнёс тот низко, сдерживая раздражение, — что Дамблдор собрал нас здесь не издевательства ради? Волан-де-Морт вернулся и хочет изничтожить всё, что перед ним головы не склоняет.       — Тёмный лорд обиженный маленьким избранным мальчиком, — отозвалась Вандербум с ленивой усмешкой. — Которого вы, я так поняла, яро пытаетесь защитить.       Блэк резко выпрямился.       — Тебе повезло, что ты проспала тот период, — его голос погрубел. — И не видела, через что пришлось пройти остальным.       — Или ему повезло, что я спала, — безмятежно произнесла ведьма, вздохнув.       Сириус Блэк посмотрел на неё долгим, выжидающим взглядом, пытаясь понять, где заканчивается ирония и начинается угроза.       Рейна, не моргая, выдержала паузу.       — Я не разделяю взглядов этого старика держать меня на привязи и помыкать перед остальными, как вдумается, — добавила ведьма наконец, до боли сдержано и флегматично. — Но идеологию Ордена — ещё как. Если тебя беспокоило именно это.       Сириус, не отвечая, медленно наклонился вперёд, опершись ладонями о стол, и вгляделся в её лицо — бледное, неподвижное, как камея. Лишь глаза, слегка влажные и внимательные, выдавали в ней живое существо с чувствами и эмоциями.       Рейна чуть скосила взгляд.       — Аккуратнее, — тихо сказала ведьма. — Далее последует булыжник и разбитая черепушка.       Он приподнял бровь:       — Что?       — Ничего, — сухо ответила та, снова делая глоток.       Сириус замолчал. Некоторое время они просто смотрели друг на друга — будто два зверя, вынужденные делить одну клетку. Снаружи, по окну стукнул безжалостный июльский дождь, и пламя свечи вытянулось в тонкую золотую нить.       Блэк наконец заговорил, почти шепотом, не отводя взгляда:       — Фреду или Джорджу?       Рейна нахмурилась, оторопев.       — Что?       — Кому из них ты посвящаешь своё «лгать нельзя говорить правду»? — уточнил мужчина, с какой-то скрытой улыбкой, упрямо пологая — попал прямо в цель.       Вот же сволочь.       — Идиотизм, — ведьма скривилась.       Сириус едва заметно фыркнул в ответ.        — И правда… кажется, на Фреда положила глаз твоя подружка. Тогда… остаётся только младший.       — Это даже звучит неправильно, — отрезала Вандербум, холодно, почти устало.       — Да, — протянул Блэк, криво усмехаясь, — и поэтому Молли отвела тебя на разговор, верно? Настоятельно попросила держаться подальше от её сына?       Женские плечи мгновенно напряглись. Мимолётное дрожание пальцев выдало то, чего не должно было быть видно. Она выпрямилась — медленно, с угрожающей точностью движений — и резко сократила расстояние между ней и Блэком. Теперь они были почти вплотную: дыхание одного касалось кожи другого.       — Меня малолетние не интересуют, — произнесла Рейна глухо, отчеканивая каждое слово.       Сириус прищурился:       — Почему же малолетние? Он вполне совершеннолетний волшебник.       Вандербум почти шипела, слова рвались наружу сквозь зубы, и сдерживаемое раздражение наконец прорвало плотину:       — Чего ты от меня хочешь?       Сириус не отпрянул, наоборот, чуть склонился к ней, глядя снизу вверх с ледяной настойчивостью, в которой слышалась не угроза — выверка.       — Понять, ради кого ты готова терпеть и сражаться.       — Чем можно манипулировать, — перебила та.       — Мы ведь заложники одной клетки, — ответил он спокойно, не отводя взгляда. — Мне незачем тобой манипулировать. Выгодное сотрудничество куда интереснее.       Рейна поднялась, движение резкое, и тень от её фигуры взметнулась по стене — темнее, выше, беспокойнее. Во взгляде свинцовых мелькнула не просто злость, а неисправимая угроза.       — Только попробуй его в это втянуть, — тихо, но с мертвой уверенностью промолвила ведьма.       Сириус поднялся вслед. На миг между ними застыла молния — ни один не собирался уступать.       Он посмотрел ей прямо в глаза, без улыбки:       — Ты действительно веришь, что я способен навредить детям Молли? В каком жестоком и жалком мире ты живёшь, Вандербум?       Блэк сказал это совсем не с издёвкой, а с усталостью, как человек, уже привыкший к обвинениям, которых не заслужил. И всё же последняя фраза — «в каком мире ты живёшь?» — оставила в воздухе горечь. С этими словами Сириус легко, почти небрежно, оттолкнул её в плечо. Не грубо — скорее, чтобы разорвать опасную близость, стереть ту тонкую грань, за которой разговор превращается в сражение.       Дверь, хлопнув, отозвалась глухим эхом.       Рейна осталась стоять одна, в полутемном кабинете. Пламя свечи, сбитое потоком воздуха, качнулось, и тень на стене дрогнула, повторяя внутреннее колебание. Ведьма выдохнула, уткнувшись ладонями в край стола. Всё внутри сжалось, перемешалось: раздражение, уязвлённая гордость — странное чувство.       Рейна опрокинула в себя остатки золотистой жидкости — без наслаждения, исполняя ритуал, смысл которого давно утратился. Глоток прожёг горло, оставив терпкое тепло, быстро выветрившееся из груди. Ведьма тяжело опустилась обратно в кресло, откинувшись и закинув ногу на ногу. Взгляд упал на остроносые чёрные балетки, поблёскивающие в неровном свете свечи. Дыхание постепенно выравнивалось. Лишь лёгкая дрожь в пальцах выдавала, что внутри всё ещё шумит ураган.       Заложница собственного страдания, собственного отрицания, собственного вечного «мне не больно». Это не защита даже — скорее привычка. Механизм выживания, доведённый до автоматизма. Не любить, не верить, не доверять — легче. Гораздо легче. Пусть горит вокруг всё к чёрту, лишь бы не чувствовать запаха пепла.       Она упрямо будет продолжать отрицать — перед всеми и перед собой — что хоть что-то чувствует. К остальным. К миру. К Джорджу. Есть только она и её страдание — тщательно выпестованное, вычищенное до блеска. Она несчастная, бедная, и никто её не жалеет. Таков её выбор — конченый, упрямый, бесповоротный. Выбор — задыхаться в собственном дерьме и не меняться.       И пусть трансгрессивный переход уже начался.       Рейна сунула руку в карман брюк и выудила оттуда маленькую резную сферу. Камень мягко отозвался в ладони и ведьма вытянула его перед собой, разглядывая сквозь колеблющийся свет свечи.       Умница, гадина.       Вандербум чуть прикрыла глаза, не отводя взгляда от предмета, что мерцал, словно капля жидкого золота. Пламя свечи отражалось в его поверхности — и голос танцевал в этих отблесках.       Ты настолько немощная, что даже Блэк не захотел с тобой водиться, гадина.       Она не ответила, продолжая смотреть на сферу, медленно перекатывая её между пальцев.       Разделяешь позицию Ордена? А они твою, а? Нет, они идиоты, самозванцы и твари. Как только подвернётся случай — сдадут тебя, без колебаний.       — Хватит болтать, — шепнула ведьма, почти беззвучно.       Боишься, что твоя подружка услышит и подумает, что ты совсем невменяемая?       Плотнее сомкнув веки, Вандербум вновь промолчала.       Гадина, ты совсем бесхребетная.       Сколько раз ты хотела задушить себя после ночной встречи с тем пёсиком, а, гадина?       Мерзкая, мерзкая, мерзкая га-ди-на.       Слова капали, как яд, обволакивали воздух, пропитывая каждую тень. А она всё перекатывала сферу между пальцев — спокойно, размеренно, в такт какому-то беззвучному ритму.       — Ты повторяешься, — наконец прошептала Рейна.       Сфера дрогнула в её ладони. Тишина. Прекрасная тишина перед отвратительной бурей.       А затем, желчно, насмешливо раздалось:       Извращенка! Растлевающая бедных рыжих мальчиков! Как не стыдно, а, гадина?       Ну чего же ты, оберегающая моя, давай, лучше за стол его посади, к стулу привяжи, с ложечки корми, водой пои, умывай, переодевай, ртом ублажай, но только к себе чудовищу не подпускай, да?       ХА-ХА-ХА, КАКАЯ ЖЕ ТЫ МЕРЗКАЯ.       Желчь со дна пищевода подступила к горлу, но Вандербум сдержала рвотный порыв — противно ведь от самой себя, а не от сказанной «лести». Избегать Джорджа ей всё же стоило — хотя бы потому, что глядя на него, в голове будут всплывать эти произнесенные фразы, повторяясь и повторяясь, пока не вывернет. Ошибочно было позволить себе прижаться к нему в темноте коридора не только, чтобы скрыть от посторонних, но и от обычной тоски и от того, что соскучилась по его теплоте. Нельзя было позволить Джорджу её притянуть ближе, целуя, и самой утонуть в этой приятной, почти непозволительной вязкости. Неправильно было хотеть большего.       Убрав сферу в карман, Рейна сделала очень глубокий вдох, выпрямляясь. Подтянула к себе блокнот, взяв перо и обмочив кончик в чернилах. Перевернула пару страниц. Подумала о том, как начать свой новый панегирик испорченной геометрии бытия.       «Понятие «неправильности»… сей ущербный, хромой отпрыск человеческого разума, сей призрак, порожденный утлой клеткой морали, что воздвигли посреди хаотического карнавала мироздания. Мы, жалкие пленники её уродливых переходов, возводим алтари «правильности» на зыбком песке инстинкта, страшась признать: сама наша суть есть торжествующая неправильность.       Мы рождаемся в муках, сие — первое искажение гармонии. Мы вожделеем к тому, что должно оттолкнуть, мы ненавидим то, что призвано возвышать. Наша мысль, сей кичащийся своим порядком тиран, есть не что иное, как хаос нейронов, безумная какофония, которую мы тщетно пытаемся обратить в симфонию.       И сия «людская мерзость»… Не есть ли она та самая плодородная грязь, из коей произрастают редкие и ядовитые орхидеи наших пороков и страстей? Мы отворачиваемся от неё, тщимся её обелить, кастрировать, заключить в смирительную рубашку нормы. Но она — подлинный, не приукрашенный лепет нашей натуры. В её болотных испарениях — больше жизни, чем в стерильном воздухe наших гостиных. В её животном рыке — больше правды, чем во всех проповедях о смирении.       Признать себя мерзостью — значит сбросить бремя святоши и, наконец, вздохнуть полной грудью, вдыхая смрадный, но подлинный воздух своего падшего естества. Ад — это прозрение, что мы и есть те кирпичи, из коих он сложен…».       — Нихуя себе…       — Гипнос! — подпрыгнула на месте Вандербум, раздраженно оборачиваясь на застывшего с открытым ртом Рэгдолла. — Ты знаешь, что такое стук?       — Я хочу это прочитать, — громко выдохнул Гипнос, одним резким движением отбирая у Рейны её блокнот. — Дай-ка взглянуть.       Устало закатив глаза, ведьма лишь вздохнула, причитая себе под нос. И, быть может, подлинная «мерзость» Рейны заключается не в самой этой тёмной сущности, а в том трусливом, лицемерном усилии — вытравить её, отрицать, спрятать. Ибо, отвергая свою «неправильность», свою «тень», она отвергает половину самой себя. Вандербум становится ходячим полу-трупом, прекрасной статуей с гнилой сердцевиной, вежливым призраком, у которого отняли его подлинную, ужасную и прекрасную плоть.       — Поехали домой, а? — тихо произносит Вандербум, заставляя Гипноса оторваться от чтения её высокопарных изречений. — Я больше не могу здесь находиться.       Гипнос растерянно всмотрелся в неё, замечая, насколько истончились черты её лица — прозрачная кожа, напряжённые губы, взгляд, расфокусированный от усталости. Рэгдолл перевёл взгляд на страницы, где чёрные чернильные строчки всё ещё блестели влажным, тяжёлым блеском — и снова перечитал несколько строк. Его глаза медленно прошлись по последнему предложению, пытаясь извлечь из слов скрытую причину ведьминой дрожи.       — Пожалуйста, — шепнула Рейна едва слышно.       Слово, почти не имеющее веса, всё же сорвало в нём что-то тяжёлое: Гипнос резко захлопнул блокнот, бросив его на стол, — перо, лежавшее рядом, дрогнуло. Приблизившись к ней, парень, легко притянув к себе, обнял женщину за плечи. Его руки — широкие, тёплые — закрыли её от всего внешнего мира, спрятали от звуков, от мыслей, от самой себя. Рэгдолл вдохнул её запах — холодный, чуть горьковатый, с привкусом неправильности и гадости — и зарывшись носом в волосы, оставил короткий поцелуй на макушке.       — Я правда мерзкая? — выдохнула Вандербум тихо.       Гипнос приподнял подбородок, смотря на неё сверху вниз, и ответил её же языком — вкрадчиво, почти торжественно:       — Редкая и ядовитая орхидея людских пороков и страстей, — уголки его губ дрогнули, он чуть наклонился ближе: — Мы уедем утром.       Рейна подняла глаза, обернувшись. В них не было гнева — только утомление, отрешённое и ровное.       — Почему не сейчас?       — Слишком много народу, — ответил он виновато, проводя пальцем по её щеке. — В доме и так остаются Тонкс и Грюм с Люпином, чтобы не привлекать лишнего внимания, и уйти в течении ночи. Мы всё ещё не знаем, действительно ли за площадью следят, а тебе… тоже показываться слишком часто нельзя.       Рейна обреченно кивнула, дыхание сбилось, глаза начали влажно блестеть. Ведьма упрямо моргнула, стараясь не дать слезам пролиться.       — Тут слишком громко, — едва слышно произнесла она. — Слишком людно. Я не могу даже спуститься вниз, свет будто разрывает голову. Я хочу спать в своей кровати, — шёпот стал едва различимым. — Не слышать всего этого. Я хочу домой.       Гипнос крепче прижал ведьму к себе, начиная раскачивать её, медленно, туда-сюда, тихо шепча в волосы:       — Рей-на, Рей-на… чш-ш-ш-ш. Тише. Всё, всё. Мы уедем рано утром, обещаю. Ляжешь здесь, хорошо?       Вандербум не ответила. Тихо. Только потрескивание свечи и её с Гипносом дыхание. Рейна едва слышно выдохнула, закрыв глаза.       А за дверью, в коридоре, неподвижно стоял Джордж.       Вжавшись плечом в стену, так, что дерево поскрипывало — стоял и слушал. Он правда не хотел подслушивать — не в этот раз. Уизли лишь пошёл следом за Гипносом, заметив, как тот выскользнул из зала, и подговорил Фреда прикрыть его, чтобы не вызывать подозрений.       Он стоял, затаив дыхание, глядя в узкую щель между дверью и косяком.       Гипнос — слишком близко. Его руки на плечах Рейны. Его дыхание, его мягкий голос, его губы, коснувшиеся её макушки. Что-то неуловимо хрустнуло в груди Джорджа, лопнула невидимая пружина. Ревность — унизительная, бессмысленная, сжала всё внутри. А ещё он — страх. Джордж не понимал, откуда пришло это знание, но оно вспыхнуло в нём с такой ясностью, что не требовало доказательств. И теперь младший близнец Уизли не мог отвести взгляда от двери. Всё внутри звенело от паники — не за себя.       За неё.       И осознание, холодное, как сталь, всё вбивалось и вбивалось ему в голову:       Они знают. Все.       Весь Орден Феникса знает, кто такая Рейна.       Тихо двинувшись прочь, младший близнец Уизли пытался перевести дыхание — вот оно как. Вот почему мама, кхм, настоятельно порекомендовала ему не лезть к Вандербум и не отвлекать её от дел. «Вы разные, и сюда Рейна приехала по работе. Тебе и Фреду не следует её отвлекать», «Что же, если ты не понимаешь, повторю ещё раз, молодой человек!», «Не общайся с мисс Вандербум». Вот, почему мама так разнервничалась — конечно, ведь все недельные разговоры дома у Джорджа сводились только к двум темам: магазинчик вредилок и Рейна Вандербум, — миссис Уизли точно заподозрила у своего сына подвышенный к новенькой интерес, наверное, ещё в больничном крыле. А теперь она знает, да что уж там, все знают, кроме них, детишек, коим ещё рано совать свой нос в дела занятых взрослых.       Как же, должно быть, ей сейчас паршиво. И эта паршивость, думается Джорджу, всё не заканчивалась с последних учебных дней, когда погиб Седрик, ей пришлось драться с Пожирателем смерти и пропала Эленора. Оно всё продолжалось и продолжалось, наседало — Орден Феникса, Рэгдоллы и их присутствие тут, скорее всего, тоже, постоянный «страх» и вязкое одиночество. И он. Он, Джордж, тоже ведь наседает тяжелым грузом, даже если быть таким и не пытается? Рейна пусть и не признается ему, но Уизли видит — её это гложет. Может, она чувствует себя ещё паршивей и из-за их связи?       Но ведь эта «связь» не могла же возникнуть из пустого места? Пусть упирается, пусть игнорирует и отводит взгляд, а по ночам, (и не важно, что это было всего лишь раз!), прижимает к стенке, зажимая рукой рот, отвечает на поцелуи, Уизли ни за что не поверит, что она к нему ничего не чувствует. Всё. Нет уже этого разногласия. Нет уже этой неопределенности в чувствах, что у него, что у неё. Эта ниточка, сотканная Мойрами, была сплетена самым хитрым шелкопрядом — просто так этот симбиоз тепла и пустоты не разорвать.       Нужно что-то придумать. Показать, что его не нужно оберегать и защищать, ограждая, а опираться как на самое верное плечо, готовое поддержать. Но как же неимоверно сложно! Все и всё вокруг будет действовать против него — орденское сборище тут и там будет препятствовать, обвиняя его в том, что Джордж мешает делу, до которого ещё не дорос. Что же делать? Что же дела…       — Печально, да?       Голос растворился так же внезапно, как и возник. Джордж оглянулся машинально, резко, вцепившись пальцами в перила, но на лестничном пролёте было пусто. Никого. Только он сам, да выцветшие портреты на стенах, да такие старинные, что прежние лица их обладателей едва угадывались — потусторонние, угрюмо молчаливые. И — змеи. Забальзамированные, мёртвые, прибитые к деревянным дощечкам чучела — что же, Блэки, кажется, были слизеринцами, в прямом смысле, до мозга костей.       Лестница тихо поскрипывала, пока Джордж медленно отступал прочь, и уже слишком глубоко сидел в собственных мыслях. Они не отпускали. Придавливали.       — Я у тебя спрашиваю.       Раздалось прямо за спиной. Джордж обернулся резко, вздрогнув от тупорылой шутки. Лестничный пролёт был пуст точно так же, как и тридцать секунд назад. Карий взгляд снова, как по команде, вернулся к ближайшему чучелу змеи. Ещё мгновение назад оно смотрело вверх, в сторону этажа, с которого он под шумок ретировался — Уизли бы поклялся в этом. А теперь голова, сшитая нитками, вывернутая под странным углом, была развёрнута прямо в его сторону.       Змея — мёртвая, препари­рованная — смотрела живьём. Не глазами, конечно, а чёрными бусинами, и в них было странное внимательное выражение, как будто она ждала ответа на свой вопрос. Или на тот, что прозвучал секундой раньше.       Проморгавшись, Джордж замер — змея больше не смотрела на него. Чучело, как и по первоначальной задумке, неподвижно висело в своем прежнем положении, излучая лишь умертвленное равнодушие.       Секунда. Вторая. Вздох.       Всё понятно.       В край кукухой поехал со всеми этими таинственными заговорами, родительскими недомолвками, Орденом и печально-невыгодным положением Рейны. Настолько себя перегрузил, что ему теперь видится и слышится всякое, маячащее на задворках разума. Нужно успокоиться, привести мысли в порядок и подумать, что делать дальше. Как объединить свою собственную протянутую руку помощи для Вандербум, их общее дело с Фредом и, так уж и быть, поразнюхивать про положение Ордена Феникса в целом.       С этими мыслями, он, уже не слыша ничего вслед и не оглядываясь, поплелся прочь, на свой этаж, на котором им с братом выделили комнату. Две змеи, прибитые гвоздями к дощечкам из темного, благородного дерева, обменялись тихими взглядами, и кажется, если бы могли, устало вздохнули — мнения Джорджа они не разделяли.       Таким провалом их Психопомп будет крайне недоволен — они и так аж трижды скинули ему на голову ту тяжелую книжку, а тому хоть бы хны!