Глава 29, в которой боги ведут себя куда хуже смертных.

      Сидя на унитазе, тупым взглядом утыкаясь в шаткую, при первом ударе способную сорваться с петель, дверь в ванную комнату, Вандербум закрывала руками лицо. Ей казалось, что пройдет время — неделя, а может и чуть побольше, — и её попустит. Рейна вернется в прежнее русло, продолжит тихо барахтаться в яме с её несчастливой судьбой и калом последствий вперемешку, но вот прошло уже чуть больше двух недель, а она как и застряла в одной беспроглядной позиции, так и осталась там.       Начало августа встретило её дуновением противного января.       Не видеть их, не слышать их. Никого из них.       Рейна медленно убрала руки с лица, но не подняла головы — лишь вцепилась пальцами в волосы, раздирая ногтями кожу под ними до лёгкого, но навязчивого жжения. Откинулась — и снова согнулась, словно внутри неё кто-то перекручивал тугой ремень, лишая дыхания.       Орден не трогал её. Впервые за долгие месяцы ей, казалось бы, дали возможность выдохнуть полной грудью — сиди и не высовывайся, как и хотела. Возвращайся к своей привычной, выверенной, хрупко-устойчивой жизни — если таковой можно назвать её пять лет после пробуждения. Но стоило отсидеть четырнадцать дней в относительном покое — и Рейна поняла, что внутри отнюдь не стало тише.       Стало хуже.       Тишина, в которой она оказалась, только усиливала звенящую пустоту под кожей — как если бы кто-то вырезал её нервную систему и натянул вместо неё струны. И теперь любая мысль, любое воспоминание — воздух — отзывалось в ней мерзким, протяжным фальцетом. Ведьма чувствовала пустоту физически, на уровне органов, взгляд помутнел, практически не различая чужих лиц в тумане смятений.       И всё же — почему так паршиво? Почему, вернувшись в своё привычное, если не сказать отравленное, болото, Вандербум ощущала ещё большую, липкую, как трясина, безысходность?       Почему ничего не проходит?       Пустота. Гулкая, звенящая, пахнущая холодом поджидающей её могильной плиты. Пустота, которую никто вокруг, ни один человек в том проклятом доме или за его пределами, не мог бы понять. У каждого свой ад — и её, самый мерзкий из возможных, оказался невидимым, неуловимым, нерегистрируемым для чужих глаз. Все они — абсолютно все, — глядели на неё так, что-то зная, но ничего не понимая. Как будто она просто слишком мрачная, слишком гордая, слишком закрытая. Как будто что-то с ней не так, и ей, видите ли, нужно просто «со временем отойти».       А она не отходила. Не могла.       Потому что круг, в котором она мотается, как дохлая рыба, уже давно замкнулся. Но обрывки лиц всё равно всплывали в памяти: взгляд Джорджа — тот самый, от которого она упрямо отворачивалась, две недели назад покидая поместье Блэков, а ещё рывок в голосе Молли, и холод любопытства в глазах Кингсли, и Сириус, и оборотень, и Тонкс, и Грозный глаз, и вездесущий Дамблдор, всё ещё держащий её невидимыми нитями.       И — Эленора.       Эленора в этом ряду была последним гвоздём, торчащим прямо в виске. И они забивают, забивают, забивают…       Забивают, забивают, забивают.       ЗАБИВАЮТ, ЗАБИВАЮТ, ЗАБИВАЮТ.       Рейна, сцепив зубы, сжала волосы в кулаке и резко наклонилась вперёд, ей внезапно стало трудно не только думать — дышать. Грудь болезненно сжалась. Пропажа Эленоры — начало. Орден Феникса — грязная середина. Не было ни одного человека, кто сумел бы представить себе глубину вины Вандербум, её круг ада: замкнутый, мерзкий, липкий. От Самозванца — до Мунбрук. От маленьких ошибок — до больших. От первых трещин — до последних.       Что же будет её концом? Не это ли паршивое: «Когда колокольчики зазвенят трижды, Хаос поглотит твоё сознание полностью»?       Как бы там ни было, всё началось с него. С Бартемиуса. С того самого идиотского, отчаянного и до боли упрямого решения — не сдавать его Дамблдору, а предложить сделку. Прикрывать друг друга. Она позволила самозванцу подобраться слишком близко. Подпустить к тому, что скрывала десятилетиями, к тому, что не доверила бы ни Дамблдору, ни Себастьяну, ни — Мерлин сжалься — самой себе в трезвые минуты. Бартемиус Крауч младший — не Альбус с его моралями, не Джордж с его широко распахнутыми глазами, видящими в людях только хорошее, не сама Рейна с её вечными попытками сделать вид, что она тварь без сердца.       Нет. Он её доломал. Свернул шею всем возможностям, всем исходам, которые ещё могли бы привести к чему-то нормальному. Он — единственный — увидел её правду, а не маску. Знал, что такое Хаос ещё до встречи. Он понял, что Рейна, какой бы гнилой, истерзанной, упёртой ни была, никогда не станет пожирательницей. Никогда не выберет его сторону. Не спасёт.       С тех пор она только и делала, что погружалась в вину — вязкую, обволакивающую каждую мысль. Пропажа Мунбрук была последней каплей и Рейне казалось, что мир строился вокруг одной очевидной истины:       Это. Её. Вина.       Самозванец филигранно вылепил из вины этой клетку. И она в ней сидит. Сидит и гниёт. Что ей делать? Что ей, чьё время иссякало, чья сила была расползшейся тенью, чей путь — разрушенной тропой, что ей теперь, чёрт побери, делать?       С облегчением и обмякшим выдохом Рейна привела себя в порядок. Бумага смялась в пальцах, и тонкая, алая полоска на белизне стала последней нелепой, но всё же ощутимой каплей какого-то вселенского издевательства.       Кровь. Ну, конечно, как по часам с разницей в пару дней. Почему бы и нет. Вандербум тихо фыркнула, почти с презрительным смехом, вытаскивая из небольшой коробочки, стоявшей на полке под умывальником, прокладку, в мыслях оскорблённую ею лично. В тот момент, когда взгляд снова упал на красноватую, размытую по волокнам отметину, — что-то внутри щёлкнуло. Занозистая вспышка — металлический гвоздь в виске всё же был вбит до конца. Боли не последовало — но возникшее ощущение было навязчивым, липким, нечестным.       Рейна поморщилась. Хотелось верить, что есть и другой путь — не такой, — но других не находилось уже с месяц.       Выходя из ванной, всё ещё хмурясь, и тут же — как по заказу — Вандербум врезалась в бытовую нелепость, способную вывести из равновесия кого угодно, глубоко засевшего в своих беспроглядных мыслях. Никки и Гипнос сидели за кухонным столом — один, подперев щёку кулаком, ковырял вилкой макароны, пока вторая, развернувшись вполоборота к коридору, ела свою порцию с куда большим энтузиазмом.       Никки первой подняла голову:       — Ну что, как покакала?       Гипнос, не поднимая глаз, закатил их так демонстративно, что Рейна почти услышала хруст глазодвигательных мышц:       — Никки, ты за столом.       — А что? — искренне удивилась та. — Я переживаю!       Рейна остановилась в дверях, пропуская через себя весь этот цирк — и поняла, что говорить правду ей сейчас просто физически невозможно.       — Плохо, пойду прилягу, — произнесла ведьма негромко, почти устало, легко положив ладонь на низ живота. Этот жест работает безотказно, на всех уровнях человеческой и нелюдской психики. — Возможно, умру.       Вандербум, не оглядываясь — чтобы никто не увидел, как на лице на секунду дрогнула издевательская улыбка, — медленно поднялась по скрипучей лестнице на третий этаж, туда, где чердак давно превратился в её комнату. За спиной она чувствовала взгляды обоих — Никки с тревожной прямотой, Гипноса с настороженной, почти хищной внимательностью.       Рейне от этого становилось только хуже.       Она скрылась за поворотом, поднялась на третий — чердачный — этаж, туда, где пахло старым деревом, пылью, и где окна выходили прямо на тёмное небо, накрывающее сотни крыш лондонских зданий по соседству. Дверь в её комнату щёлкнула замком мягко, почти ласково — приветствовала хозяйку в мире, где ей можно быть слабой. Или гнилой. Или никакой.       Августовская ночь врывалась внутрь свободно — пахла тёплым воздухом, нагретой за день черепицей крыши, влажной листвой на деревьях у ворот, и ощущением конца лета, которое подкрадывается тихо, неумолимо.       Подойдя к окну, Вандербум вздохнула, поднимая глаза. Небо было тёмным, глухим, но луна — полная, круглая, такая яркая, будто кто-то побелил её известью — висела прямо напротив глазом, наблюдающим за ней всю жизнь.       Она взяла пачку сигарет с подоконника, щёлкнув зажигалкой. Первый вдох распластался в легких медленно, как горячий воск. Рейна, не хотя, борясь с последним в её жизни принципом, прикрыла глаза.       И прошептала, едва-едва двинув губами:       — Ты здесь?       Ночь замерла, прислушиваясь, не спеша отвечать. Вздыхая, Рейна сделала ещё одну затяжку — медленную, тяжелую, заставляя воздух скрипнуть внутри лёгких. В ведьме признавалась слабость в этот самый миг — та, которую она ненавидела всем сердцем.       — Пожалуйста… — сказала она ещё тише.       Но в комнате ничего не изменилось. Воздух остался тем же. Луна — равнодушной. Ведьма открыла глаза, глядя прямо в белое лицо ночного светила, как на единственного свидетеля всего, что ей приходилось нести.       — Мне нужна твоя помощь, — выдохнула та хрипло.       И снова — ничего. Ни шепота. Ни лёгкого сдвига воздуха. Ни намёка на присутствие. Рейна зловредным, коротким движением стряхнула пепел в пустоту за окном, нахмурившись так, будто могла взглядом проклясть само небо. Конечно! Вот когда не надо — пожалуйста: сны, видения, шепот, намёки, хождения по грани реальности, крик прямо в голове и вывернутые конечности. А когда надо — когда действительно нужна хоть крошка, хоть огрызок ответа — молчание. Абсолютное, звенящее, издевательское. Так себя чувствовали те бедненькие ведьмы из Ковена, когда Триединая на их молитвы всегда отвечала тишиной? Что же, даже несмотря на то, что по сравнению с сотнями лет её минута прошения ничто, обидно всё же стало. И где же хвалебные причитания о том, что Детей своих Геката никогда не оставляет и не игнорирует? Где же её молниеносный ответ?       Вандербум выругалась вполголоса, тяжело выдохнула дым и, опершись руками о подоконник, уставилась на луну так, будто могла её прогрызть или сдвинуть, если потребуется. Ночь на ведьмину угрозу не дрогнула. Луна не изменила своей крошечной, мелом очерченной улыбки.       И Рейна стояла у окна, с сигаретой в зубах, догоревшей почти до фильтра, — и впервые за последние несколько месяцев ей стало по-настоящему жутко, потому что если Она не отвечает… то что остаётся?       Только заставить Её ответить? Ведь Геката — не просто богиня, но первородная Мать. Она не вверяет силу — она выращивает её в каждом, терпеливо направляя, подталкивая, позволяя идти собственной тропой, но никогда не отпуская из поля её вечного взгляда. Её присутствие — тёплое пламя, что вспыхивает в самой глухой тьме, не обжигая, а согревая. Те, кто идут под её покровом, знают: Триединая не признаёт невозможного. Она проживает чувства своих Хранителей как свои собственные и в миг нужды она приходит без лишних знамений — и где же Ты? Последние месяцев девять, Триединая только и делала, что дышала в спину Вандербум, а сейчас, ой, как внезапно, замолкла и для неё. Может, в Рейне осталось настолько мало дара, что теперь она и Хранительницей уже не считается?       Или та просто издевается над ней, вкушая её разрушающиеся на глазах принципы?       Вопросы, вопросы, вопросы… Вандербум срочно нужны ответы на все её вопросы. Как поступить? Что ей делать с Дамблдором и его Орденом? А с Джорджем? А с силой? А с предсказанием? А с собой? Вопросы. Вот бы был кто-то такой, ответивший ей четко и по делу. Кто-то такой, знающий…        — Я думал, ты не взываешь только к Ней, — Фавн фыркнул, едва заметно, и перевёл взгляд на огромный трон. Его копыто царапнуло по мрамору. — Потому что знаешь, что Она тут же ответит. Хоть все и думают, будто давно молчит.       Сигарета истлела, а в противоположный висок вбился новый гвоздь — теперь уже идейный.       — Если тебе, дождливое дитя, когда-нибудь всё-таки понадобятся рога фавна… для усиления сил, — он говорил мягко, шутливо, но взгляд оставался внимательным, цепким. — Ты всегда можешь воззвать к великому богу Пану и Я достану тебе их. Даже будучи прикованным к этому месту.       Окурок Рейна погасила о подоконник резким, почти ожесточенным движением, оставив на камне тонкую чёрную крошку, похожую на обугленную запятую. Ведьма развернулась к комнате так стремительно, будто кто-то за спиной окликнул её взаправду.       Была не была. Если Триединая решила молчать — впервые за девять месяцев непрерывного дыхания в затылок, за сто двадцать лет видений, намёков, подталкиваний, почти материнских прикосновений к сознанию, — что ж, пусть молчит. Рейна Вандербум знала другое правило: если Мать не отвечает, ответит Тот, кто любит откликаться слишком легко и предоставлять губительную помощь.       Нечто, похожее на обречённую решимость, холодный азарт, а может, и лёгкое помешательство — всколыхнулось в груди. Конечно, это сумасшествие. Конечно, сил у неё — кот наплакал. Конечно, это нельзя делать одной, без подстраховки, да ещё и с мыслью разозлить Великую. Но именно это и давало ощущение масштаба. Наконец-то хоть что-то, что можно сделать, а не бесконечно тонуть в вязкой каше вопросов.       Начиная маниакально рыться в своих вещах — на ощупь, грубо, нервно, сбрасывая на пол какие-то бумаги, старые сорочки, засохшие ветки, Вандербум нашла свечи — белые, связку полыни для окуривания помещений, недогоревший чёрный воск — мало.       Рейна вылетела из комнаты и спустилась вниз на первый этаж так быстро, что ступени едва жалобно не скрипнули под ногами. На кухне Никки и Гипнос сидели ровно так же, как она их оставила, доедая.       — Никки, — выдохнула Рейна, даже не пытаясь скрыть суету в голосе. — Скажи, у тебя есть козлиные рога? Или оленьи? Или череп? Любой.       Юная Рэгдолл застыла с последней вилкой макарон у рта, задумавшись.       — Ну… есть, — неуверенно протянула розоволосая. — А что?       Вандербум не удостоила её ответом — лишь развернулась и двинулась по коридору к комнате Никки. Та ещё долго будет вспоминать эту не присущую вечно спокойной ведьме походку, словно мимо пронеслась маниакальная культисткая угроза. Роясь в рабочем столе своей своенравной и любящей эксперименты подруги, Рейна нашла рога — действительно козлиные, с шероховатой, матовой поверхностью. Отыскала маленький птичий череп. Забрала пучки сушёных трав, в ряд развешенных на веревочке над окном. Выходя, бросила короткое: «Спасибо. Одолжу».       Гипнос, показавшийся в дверях кухни, преграждая дорогу, приподнял брови:       — Ты кого собралась вызывать? — спросил тот насмешливо, оглядывая ту с ног до головы. Но заметив в свинцовых глазах уж слишком одержимый напор, вмиг убрал улыбку с лица. — У тебя нет сил. Ты совсем чокнулась?       Вандербум прошла мимо, свободной рукой роясь в кухонном ящике с посудой.       — Рейна? — уже громче, обеспокоеннее.       Но ведьма лишь слегка подняла руки — в одной перевязанные жгутом травы, в другой рога с черепушкой, под мышкой железная миска — и коротко, безразлично отмахнулась, как от мухи.       — Не мешайте, — холодно попросила та, обогнув Рэгдолла с другой стороны кухни и направилась обратно.       Заходя, закрывая дверь на замок — символично, театрально, — Вандербум вздохнула, оставляя найденное на полу, и принялась зажигать свечи, расставляя вокруг себя полукругом. Помещая в центр полукруга козлиный скальп и птичью черепушку, выдохнула, — долго, устало — и ощутила, как внутри поднимается волна отчаянья, доведённого до точки кипения.       Если Мать молчит — значит, пора позвать Отца. Ну, ладно, Отчима.       Она погасила свет — одним резким, почти раздражённым движением ладони и в комнату заползли густые тени, распластавшись по углам и переваливаясь через мебель, но свечи тут же вспыхнули ровно и послушно. Их бледные языки дрожали, отражаясь в стёклах, упорно наблюдая за тем, как черные ведьмины волосы светлеют ещё на пару миллиметров.       Рейна медленно выпрямилась. Пальцы — длинные, нервно-подрагивающие — нырнули под кровать, выуживая оттуда бутылку вина, припрятанную на «особо чёрный день», пусть и в алкоголизм ведьма не планировала подаваться. Она фыркнула, глухо, почти ухмыльнувшись самой себе — ну да… лишь бы никто другой не отозвался на этот напиток. С её удачей-то — ещё как.       Бутылка открылась и железная миска приняла в себя густо-рубиновую жидкость, темнеющую в полумраке почти до чёрного. Вандербум взяла пучки трав — полынь, шалфей, ещё две неизменно висевшие над Никкиным окном — и без церемоний раскрошила их прямо в вино. Пальцы размяли листья, сок выступил резким, горьким запахом. Комично выходит — добавить туда палочку корицы, нарезать цитрусовых, и вот тебе глинтвейн для согрева души, но никак не ритуальное омывание.       Обхватив миску двумя ладонями, Вандербум закрыла глаза. Тонкая нить магии стекла к рукам, нагревая металл и напиток, пока тот не стал отдавать мягким теплом. Ведьма выдохнула — медленно, глубоко — и только тогда, когда кончики волос побелели ещё больше, отставила миску, нахмурившись. Вздыхая, ведьма стянула домашнюю майку через голову, откинув в сторону, а вставая, стянула шорты, оставаясь в одних трусах. Холод гарнизонного чердака ударил по коже, но неприятности это не доставило — скорее, прояснило голову окончательно. Нагота, (ну, почти), в круге — единение с природой и божествами, а для божества дикой природы, думается ведьме, такой жест был в самый раз.       Вставая, та открыла чемодан, лежащий на кровати, доставая один из своих кинжалов, привезенных с Крита — тонкий, с рукоятью, в которую был впаян лунный камень. Адуляр поймал свет свечей и дрогнул едва заметным внутренним сиянием. Ещё раз крайне тяжело вздыхая, покрутив нож в руках, ведьма вернулась в круг и села — скрещённые ноги замкнули его. Миску Рейна придвинула ближе, поднимая кинжал — и на секунду замерла, чувствуя, как напряжение внутри поднимается на поверхность, сердце бьётся слишком быстро, а мышцы под кожей стягиваются в предвестии рывка.       Острота лезвия прошлась по ладони. Тонкая, яркая, почти радикально живая струйка крови пала в тёплое вино. Боль в руке отозвалась — резкая, обжигающая, и Рейна, сцепив зубы, опустила обе ладони в миску. Смесь сомкнулась вокруг кожи — горячая, вязкая, пахнущая травами и металлом. Ведьма медленно перемешала жидкость, а затем начала растирать её по телу — по плечам, груди, животу, пояснице, ногам, до самой шеи, игнорируя лицо. С каждой линией, каждым мазком, каждым жестом в движениях появлялась особенная, заносчивая уверенность в собственном моральном крахе — каких-то сто с хвостиком лет назад её обучали этим ритуалам, она от них плевалась и презирала, а сейчас обмазывается своей кровью, разбавленной в вине, и надеется, что сработает. Лицемерка.       Всё же, объяснение и логичность в этих действах присутствовала — Пан ведь привязан к Хранилищу под Критом и по собственной воле уйти оттуда не сможет, даже если звать, срывая голос. Значит, призвать нужно взмолившись, предлагая дары, или, как минимум, по всем правилам, привлекая внимание хтонической сущности.       Когда кожа засияла тонким, влажным блеском, Рейна наклонилась вперёд. Грудь поднималась медленно, словно ей приходилось вручную управлять каждым вдохом и выдохом. Взгляд стекленел, а воздух в кругу дрогнул — свечи огоньками потянулись к ней, не желая пропустить ни единого слова. И слова на ломаном, забытом древнегреческом доносились легко, сплетая смысл в рога над черепом. Вандербум взывала к Великому богу Пану — требующему лишь честности и дерзости.       Копыта застучали по полу резко и внезапно, и свечи рванулись вверх длинными, тонкими языками, будто их дёрнули за фитили. Ещё не успев договорить последнюю фразу, Рейна услышала — ритм, древний, мерный, пульс лесного сердца, как нарастающее биение земли под ногами.       — О, дробящее принципы дитя… — донеслось спереди эхом.       Рейна подняла глаза.       Сначала — копыта. Тёмные, закопчённые, только что вышедшие из света подземных гротов. Чуть выше — мускулистые, звериные ноги, шерсть на которых поблёскивала в свете свечей золотистыми искрами. Ещё выше — тело, грациозное и чуждое человеческой логике. А затем — морда, где в круглых, черных глазищах отражалась вся суть безмятежного, дикого всевластия.       Пан — в облике фавна — склонил голову набок, улыбаясь уголками пасти.       — Тебе понадобились рога! Я уже думал, что никогда не…       — Не совсем, — перебила ведьма резко, прикрывая наготу длинными волосами.       Фавн моргнул, принимая внутреннее поражение. Ему было удивительно, что кто-то вообще осмелился оборвать его на полуслове, но это ведь была Акария, а значит всё-таки ничего такого уж удивительного не произошло — всё по-старому.       — Мне нужна помощь, — добавила Вандербум тише, раздумывая, как и с чего начать этот долгий, мучительный рассказ и как не разломаться окончательно, проговаривая случившееся.       Пан присел перед ней и наклонил голову вперёд, упершись локтями в воздух. Хвост медленно качнулся за спиной. И Фавн, почуявший удивительный рассказ, слушал.       Рейна говорила долго. Дольше, чем собиралась. Рассказывала о том, что произошло после возвращения с Крита: о снах, о знамениях, о Дамблдоре, о предсказании, о собственной силе, которая вяла словно растение, пересаженное не в ту почву, о Джордже, конечно же, и о Самозванце. О банши и её судьбе. О том, как сама себя загнала в угол. О том, как Триединая — её Триединая — впервые не откликнулась.       Пока она говорила, Пан время от времени шевелил ухом, точно ловя колебания воздуха. То вздыхал по-звериному, низко, с вибрацией в груди. То прикрывал глаза, прислушиваясь. А один раз даже скосил взгляд на ритуальные символы — больше с умилённым интересом, чем с осуждением, как взрослый, смотрящий на ребёнка, старательно собравшего магическую конструкцию из подручных предметов.       Когда Рейна замолчала, тишина стала плотной, налипающей поверх ритуального омывания. И Пан первым нарушил её — плавным, мягким покачиванием головы.       — Геката не отвечает не потому, что отвернулась, милая моя Акария, — начал фавн, голосом вечной игривости. — А потому что знает — сейчас ты не о Её помощи просишь. Сейчас тебе нужно спокойствие, хоть немного надежды, ещё — лёгкость. Да-да, обязательно!       — Я умираю, — ненавязчиво уточнила Вандербум, поморщившись. Ей казалось, что всё, о чём сейчас рассуждал рогатый — нелепая чушь. — Что мне с этим делать?       Тот задумчиво постучал копытом по полу — раз, другой.       — Гермес в последнее время излишне активен… — произнёс он как будто случайно, прищурившись. — Ох-хо-хо, всё вмешивается, бегает, нашёптывает, путь выстраивает… Такое поведение на Отца слишком похоже, даже по божественным меркам.       Рейна шевельнулась, поднимая бровь. И к чему он клонит?       — Я видела жрецов и адептов других божеств на Турнире Трёх Волшебников, — заметила та осторожно. — От них шла похожая на Хранителей энергетика. Я бы спутать не смогла.       Пан рассмеялся. Искренним, хрипловатым, диким смехом, от которого по коже пробежали мурашки.       — О, дитя-дитя, это ты думаешь, что видела именно их.       Он наклонился ближе, и тень от его рогов легла на женскую грудь.       — Адепты чаще всего ничего не излучают. Боги редко делают своих людей носителями божественной силы, если мы не говорим о нашей с тобой Первородной ведьме, конечно же. Тем паче, сейчас грядёт война. А боги войны обожают.       Рогатый прищурился, коснувшись когтистым пальцем черепа в центре круга:       — Они набирают подопечных тонкими, неуловимыми путями. Вмешиваются в человеческие дела — не появляясь, не осеняя святым сиянием, не говоря своим громогласным: «О, великие смертные, узрите же!», — и, видимо фавна уж слишком развеселила собственная речь, что заставила захохотать сильнее, подрагивая покрытыми мхом плечами. — Так что, дождливое дитя… то, что ты видела — были далеко не жрецы.       Пан ещё долго посмеивался — то ли над ведьминой серьёзностью, то ли над собственной импровизированной речью о богах, которые будто бы ненавязчиво толкают смертных в пропасти и прозрения. Смех его то затихал, то снова поднимался волной — очень неподобающей, слишком свободной для бога, чей образ чаще всего рисовали на амфорах с куда более священными выражениями. Но фавн, кажется, не знал ни о какой священности, ни о приличиях. И уж точно не собирался притворяться.       Когда он наконец угомонился, в комнате наступила тишина — вязкая, как пролитое масло, и странно теплая. Рейна сидела перед ним, поджав ноги, ощущая, как вино с кровью подсохло на коже липкой коркой. Ее волосы спадали вперёд, прикрывая наготу, свечи коптили ровно, а Пан, покачивая хвостом, ждал — зная, что она сейчас переваривает сказанное.       Не жрецы?       Мысль звучала абсурдно. Даже немного оскорбительно.       Вандербум медленно провела взглядом по комнате, словно в сих стенах мог скрываться ответ. Разве возможно, чтобы кто-то из олимпийцев — ленивых, разрозненных, отстранённых — действительно поднял свою великую пятую точку и соизволил взглянуть на школьный турнир в болотистой Шотландии? Хоть один из них? Ради чего? Вплести ещё одну интригу? Устроить собственное шоу? Или просто развлечься смертными в декорациях, которые давно уже никого не впечатляют?       Нет, что-то было в этом не так. Не чисто. И рогатый знал больше, чем говорил — ведьма всем нутром чувствовала. Он всегда знал больше, о, намного больше.       Рейна выдохнула, возвращаясь к истоку разговора — к более приземлённой детали.       — Гермес, — тихо проговорила та, фыркая, — отправлял мне посылку.       Фавн мотнул головой, выпучив черные глаза.       Поднявшись, Рейна подошла к чемодану, откуда уже доставала кинжал и порывшись, достала небольшой мраморный фрагмент — глаз античной статуи, а к нему была прикреплена аккуратно сложенная записка: «Смотри».       Фавн взял осколок двумя когтистыми пальцами, поднёс к своей морде, разглядывая с выражением скучающего эксперта по дешёвым фокусам.       — О, старик себе не изменяет… — протянул он, фыркнув. — Смешно-смешно. Такие уловки мы с ним уже проходили, дождливое дитя, может лет сто назад, а, нет, двести, или… Да! Тысячу, ха-ха! Скука смертная.       И, не предупреждая, фавн с лёгким хрустом разломил глаз пополам. Рейна вздрогнула, готовая выдать тираду о том, чего это он себе тут позволяет, но прикусила язык — потому что внутри статуи оказалась ещё одна записка.       Театрально вытряхнув её себе на ладонь, рогатый встрепенулся.       — Тадам!       Рейна закатила глаза с обреченным вздохом, а после придвинулась ближе, разглядывая. Записка была крошечной, нацарапанной нервным, торопливым почерком:       «…на руки, что успокаивают вмиг. В них — спасенье твоё».       Ведьма перечитала строчку ещё раз, затем другой, будто в ней могла внезапно открыться тайная тропа, ведущая к смыслу. Но нет — те же слова, та же загадочная поэтичность, тот же раздражающий тон божественного ребуса. Ничего. Ни малейшей подсказки.       А вот фавн… тот едва ли не подпрыгнул на месте. Его уши встрепенулись, копыта перекатились по полу. Он расхохотался, задорно и слишком уж вовлечённо.       Рейна мгновенно ощетинилась. Ноздри тронула едва заметная дрожь.       — Ты что-то знаешь, — процедила она, и даже не обвинением — констатацией.       Пан сложил ладони — большие, когтистые, излишне выразительные — себе под подбородок, наклоняясь вперёд и сияя глазами, как невинный ребёнок, что в его случае дребезжало оскорблением самой концепции невинности. Рогатый, разумеется, не ответил.       Она придвинулась ближе, в осанке — отчаяние, которое давно исчерпало все грани стыда. Она вырвала его из оков Крита не для того, чтобы он ребусы своего папаши-божка разгадывал, а чтобы помог. Не чтобы в очередной раз развлекался её замешательством, а чтобы подсказал, что ей делать.       Но фавн лишь поднял коготь, призывая Вандербум к послушному молчанию.       — Ну, кто знает… кто знает… — протянул он, растягивая слова в ленивую, почти мурлыкающую мелодию. — Расслабься, дождливая моя. О! Точно! Поговори лучше со своим возлюбленным.       Рейна, оторопев, даже возмущенно моргнуть забыла.       — Что? — теперь в её голосе был сарказм такой густоты, что им можно было смазывать петли дверей. — Это как мы с темы на тему так перескочили? От Гекаты к Гермесу, от Гермеса к загадке, от загадки к… этому?       Пан щёлкнул пальцами — звонко, дерзко.       — А мы и не сходили с темы! — объявил он так бодро, словно говорил о самом очевидном. — Всё связано. Всё следует одно за другим, как сладкие ягоды на лозе. Расскажи ему, дитя моё. Всё, что тревожит. И уж, ради ветвей старого Кроноса, — он хлопнул ладонью по колену, — о своей личности не забудь!       Рейна отвернулась, оскалившись:       — Нет.       Фавн накренил голову, и на его лице появилась та самая, хитрая ухмылка. А потом он расхохотался. Так громко, так беззастенчиво, что стены, казалось, дрогнули.       — О-о-о, дивное дитя. Через себя переступила! Гекату позвала — Гекату! Меня призвала, обмазавшись собственной кровью, ха! А ему — не можешь сказать ни слова? Да что за чудесный фарс!       Он вытер слезинку смеха тыльной стороной когтя.        — Не бойся так уж сильно, милая Акария. Его реакция тебя не убьёт.       — Я не… Да хватит меня так называть! — та выдохнула, сжав пальцы. — И как же, скажи, это связано?       Фавн расплылся в широкой, слишком довольной улыбке:       — Подумай. Чьи руки тебя успокаивают?       Рейна отпрянула едва заметно, но внутри что-то треснуло — то ли раздражение, то ли страх, то ли истина, которую она отчаянно не хотела признавать. Складывая в голове простейшую арифметику, Вандербум прикрыла лицо рукой: «Смотри» и «…на руки, что успокаивают вмиг. В них — спасенье твоё».       Идиотизм. Полнейший идиотизм!       Мозг Рейны сопротивлялся, крутился, извивался, как зверь, загнанный в угол, — только бы не складывать всё сказанное фавном в единую, слишком очевидную, пугающую картину.       И — Джордж? Его руки? Каким чудом он вплетён в это? С какой стати божественный посланник вдруг заинтересовался… им?       Рейна стиснула зубы, вспыхнув раздражением, которое, увы, было лишь маской над нарастающим страхом.       — Это не связано, — выпалила она резко, почти зло. — Я так реагирую на его прикосновения потому что… — ведьма сжала губы, но всё равно выдохнула то, что невозможно было теперь отрицать: — …потому что испытываю к нему чувства. Вот и всё.       Фавн медленно, издевательски медленно кивнул.       — М-м-м-м. Чувства, говоришь… Похвально, очень похвально, что теперь ты признаешь, но! — протянул он певуче, пробуя рок Судьбы на вкус. — Что же тогда было на поляне с метлой? Чувства?       Рейна нахмурилась — не от гнева, а от внутреннего щелчка и прошлое вдруг развернулось перед глазами до боли отчетливо, и возможно, Пан постарался с таким резким наплывом воспоминаний.       …Джордж аккуратно подошёл ближе, мягко касаясь её плеча. Рейна немного напряглась от этого жеста, не привыкшая к прикосновениям…        — Ещё раз, — тихо сказал тот…       …Метла неожиданно взметнулась в воздух и оказалась у неё в руке. На мгновение Вандербум замерла, не веря, что это получилось. Нет, не могло. Так быстро?       В памяти вспыхнуло — так ярко, будто всё произошло секунду назад. Казалось, Вандербум сейчас задохнется.       Ведьма вполоборота повернулась ко второму Уизли, нахмурившись:        — Что ты сделал?        — Ничего, — лучезарно улыбнулся тот, отходя. — Это магия, прикинь.       И потом — другие моменты, которые Рейна так старательно не анализировала: как он обнимал её в те минуты, когда казалось, что мир рушится, как лёгкое движение его пальцев вдоль позвоночника превращало сжимающийся внутри ком в рассыпающийся пепел, как во время второго испытания Турнира, когда она едва дышала от напряжения и гула голосов, он подошёл сзади — тихо, осторожно — и провёл пальцами по животу… резко успокаивая.       И всё это… все эти моменты…       Рейна не хотела видеть в них закономерности. Она не хотела понимать. Но теперь понимание медленно, болезненно, восторженно — всё сразу — поднималось из глубины.       Вандербум замолчала, вопросительно приподняв бровь и медленно повернулась к фавну, теряя былую агрессию — теперь там была растерянность.       — Что происходит?       Пан приосанился, гордо раскинув плечи, и ткнул когтем в сторону женской груди — будто сама Рейна и была ответом.       — Он помеченный, о, дождливое дитя, — голос рогатого стал глубже, но нелепая игривость всё так же плясала в интонациях. Кажется, он давным-давно хотел об этом рассказать. — Он и его брат-близнец.       Рейна дернулась.       — Чем?.. — спросила та, ощущая, как внизу живота вяжется панический и тугой узел.       И Пан, конечно же, не удержался от торжественной паузы, но быстро сдался:       — Кем, милая Акария, — он хохотнул, всё тем же мерзко-весёлым, слишком осведомлённым смехом. — Гермесом.       Мир будто накренился. Запах растопленного воска, трав, тени, звук далёких птиц за окном — всё стало нереальным, зыбким, словно Вандербум на секунду выпала из собственного тела и смотрела на себя со стороны.       Что?       Чего?       Задрожали руки, вспотели ладони, запёк порез. Рейна глухо выдавила единственное, что сейчас крутилось на кончике языка:       — И давно ты?..       Пан всплеснул руками, словно это был самый забавный вопрос на свете.       — Ох, конечно! — фыркнул рогатый, хлопая в ладоши. — Ещё с того момента, как сказал, что он у тебя… интересный. «Интересный», ха-ха-ха! Да мне черным по белому твои мысли показали, что тебя тянет к помеченному мальчишке Гермеса, а ты ещё и удивлялась, почему сердечко скачет, как обезумевшая цикада! О, а он всё знал! Всё знал и отправил послание, которое так и пролежало в пыльной обертке до этого самого момента!       Он закинул голову назад и снова расхохотался, отчего с его плеч сорвался и осыпался пылью мох. Рейна стояла, удерживаемая чьей-то чужой волей: дыхание стало тонким, мир — тугим коконом, который с каждой секундой стягивался вокруг её груди. Пан всё ещё хохотал, отряхивая с плеч мох, а её собственное сознание — как тряпичную куклу — смывало волной панического, всепоглощающего ужаса.       Джордж.       Нет. Нет-нет-нет.       Только не он.       Чудовищно. Как будто чья-то огромная, беспощадная рука протянулась в самую сердцевину её тщательно выстроенного мира, перетасовала все опоры и хрупкие убеждения. Рейна едва могла осознать сказанное: помеченный… Гермесом. Джордж и Фред.       Страх вспух в её груди, похожий на зверя, расправляющего когти под рёбрами, пытаясь разорвать тело изнутри. Смертельная, глухая паника волнами подступала к горлу. Казалось, что пустота — та самая бездонная, ледяная пустота, где нет ни времени, ни спасения — снова нашла к ней дорогу.       — Ну-у-у… — протянул Пан, довольно потерев ладони, словно ему достался лакомый кусок. — Понимаешь, другие божества… работают чуточку иначе, чем твоя дорогая Геката. Они никого силком не наделяют — разве только самую малость, дорогая моя Акария. Они лишь раскрывают то, что в человечишках и так сидит, ту маленькую искру, на которую у них глаз положен. Обвязывают ленточкой. Присыпают блёстками. Чтобы человечек засверкал поярче! Вот и всё.       Рейна судорожно сглотнула. На секунду подумала, что её вырвет.       Пан продолжал, размахивая руками, как балагур на ярмарке:       — Скорее всего, остановился он на окончательной кандидатуре твоих близняшек ещё во время Турнира. О, да-да! — фавн ткнул когтем в воздух, оставляя едва видимую серебристую полосу. — Потому что он там был. Он, дорогуша! И выбрал их, потому что… — рогатый наклонился ближе, — боги обожа-а-а-а-а-ют плести фенечки из нитей Мойр. Представь себе, как им скучно! Живут вечность — да и без интрижек? Без спектаклей? Без малюсеньких трагедий и комедий смертных? Они знают, как всё кончится. Знают давно. И подтасовывают так, чтобы им было интереснее наблюдать!       Он заливисто расхохотался, наклонив голову так, что в шерсти на затылке затрещал сухой лишайник.       — Гермес, дитя, ещё с давних времён сотрудничает с детками Гекаты, — он игриво ткнул Рейну кончиком когтя в плечо. — Представляешь? Наверное, он сейчас веселится пуще меня. Ещё бы! Они! Два гибких, быстрых, творческих мальчика, шаловливых, как лесные котята, и с внутренним потенциалом… м-м-м… весьма и весьма достойным внимания. И ты!       Каждое его новое слово било по Вандербум палкой. Она чувствовала, как с каждым ударом внутри неё расползается трещина — ледяная, болезненная. Её мысли спутались, в голове разверзалась пустота, в которой эхом звучало одно-единственное: Джордж. В груди проступило холодное, хрупкое недовольство — острое, как осколок льда.       — Не смей смотреть на это, как на беду. То, что ты вечно обижена на богов — это, конечно, очаровательно, но не значит, что другие должны быть лишены их внимания и помощи.       Рейна тихо, затяжно вдохнула. Мир вокруг сходился и расходился, теряя очертания. Было слишком много — слишком быстро. Она чувствовала, как соскальзывает с краешка прежней реальности, в которой всё было пугающим, но хотя бы знакомым. А теперь… ещё одна тень, ещё одна нить, ещё один божественный узор, вплетённый в её жизнь помимо её воли.       Вандербум сжала пальцы. Почувствовала, как по ладоням прошёл судорожный холод. Надо бы, наверное, одеться.       — А, точно, заговорился я! — вмиг успокоившись, рогатый обернулся к побледневшей ведьме. — Помощь! Да! Она тебе, истлевшее дитя, очень уж нужна. Если интересно, то времени у тебя осталось до октября.       Рейна медленно, очень медленно подняла взгляд на рогатого — движения её стали тягучими, каждый миллиметр приходилось выталкивать из оцепеневшего тела усилием воли. В её глазах кипело немое, глухое «хватит», но фавну, конечно же, было ровно настолько же наплевать, насколько лесу на слёзы заблудившегося путника.       — Два месяца? — прохрипела та, будто выдирала слова из себя щипцами.       — А ты как думала? — пропел Пан, заглянув ей в глаза. — Время — оно, знаешь ли, товар скоропортящийся. Поэтому, временный вариант для тебя есть, если мы про гуманные, только один. Как бы тебе не хотелось…       Говорил рогатый слишком легко, непринуждённо — так говорят только существа, которые не знают хрупкости человеческой жизни, не знают, что такое боль от нехватки времени, нехватки сил, нехватки выбора. Рейна хмурилась: её лицо застыло острым, мраморным изваянием. Но внутри… внутри царил хаос. Дикая какофония мыслей, яростный шепот паники.       Джордж.       Джордж, Джордж, Джордж…       А он сам-то… знал? Уизли вообще в курсе, кто такой?       Она едва заметно качнулась, теряя равновесие.       Пан, не переставая улыбаться своей тошнотворно-счастливой улыбкой, поднял руки — и это движение было настолько намеренным, торжественным, почти ритуальным, что пламя свечей мгновенно застыло, а звуки ночного Лондона за окном стихли.       Он ухватился за собственные рога и потянул.       Хруст был мерзким, влажным, плотским — ломали старые корни у дерева. Рейна вздрогнула всем телом, чуть не подавившись собственным вздохом. Рогатый, однако, только довольно осклабился, будто вытащил из себя что-то давно созревшее. Оба рога, окровавленные у основания, он протянул ей, как драгоценность.       — Возьми, дитя. Они дадут тебе сил — жизненных, магических, устойчивых. Хватит ровно на то время, что нужно, а нужно, о-хо-хо, поверь, тебе немного.       Слово «немного» сказано было легко, почти весело. Вандербум медленно коснулась пальцами ключиц — места внедрения усилителя. Жест вышел непроизвольным: защитным, детским. Она сглотнула, и шум в голове усилился.       Мир снова накренился, а потолок и стены медленно поплыли куда-то вверх. Дар, от которого она отказалась когда-то сразу, не задумываясь, с презрением, теперь — чуть ли не единственный выход, пусть и временный? Насколько их хватит? Что такое «немного» в понимании божка, которому и так известна вся дальнейшая её судьба?       — Но сначала, — Пан лениво ткнул когтем в сторону двери, а после и открытого окна, — зачаруй, чтобы никто не вошёл и не услышал.       Рейна кивнула. Резко, практически механически, смиряясь. Взмахнула рукой — и дверь мягко потемнела изнутри, словно её покрыла тонкая плёнка из ночных теней, а окно мигом захлопнулось. Магия отозвалась слабым, болезненным уколом в рёбра. Вернувшись в полукруг, та тяжело опустилась на место. Кончики её волос побелели на глазах — тонкие, как инея паутинки, тянущиеся к земле.       Пан, торжественно кивнув, подошёл ближе и, словно размышляя, какую пряность добавить в варево, отломал тонкую, жёсткую веточку, выросшую у него прямо из плеча.       — Разинь рот, — сказал он мягко, почти ласково. — Не бойся, дождливое дитя. Так нужно.       Рейна не сразу осмыслила, что он говорит совершенно серьёзно. Она моргнула, растерянно и зло одновременно, но Пан уже наклонился, и его когти мягко, но настойчиво развели ей челюсть.       И веточка — жёсткая, горькая, пахнущая лесной плесенью — упёрлась между зубов.       — Покусывай, — улыбнулся фавн, и его глаза блеснули какой-то древней, страшной радостью. — Ты же хочешь выдержать то, что будет дальше?       Рейна не могла ответить — рот был занят. Мысль о чужеродном в её теле сама по себе была кощунственной, режущей. Ещё утром её бы стошнило просто от образа. Дар фавна — вот уж что она отвергала без колебаний, с брезгливой решимостью. Но сейчас…       Сейчас в груди зияла пустота — голодная, отчаянная, зовущая к любому источнику силы, повторяющая набатом: может… это не так уж и плохо? Не так отвратительно? Но то, что она задавала себе этот вопрос, уже было предательством самой себя.       И ещё — Джордж.       Боги, Джордж.       Мысль о нём была как горячий уголь между рёбрами — обжигающая, до хруста болезненная. Вандербум видела его лицо так ясно, будто он сидел прямо напротив: его слишком честные глаза, слишком открытая улыбка, слишком живые руки.       Что дальше? Что это значит? Разве она имеет право думать о себе, если в эту вязкую, неизбежную, божественную игру втянут и он? Ведьма сжала пальцы, чувствуя, как под кожей поднимается лихорадочный холод.       И тут — мир взорвался болью.       Рейна согнулась, едва упираясь ладонями о пол — но Пан грубо удержал её за плечо. Из горла вырвался приглушённый, звериный вой — жгучая, распарывающая боль рванула от ключиц к позвоночнику, вниз, в грудную клетку. Глаза заслезились сами собой, мышцы вздрогнули, подломились. Слёзы обожгли кожу — редкость, почти невозможная роскошь для Вандербум, но боль делала с человеком то, что не делает даже любовь.       Комната плыла перед глазами. Потолок-то тянулся, то рушился вниз. Голова ударила пульсом, рёбра замкнулись, дыхание оборвалось. Рейна, задыхаясь, из последних сил цеплялась за мысль — последнюю, отчаянную, отчуждённую — любую.       Джордж подорвался на кровати, словно ему приснился ужаснейший кошмар — он слышал полный боли крик, видел, как когтистые лапы держат женские нагие плечи силой, и ощущал, как полыхают ключицы, как пересыхает в горле, как по щекам стекают солёные слезы, и трещат кости. Да так отчетливо, словно со стороны на всё глядел.       В груди сдавило параноидальной болью, а отдышаться тот нормально не мог. Почему-то Уизли был уверен в том, что этой женщиной, кричащей от боли, была Рейна.       Кошмар, привидится же такое… Уизли глубоко вздохнул, глянув на часы — три часа ночи. Проведя ладонями по лицу, ощущая, как со лба течет холодный пот, он зажмурился изо всех сил — нужно выспаться. Им сегодня с Фредом после экзамена по трансгрессии ещё нужно под шумок заглянуть в Косой переулок, на встречу с арендодателем — а это дело первостепенной важности.       Но почему ему приснилась именно такая Рейна — тот не мог понять ещё часа два, пытаясь уснуть.       Вандербум проснулась выныривая из ледяной глубины — резко, с полным, неожиданно лёгким вдохом. Воздух был прохладным, летним, влажным от росы, и через приоткрытое окно в комнату лился тонкий, живой ветер, от которого мурашки легко, лениво прошлись по босым ступням.       Тело не болело. Энергия текла под кожей упругими, живыми волнами, будто кто-то подлил в её кровь чистое солнце, тёплое, едва шипящее. Даже дышать было приятно, непривычно свободно.       Вставая с неожиданно мягкой и приятной кроватки, ведьма проковыляла, невозможно бодро, к небольшому зеркалу, стоящему на тумбочке. Лицо, отражающееся в стекле, было чужим и знакомым одновременно. Расслабленным. Свежим, как будто она спала не несколько часов, а неделю, и всё это время её берегла сама природа. Мешки под глазами исчезли полностью, тонкой серой тени не осталось и следа. Щёки — не впалые, не мертвенно-острые, как обычно, — чуть смягчились, заиграли живым оттенком. Даже кожа, вседневно бледная, будто высветленная лунным светом, обрела лёгкое, едва-уловимое тепло.       Рейна помедлила, затем провела пальцами по волосам. Концы снова должны были посветлеть, напомнить о родном цвете, но теперь волосы были ровно того же цвета, густого и нелепо глубокого, как всегда — чернее ночи.       Медленно поднимая свинцовый взор на виновников торжества, ведьма недовольно прищурилась — ещё бы на лоб налепил!       Прямо под мягким утренним светом, на фоне слегка порозовевшей кожи — тёмные, гладкие, как отполированная древесина, в неё теперь были вплетены две изогнутые структуры. Козлиные рога — тонкие у основания, уходящие вглубь ключичной впадины, проросшие изнутри её костей.       Они тянулись наружу едва заметной дугой, не слишком длинные, но ощутимые — плотные, живые. У основания рог был почти чёрным, а ближе к кончикам — светлел, становясь серовато-бурым, точно старый лесной мох. Фактура была естественной: едва заметные кольцевые насечки, как годовые линии дерева, шероховатость, сменяющаяся гладкостью ближе к краю.       Когда Рейна осторожно коснулась их кончиками пальцев, от них шёл тёплый, спокойный пульс. Она смотрела на своё отражение, как на монстра, но не мертвенно-бледного, иссохшего, умирающего — на живое чудовище. И — она ненавидела это? Что же, вполне быть может.       Но тело в этот момент было настолько полным энергии, что казалось: если она побежит сейчас, то добежит до горизонта и дальше, без остановки, без одышки. Ноги сами рвались в движение, мышцы вибрировали едва заметным, почти радостным напряжением. Если она захочет пробежать несколько километров — она это сделает.       Всё же, после всего того, что произошло ночью, после всей той информации, что ведьма узнала, ей срочно нужно было проветрить голову. Переварить всё, и даже больше — решить, как держать оборону от Бога.       Поэтому, предварительно одолжив у глубоко сопящей Никки кроссовки, ибо своих у Вандербум никогда не было — и сил на занятия споротом тоже, Рейна облачилась в самое, по её мнению, удобное, обязательно с высокой горловиной — в начале августа-то. И пробежала. Дважды.       Туда и назад.

***

      Пыль витала в воздухе лёгкой золотистой дымкой, позволяя помещению медленно просыпаться после долгой спячки. Косой переулок, дом номер девяносто три — полупустая коробка кирпича и сквозняков, где каждый шаг отзывался лёгким эхом, намекающим на нескончаемый потенциал. Близнецы Уизли шли следом за арендодателем, шаркая подошвами по деревянному, местами рассохшемуся полу.       Запах старых досок смешивался с ароматом крепкого полироля, которым, казалось, вчера попытались воскресить хотя бы видимость былого уюта. Джордж проводил ладонью по перилам, оставляя за собой следы на тонком слое пыли, Фред же вертел головой, высматривая в каждом углу то ли возможность, то ли предостережение.       Арендодатель — высокий, почти излишне худой, но оттого с ещё более внушительным силуэтом — двигался перед ними с хищноватой плавностью. Сквозь его загар проступала бледность человека, который проводит слишком много времени в разъездах. Он походил бы на беззаботного путешественника, если бы не его костюм. Фреду с Джорджем сразу стало чуть неловко: этот чёрный, идеально выглаженный, явно дорогой, стоил, казалось, больше, чем весь их текущий капитал вместе взятый. И дипломат — чёрный, лакированный, с металлическими застёжками, время от времени мерцал в его руке, как оружие.       — Два просторных этажа, — вещал он, почти не глядя на них, а в пространство, точно оно одно только и было достойно его внимания. — Планировка вдохновлена магловским книжным магазином «Lello e Irmão». Великолепнейшее место, господа. Атмосфера, архитектура, дух!       — Простите, — Фред почесал затылок. — Не бывали.       Хозяин улыбнулся так ярко, будто улыбка у него была тоже одним из арендуемых предметов: включена в стоимость, не подлежит обсуждению.       — Тогда обязательно побывайте, о, я очень настаиваю. Может, занесёт вас ветерком как-нибудь в Португалию! Этот вид точно того стоит.       — Вижу, вы часто в разъездах, — дружелюбно улыбнулся Джордж. — Много недвижимости?       — Ах, да, знаете как это бывает — одна нога здесь, другая там, — вздохнул арендодатель, пожав плечами. — Вполне достаточно для того, чтобы разорваться.       Он открыл следующую дверь, размахнув дипломатом так, будто дирижировал невидимым оркестром. Комната оказалась щедро залитой светом, несмотря на узкие окна. Солнечные лучи пробивались сквозь пыль, образуя унывные, но величественные столбы.       — И это, вы говорите, один из лучших вариантов? — хмыкнул Фред, скрещивая руки на груди.       — Обижаете, молодой человек, — мужчина хихикнул. — Самый лучший!       Мужчина двигался по помещению резким, хлёстким шагом, и чертов чёрный костюм сидел на нём безукоризненно — слишком совершенно для человека, сдающего пыльный дом в Косом переулке. Рыжие локоны, упругие, как высохшая пружина папоротника, непослушно подпрыгивали при каждом движении, создавая странный контраст с хмурой угловатостью лица.       — Тут, — дипломат ткнул в потолок, — можно разместить витрины с основным товаром. А там, — он толкнул дверь локтем, — дополнительные комнаты. Вполне подойдут под складские помещения для вашего… м-м-м… а что вы планируете открыть, господа?       — Магазин волшебных приколов и штук, — бодро сообщил Фред.       Арендодатель с такой силой закивал, что кудри закружили вокруг его головы вихрем.       — Ах, да-да! Конечно! Чудесно! Особенно в настающие для всех нас времена… — тонкие губы мужчины выгнулись в дугу. — Весь этот мрак просто давит на людей, у которых вместо лиц застывает непримечательная серая маска, о, господа, да смотреть невозможно! Везде эта драмы, трагедии, что человечество просто-напросто забывает о важности комедии!       Надо признать, слова эти звучали разумно.       Близнецы замерли. На мгновение оба, почти синхронно, увидели — как на этих полках выстраиваются баночки с их продукцией, как в окнах отражаются молодые шутники, растерянно и гордо осматривающие собственную лавку, как первая толпа покупателей в Косом переулке толпится у входа, споря, что же купить первым.       Здесь было пусто. Пыльно, криво, местами печально. Но в пустоте всегда живёт обещание.       Близнецы шагали следом за арендодателем, и чем яростнее тот размахивал дипломатом, тем плотнее становилось ощущение какой-то несоразмерности. Человек — слишком яркая краска, нанесённая на тусклый фон. Он выбивался из этого пространства так же настойчиво, как непослушный цветной мазок, который художник по ошибке оставил на краю чёрно-белого полотна.       Даже Фред с Джорджем, закалённые в хаосе собственной эксцентричности, невольно переглядывались — едва заметно.       — А наверху что? — спросил Джордж, чуть поднимая голову и указательным пальцем ткнув в потолок.       — О, третий этаж! — мужчина оживился так, будто сам только что вспомнил о его существовании. — Там расположена небольшая, но очень просторная квартирка. Однако не волнуйтесь, господа: её с лёгкостью можно превратить в дополнительный торговый зал.       Он снова улыбнулся своей тонкой, выверенной улыбкой.       — И, разумеется, чердак. Довольно просторный, я бы сказал. Итого: целых четыре этажа! — мужчина ткнул дипломатиком в очередной угол. — Ваши витрины будут ловить солнечный свет, а свет, как известно, продаёт лучше любой рекламы!       — Знаете… — Джордж пожал плечами, глядя в сторону старого окна, где солнечные зайчики катались по пыльным стёклам. — Вы как-то… чересчур восторженно всё это описываете.       — Согласен, — более упрямо кивнул Фред. — Здесь есть подвох?       — Никак нет, — спокойно ответил тот, смягчив улыбку. — Я просто считаю своим долгом показать полный потенциал этого чудесного места. Вы, господа Уизли, производите именно то, чего мир так отчаянно требует. А я, по стечению обстоятельств, которые только играют вам на руку, безумный любитель юмора.       — Прямо-таки безумный? — хмыкнул старший близнец Уизли.       — О, поверьте, если однажды мне будет суждено вступить в баталию с религиозными фанатиками, я с пеной у рта буду им доказывать, что сначала было не слово, а смех, — арендодатель ухмыльнулся в ответ, поправив небольшую, точно позолоченную брошь у нагрудного кармана пиджака.       Что же, по мнению близнецов Уизли, это заявление точно было сильнейшим за последнее время.       Фред ухмыльнулся довольно — первым двинулся за арендодателем, что-то насвистывая себе под нос, бесстрашно вступая в сизую тишину лестницы. Деревянные ступени под его шагами протяжно вздыхали, вспоминая времена, когда по ним ходили другие мечтатели с грандиозными планами. Джордж задержался лишь на мгновение, стоя в полосе света, разглядывая профиль мужчины.       Где он его видел?       — Простите, — начал Фред, глянув на владельца помещения. — А… напомните, как вас зовут?       — Ге.! — суетливо откашлявшись в кулак, мужчина улыбнулся ещё шире. — Гектор! Зовите меня просто Гектор!       Третий этаж встретил их небольшой, но светлой квартиркой — с неожиданно патетичными потолками, старой, потрескавшейся лепниной, и широким окном, из которого открывался вид на переполненную магазинчиками и конкурентами улочку Косого переулка внизу. Близнецы отошли на шаг в сторону, осматривая небольшую комнату. Пыльные окна, но перспектива великолепная. Пол ровный. Запах — терпимый. Потенциал — огромен.       — Ну что? — спросил Фред, чуть приподняв бровь.       Джордж, глядя на брата, кивнул.       — Тоже так думаю, — ответил Фред уже шёпотом, но с настойчивым блеском в глазах. — Мистер Гектор…       — Просто Гектор! — напомнил тот, всплеснув руками.       — …ну, ладно, — Фред примирительно поднял ладони. — Помещение нам нравится. И подходит.       — Прекрасно! Великолепно! — Гектор засиял так, что солнечный свет в комнате только усилился. — Тогда перейдём к самому скучному — к бюрократии.       Он ловким, почти театральным движением поставил дипломат на ближайший подоконник, открыл его — и внутри оказались аккуратно сложенные договоры, перевязанные тонкой золотистой лентой. Фред уже склонился, чтобы взять верхний лист, а Джордж задумчиво задержался взглядом на броши в нагрудном кармане Гектора.       Крылатый посох, переплетённый двумя змеями.       Дивное совпадение.       — Простите… — медленно произнёс Джордж, чуть наклонив голову. — Что это за знак? На вашей броши.       Гектор мигом перевёл взгляд на свой пиджак, слишком уж довольно ухмыльнувшись. Протягивая старшему близнецу договор, тот развернулся к младшему.       — Это кадуцей, — ответил он легко, почти певуче. — Символ торговли, хитрости, гибкости, изобретательности… и тех, кто предпочитает обходить конфликты. Я ведь, в сущности, торговец. Этот знак определённо меня вдохновляет — чистое символическое удовольствие.       Тот постучал пальцем по броши, и тонкие змеи как будто дрогнули в падающем солнечном свете.       — Мне казалось, это тот символ, что в медицине используют, — пожал плечами Фред, вновь упёршись взглядом в бумаги, предварительно хихикнув. — От сглаза, так сказать.       — Весьма-весьма, молодой человек, — Гектор хихикнул, вновь глянув на Джорджа. — У него много значений. Поговаривают, что если нарисовать кадуцей на больном участке тела, то оно исцелиться. Так же, это символ примирения, что мне, несчастному торгашу, подходит. А почему интересуетесь, собственно?       — Видел недавно, — поджал губы Джордж.       — Тогда советую обратить на это внимание, — пожал плечами мужчина. — Кто знает, к чему вас это приведет?       Джордж только успел удивлённо вскинуть бровь — и вдохнул, собираясь задать новый вопрос, как Фред резко фыркнул, хлопнув ладонью по верхнему листу.       — Это… — он сдвинул бумаги, нахмурившись сильнее, чем того требовало приличие. — Гектор, это же не договор аренды. Это договор купли-продажи.       Слова повисли в пыльном воздухе старого помещения. У Джорджа внутри что-то ухнуло: он перевёл взгляд с нахмуренного Фреда на сияющего Гектора, который будто с самого начала ожидал именно этакого открытия.       — Да-да, всё верно, — мужчина расправил плечи и улыбка его стала уж слишком довольной. — Я полагаю, вам будет намного лучше купить это место сразу же.       Фред отрицательно мотнул головой, отступая на шаг.        — Нет-нет, мы… такого уровня сделку мы себе не позволим. Вы же понимаете, у нас нет суммы, которая может покрыть… ну, это всё, — он обвёл рукой оба этажа, весь пыльный простор, высокие окна, тянущиеся к солнечному свету, и неуклюжие колонны, подпирающие сами мечты братьев.       Гектор одобрительно цокнул языком и задумчиво потер подбородок — театрально, не скрывая, что ему нравится собственная задумчивость.       — Сдаётся мне… — произнёс он мягко. — Вы говорили, что ваш стартовый капитал составляет… около тысячи галлеонов, да?       Фред и Джордж одновременно напряглись.       — Это место стоит ровно четыреста шестьдесят восемь, — закончил Гектор лёгким, почти небрежным тоном, будто озвучил цену за букет цветов, а не за недвижимость в самом сердце Косого переулка.       Джордж выдохнул — резко, с невольным смешком:       — Так мало? Почему?       Гектор довольно развёл руками:       — Я очень люблю юмор, — а после ухмыльнулся, ярко озарив смятенных близнецов улыбкой. — Даже могу сделать вам скидку! Скажем, скинуть до четырехсот пятидесяти.       — Ещё и скидка? — Фред прищурился.       — Разумеется, — мужчина вспыхнул смехом. — При одном ма-а-а-аленьком условии.       Близнецы замерли, одинаково напрягшись: плечи чуть подняты, подбородки наклонены, глаза прищурены. В их взглядах читалось одно и то же:       Ага. Вот и подвох.       Гектор лишь легко размял плечи, отмахиваясь от напряжения, и скользнул взглядом по обоим, снова улыбнувшись той своей опасной, излучающей уверенность улыбкой.       — Я вложусь в ваш проект.       — Чего? — едва слышно выдохнули оба близнеца, до этого молча переглянувшись. Гектор поправил манжеты, проверил, ровно ли лежит на подоконнике дипломат, и лишь затем заговорил.       — Скажем так, — он шагнул вперёд, понижая голос, — я могу вам помочь с открытием. Возможно — с поставками товара. Как я уже говорил, кроме того, что я торгаш… — он поклонился, театрально раскинув руки, — я ещё и бизнесмен. А у бизнесмена должна быть чуйка на проекты, которые выстрелят. А от вашего у меня внутри… ах, словами не передать!       Где-то на лестнице тихо скрипнула доска — как будто само помещение, прислушиваясь, решало, стоит ли доверять этому человеку с таким заманчивым, но подозрительным предложением.       И вдруг резкий, недовольный женский голос разрезал воздух:       — Эй, бизнесмен.       Все трое обернулись.       В дверном проёме стояла высокая смуглая женщина, обветренная словно южными ветрами, с длинными тяжёлыми шоколадными волосами, заплетёнными в свободную косу, и в лёгком лиловом платье, которое выглядело странно уместным в этом пыльном полумраке. Она стояла, скрестив руки, и её янтарные глаза смотрели на Гектора так, что воздух вокруг ощутимо похолодел.       — Время, — сказала она сухо. — У нас ещё три сделки сегодня. А ты, как всегда, прохлаждаешься.       Гектор мгновенно преобразился. Улыбка стала мягче, глубже, теплее — почти болезненно нежной.       — Ци… — он вытянулся к ней, оборвав самого себя на полуслове. — Цея. Пару минут, хорошо?       — Рога нашли своего хозяина, — Цея вздохнула, с неприязнью оглядывая пыльный пол.       — О, — резко протянул Гектор, довольно закивав. — Отлично, просто отлично, — а после повернулся к близнецам: — Антиквариат, такой ценный, представляете?       — И ещё у тебя сегодня встреча…       — С сыном, да, — мужчина в этот раз одарил её привычной улыбкой. — Я помню, милая, спасибо.       Она фыркнула, закатив глаза так выразительно, что даже Фред с Джорджем одновременно хмыкнули, и развернулась, уходя.       Джордж проводил таинственную незнакомку взглядом — и замер.       На её открытой спине, в коротком просвете между косой и тонкой тканью платья, проступали светлые узоры. Словно старые руны, смытые дождями, тянулись вдоль позвоночника. И в самом центре, между лопатками, — холодной серебристой тенью — сиял символ.       Тройная луна.       Точно такая же, как у Рейны.       У Джорджа внутри всё разом натянулось до мнимой болезненности. Казалось, воздух вокруг него чуть дрогнул — разве эта Тройная луна не символ Хранителей древней магии? Или Джордж что-то неправильно прочитал в том фиолетовом дневнике?       Даже если и перечитал его уже двадцать три раза.       Но почему знак этой женщины был светлым, прозрачным, будто отголоском утраченного, — тогда как у Рейны он резал глаз густой, живой чернотой? Что это значило?       Он ещё не успел переварить этих мыслей, как Фред и Гектор уже бодро вернулись к торговым вопросам — словно ничего не произошло, а вселенная не качнулась вбок, пытаясь намекнуть Джорджу на что-то важное.       — Ну, что? — Гектор ухмыльнулся, разводя руками.       Фред тут же подскочил, заговорив о возможных и безопасных поставках и юридической стороне вопроса, а Джордж стоял чуть позади, отрезанный от их разговора тонкой, но непробиваемой стеной.       В голове прокручивались обрывки, фрагменты, ощущения — всё, что последние недели давило ему на грудь, но только сейчас сложилось в тревожный, дрожащий узор. Кадуцей на открытке — со странным стишком про Гермеса. Змеи, шептавшие ему. Чудной сон этим утром. Гектор с тем же символом, и сладкими речами, кажется, даже, немного поехавшими. Его слишком уверенное желание продать им именно этот магазин. И теперь женщина — с лунным знаком, выжженным на коже, как у Рейны.       Это всё связано.       Он знал это так же точно, как знал, что Фред сейчас будет торговаться из принципа, но споря о слишком маленькой цене. Что-то огромноe, незримое тянулось через их судьбы, как дорога, на которую Джордж уже ступил — сам того не желая. Интересно, Мойры действительно существуют? И если так, то что они себе позволяют?       Все кусочки сложены в узор — но его как будто чуть повернули, и рисунок рассыпался. Следы есть — а смысла нет. И всё это… всё тянет к Рейне. Пугает. Но в то же время наполняет странной, дерзкой решимостью.       Хватит всё ходить вокруг догадок, никак не собирая цельной картинки — пора действовать.       Он резко обернулся к брату, перебив и его, и Гектора.       — Мы берём, — сказал тот так твёрдо, что Фред даже запнулся на полуслове.       — Берём? — Фред нахмурился, явно пытаясь понять, в какой момент Джорджа подменили. — Постой, Джордж, ты уверен? Нам придётся… ну, кучу всего. И ремонт, и оформление, и документы, и…       — Я уверен, — отрезал Джордж, шагнув ближе. — Смотри: цена смешная. Реально смешная. Мы никогда больше не найдём помещение в Косом по такой стоимости. И если уж даже арендодатель хочет вложиться в проект… — он кивнул на Гектора. — Значит, место действительно перспективное. И потом… — он вдохнул глубже, — если мы не начнём сейчас, мы не начнём никогда.       Фред нахмурился. Он уже открывал рот, чтобы возразить, но замялся. Решимость Джорджа была новой. Непривычной. Непоколебимой.       — Ладно, — наконец выдохнул Фред, поставив подпись прямо под тонкой золотистой лентой, перевязанной вокруг договора. — Чёрт с ним. Берём.       Гектор довольно хмыкнул и медленно, с почти театральным наслаждением, закрыл дипломат.       — Ваш брат, — сказал он, глядя на Джорджа так, будто видел его насквозь, — догадливый. Даже очень.       Он повернулся к Фреду, наклоняя голову чуть набок:       — Но и вы мне нравитесь, молодой человек. Из вас такой поток силы идёт, что будто рядом стою с ядерным реактором. Честное слово.       Фред фыркнул, доставая мешочек с деньгами:       — Я всегда говорил, что я незаменим.       — Иногда даже слишком, — вставил Джордж, не сводя внимательного взгляда с Гектора.       Спустя ещё пять после подписания договора и копий, а так же «торжественного» вручения ключей, так называемого Гектора словно ветром сдуло. На прощание тот лишь сказал, что они ещё увидятся — быстрее, чем близнецы могли бы себе представить.

***

      Подземелья под островом Крит были темны и прохладны, пропитаны солёной влагой и древней магией. Высокий мужчина, цокая козлиными ногами по холодной каменной кладке, медленно продвигался сквозь узкие ущелья. Он насвистывал себе под нос, лёгким, почти несерьёзным мотивом.       Когда он вышел к выступу, открывавшему вид на беспредельное море, мужчина вздохнул, глядя вдаль. Синий горизонт, искрящийся и свежий, казался ему одновременно далеким и близким, зовущим к чему-то неизвестному.       Вдруг раздался быстрый, словно ветер, звук: фить! — и рядом уже стоял второй мужчина, отряхивая крылатые сандали от пыли.       Пан фыркнул, не скрывая раздражения:       — Гектор, серьёзно?       Второй мужчина взмахнул рыжей копной волос и фыркнул в ответ, ровно так же недовольно:       — Рога в ключицы, серьёзно?        — Зачем ты позвал Цирцею? — Пан хитро прищурился. — Ей же крайне не нравится, когда её выдергивают из «вечного сна» и «небытия», что следуют после так называемой смерти.       Гермес лишь слегка улыбнулся:       — Чтобы он догадался. А ты зачем вырвал рога с корнем?       Гермес подошёл ближе, проведя рукой над головой Пана, и с лёгкой, почти ласковой манипуляцией восстановил козлиные рога. Их поверхность блестела мокрым камнем, плавно переливаясь в тусклом свете подземелья. Пан потрогал рога, чувствуя знакомую тяжесть, и тихо вздохнул:       — Чтобы ей хватило времени вернуть сферу, конечно же.       Гермес фыркнул:       — Ей нужно умереть, чтобы силы нового Хранителя пробудились в полной мере. И, как мне нашептала по старой дружбе Атропос, угаснет она в декабре, в объятиях одного из моих… новых партнеров по бизнесу. Но, козленочек, будущее находится в постоянном движении. Исход всё время меняется. И раз ей предсказано другое…       Пан поднял бровь, тонко свистнув сквозь острые зубы:       — Колокольчики, после которых Хаос захлестнёт её сознание полностью.       Гермес вздохнул, глаза его блеснули странным, почти восторженным светом:        — Ах, как же я люблю всё-таки такие амурные истории… Смотря на это со стороны, все думают, что дальше последует что-то грандиозное, мирового… нет, вселенского масштаба. Но на самом деле история лишь рассказывает о любви и нежности. О горе, быть может. О выборе и муках. И ни о чём больше.       И Пан хитро вздымал бровь, едва заметно улыбаясь:       — Не слишком уж много помпезности для простой истории любви?       Гермес в ответ медленно покачал головой:       — От этого она ещё трагичнее. Всё началось с Лиссы, продолжится Апатой под руку с Эридой, а закончится… Забвением.       — Гипносом или Танатосом? — уточняет Пан.       — Нет, Забвением, — лукаво улыбается тому отец. — Хаосом.       — И всё-таки, — почесав за ушком, Пан хихикнул. — Почему Гектор?       — В честь самого храброго троянского царевича, я так полагаю? — внезапно, к двум мужским голосам присоединился женский, новый. — Но тебе не слыхать такого же людского величия, если продолжишь падать ниц, забавляясь над роком Судьбы смертных. Рассуждения о Хаосе тебя не красят, Трисмегист.       Пан и Гермес обернулись стремительно, замирая от неожиданности. Море вокруг, только что живое, подрагивающее от их смеха и перешёптываний, замерло.       — Вы двое, — произнесла Она. — Нашли себе забаву? Перекраивать пути людские, — ниткой игривости да узелком прихоти, — ремесло не для тех, кто, играя, теряет меру.       Пан лишь осторожно отступив на шаг, и деликатно прижимая уши, поклонился. А когда спустя пару секунд соизволил поклониться и Гермес, море вновь забурлило. Тяжело вздохнув, женщина развернулась ко входу в усыпальницы Хранителей древней магии, зашагав внутрь.       Две из её трех голов внимательно наблюдали за застывшими в поклоне богами.