Глава 30, в которой «Плакальщица» лишается своего главного страха.

«Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы»

(Мф. 7:1-2)

Недалекое прошлое.

      Конец мая выдался необычайно тихим. Воздух хранил в себе предчувствие лета, но солнце нарочно избегало этого уголка Англии, прячась за низкими, тяжёлыми облаками. Эленора вернулась домой по приказу отца — без обсуждений, — и, к собственному удивлению, без прежнего, привычного страха. Он не исчез полностью, нет: страх никуда не уходит, он лишь меняет форму, становится тоньше, терпимее. Но теперь внутри неё было нечто иное — память о чужих голосах, чужом тепле, о Рейне и Эребусе — новых искрах в её жизни, которые, сами того не зная, дали ей чувство защищённости. Как будто где-то за её спиной выросла невидимая стена, достаточная преграда, чтобы выдержать взгляд отца и не рассыпаться.       Её отец, пастор церкви Святой Анны, был человеком, для которого вера давно перестала быть утешением и превратилась в инструмент. Он говорил о смирении так, словно знал его цену, и о чистоте — так, будто сам когда-то вымыл ею руки. В их доме всегда пахло воском, старой бумагой и холодом — не тем уютным, церковным холодом камня, а оседающем в груди липкостью. Ирония была слишком явной, чтобы не ранить: именно Святой Анне молятся о праведной жизни в одиночестве, о принятии вдовства, о стойкости в молитве и посте, о смирении перед бездетностью и судьбой. Иногда Мунбрук казалось, что само имя Святой здесь звучит как насмешка и приговор, вынесенный задолго до её рождения.       Церковь находилась в самой серединке английской провинции, укрытая деревьями, нарочно отгороженная от мира. Серый камень стен темнел от сырости, витражи тускло ловили редкий свет, а колокольня тянулась в небо, напоминая: здесь всё ещё ждут ответа свыше. Вокруг раскидывалось кладбище — аккуратное, ухоженное, с кривыми надгробиями и мокрой травой, тихо шуршавшей под ногами. Воздух был свежим, пах дождём и листвой, и эта свежесть резала лёгкие после душных комнат пасторского дома. Ветер шевелил кроны деревьев, и листья шептались между собой, зная больше, чем позволено обычным людям.       Мунбрук всё чаще и чаще казалось, что многолиственные её товарищи ведают куда больше, чем сам Всевышний. Они слышат, тихими голосами нимф перешёптываясь между собой, обсуждая провинциальные междоусобицы. Теперь уже, Эленора не могла отделаться от того, что это может оказаться правдой — нимфы, Фавны, крохотные дактили, а так же гидры, мантикоры и гарпии. Бог, если он и был, оказался не един, Его много — Пан, всё тот же Зевс, Гера, Афродита, и все, все, все — тоже существовали прямо сейчас. Великая Триединая Матерь — настоящая, и «дети» её, Хранители древней магии — тоже!       Эленора уходила подальше от здания, прячась среди деревьев, где церковь была видна лишь сквозь ветви — тёмная, давящая, чужая. В руках она держала книгу, намертво прижимая её к груди, а садясь на влажную скамью или прямо на корни старого дуба, раскрывала страницы и делала вид, что читает, хотя взгляд вечно меланхоличных глаз то и дело ускользал вверх, к шпилю, к кресту, к узким окнам, из которых, казалось, за ней наблюдают. Здесь, среди зелени и пасмурного света, ей удавалось дышать свободнее. Здесь церковь переставала быть центром мира, становясь лишь ещё одним тяжёлым силуэтом на фоне неба. И Эленора, листая страницы, позволяла себе редкую роскошь — думать не о том, кем её хотят видеть, а о том, кем она может стать.       Про Чекколи, и то, какую роль она выделила Мунбрук — Ковен. Про открытые для неё тайны Триединой Великой Богини, Хранителей и то, что Рейна — одна из них. Если Вандербум вернется в следующем учебном году, то Эленора должна быть готова — к своей новой роли. Она должна будет заставить Рейну показать ей Ковен, привести туда, а если и нет, всегда можно подготовить и запасной вариант — самой его найти. На изучение подводных камней, на придумывание аргументов и на самосовершенствование у той есть целое лето.       И две следующие недели прошли в пугающем, почти неестественном спокойствии. Дни тянулись ровно, одинаково: серое утро, влажный полдень, ранние сумерки, вечерняя служба. Никто не повышал голос, двери не хлопали — и именно это тишайшее равновесие тревожило Эленору сильнее любых криков. С каждым днём внутри неё нарастало ощущение, что воздух перед грозой становится гуще и липче, что само время затаило дыхание, готовясь сорваться. Мунбрук ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, к скрипу лестницы, к шорохам за стеной — и от этого у неё начинают дрожать пальцы.       Она не могла сказать, чего именно ждёт, а опыт подсказывал: с таким отцом дурным могло оказаться что угодно. Мысль цеплялась за даты, за мелкие, казалось бы, формальности. Двадцать первого мая ей исполнилось семнадцать — возраст, по волшебным законам, сулящий совершеннолетие. Теперь Мунбрук имела право пользоваться палочкой и собственной силой без оглядки на Министерство, без формального надзора. Эта мысль крутилась в голове с настойчивостью навязчивого заклинания. Возможно, именно поэтому он не трогал её. Возможно, отец выжидал, присматривался, проверял, не появилось ли в ней за это время чего-то опасного, неподконтрольного.       Ещё более чудовищного, чем она сама.       Ночи давались тяжелее всего. После вечерней службы дом наполнялся особенной тишиной — густой, давящей, пропитанной запахом ладана и холодного камня. Эленора лежала в кровати, не засыпая, считая удары собственного сердца и прислушиваясь к каждому движению. В такие часы память, как предатель, каждый раз вытаскивала на поверхность то, что она всеми силами старалась похоронить. Картины всплывали обрывками: закрытые двери, задёрнутые шторы, тусклый свет свечей, ощущение полной беспомощности. Заткнутый тряпкой рот, связанные поясом халата руки. Её тело помнило — сжималось, каменело, снова ожидая боли. Она ненавидела эти воспоминания за их навязчивость, за то, что они возвращались каждое лето, снова и снова, начиная с четырнадцати лет, ломая ощущение времени и безопасности.       Иногда ей казалось, что прошлое никуда не ушло да и не могло уйти, оно ведь просто затаилось в углах комнаты, в складках простыней, в запахах дома. Панические мысли накатывали внезапно: а если сегодня? А если после службы он свернёт не в свою комнату, а в её? От этих вопросов внутри поднималась ледяная волна, и Мунбрук ловила себя на том, что перестаёт чувствовать собственные ноги или не может сделать полноценный вдох.       Несмотря на новые идеи, цели и планы, все её мысли занимал только Отец.       Джон Мунбрук, вдовец с мягким взглядом и выцветшей от частых стирок сутаной, казался живой иконой. Для прихожан он был святым в клочьях: кротким, несущим свой крест — память о погибшей жене и трудную заботу о дочери.       Каждое утро он открывал церковные двери, и тяжёлый, сладковато-гнилостный запах старого камня, воска и мышиного помёта встречал его, как верный пёс. Он вытирал пыль с резного дуба, слушал исповеди фермеров, от которых пахло навозом и грехом, и его голос из-за решётки был тихим, понимающим и чутким. Он был идеальным пастырем для этого маленького, сплетённого из сплетен и условностей стада. Его папство было тихим, бедным, безупречным.       Эленора была его главной грешницей и главной прихожанкой. Его «любовь» к ней была смирительной рубашкой, застегнутой на все пуговицы. Её улыбка на приходском празднике была его триумфом — вымученной, выстраданной иконой послушания.       Её сущность была общим, семейным грехом. Сначала мамина, а теперь её.       Наполовину банши. Наполовину «фея», предвещающая смерть. Оглушающая и убивающая криком. Наполовину чудовище, и наполовину…       Кто?       Как ни глянь, в каждой своей половине она имела смелость наречь себя Плакальщицей. Будь она маглом, волшебницей или чудовищем, её нелюдимость, застенчивость и некая, грустная простодушность перекрывала то, кем Эленора была рождена. Теперь Мунбрук понимала, за что её так ненавидел отец, за что наказывал — за её суть. За то, что её мать смолчала о том, кем является, за то, что и в ней волшебного было мало. За её молчание и веру в лучшее, а не в Единого Бога, что очистит душу от первородного греха.       Его. Эленора была его дочерью, его продолжением, его собственностью, его вещью, должна была стать его надеждой и светом, а оказалась порождением демонической натуры непутёвой и больной женщины. Итогом союза двух, абсолютно полярных душ. Его наказанием, его грехом. Его дочь стала его больным, неправильным выбором.       Не подумайте, никто не говорит о том, что у Джона нет своих собственных проблем с головой, и довольно критических. Он болен, даже слишком. Отец Мунбрук есть воплощение самой мерзкой, греховной болезни.       Но кто будет лезть и копаться в старом белье бедного и несчастного, скорбящего пастора и его подрастающей дочери в маленькой-то провинции? Никто. Чужие проблемы людям никогда не были нужны, поверьте, у них своих хватает.       Эленоре никогда не разрешалось колдовать, оно и понятно — министерский запрет, но девушке нельзя было даже заикаться о своей другой жизни. Ни при жителях городка, ни при отце. Никаких разговоров о том, как прошел учебный год, что нового было в школе, какие у неё оценки. Отец не знал ни про Гарри Поттера, ни про магические войны, ни кто такой Тот-кого-нельзя-называть. А планы о будущем, о её дальнейшей карьере в волшебном мире — табу. Эленора знала ещё с малых лет — как только её обучение в Хогвартсе завершится, ту ждет судьба сестринского дела — монашества. Пусть Мунбрук и мечтала стать в будущем травологом, ибо, как ей казалось, с растениями та была на «ты», этот путь был ей заказан.       Нет ей смысла сдавать Ж.А.Б.А. на высшие баллы, нет смысла проходить дополнительные консультации по профориентации. Мунбрук вздыхала себе под нос — а вот Рейна уже, скорее всего, если глядеть на потертый календарь, закончила с экзаменами. Интересно, вернулась ли домой сразу или решила дождаться конца Турнира? Как там Турнир, кто же победит? Поттер? Наверняка. Интересно, кто-то вообще уехал после последних экзаменов сразу домой, а не дождался официального завершения учебного года? Нет, скорее всего нет.       Книга с тихим шорохом сомкнулась у неё на коленях. Эленора медленно подняла взгляд — между кронами старых деревьев расползалось серое, рыхлое небо. Девушка вздохнула — глубоко, неровно — и поднялась. До вечерней мессы оставалось достаточно времени, чтобы позволить себе маленькое бегство, именуемое крошечной роскошью одиночества. Озеро.       Это было одно из немногих мест, где тишина не казалась нависающей угрозой. Небольшая чаша воды, спрятанная среди деревьев и старых ив, укрытая от человеческих глаз. Поправив юбку и аккуратно стряхнув с подола пыль, она двинулась обходными путями, избегая открытых пространств. Шла так, чтобы ни в одном окне приходского дома нельзя было выхватить её силуэт, чтобы ни один случайный взгляд не сложил маршрут в понятную линию.       Когда деревья сомкнулись плотнее, а воздух стал прохладнее и гуще, она поняла, что пришла. Озеро лежало спокойно, тёмно-зелёное, почти зеркальное, отражая спутанные ветви ивы. Эленора нырнула под опущенные кроны, как под занавес, и мир снаружи тут же исчез — остался лишь шелест листвы и редкое плескание воды. Положив книгу на землю, аккуратно, она расшнуровала ботинки и оставила их рядом. Босые ступни коснулись влажной земли, и по телу пробежала дрожь — живая, настоящая.       Присев на выступающий из земли корень, отполированный временем и водой, Эленора медленно опустила ноги в озеро. Холод был резким, чистым, отрезвляющим. Мунбрук вздрогнула, позволив воде сомкнуться вокруг щиколоток. Пальцы слегка свело, и Эленора прикрыла глаза, растворяясь в ощущении.       Здесь, среди ив и воды, страх отступал на шаг. В этом кратком покое не было счастья, но была передышка. И иногда этого было достаточно, чтобы дожить до следующего вечера. Или, может, до утра.       Интересно, как там Эребус?       Губы слегка укололо фантомным воспоминанием — Эребус. Его: «А если я тебя украду?». Её: «Украдешь? Не получится». И его: «Тогда давай сбежим».       Сбежать. Да, Мунбрук мечтала сбежать, но как же было страшно. До чёртиков страшно. Бежать в неизвестность, от привычной, пусть и паршивой жизни — ужасало. Пусть и с ним, пусть с Эребусом Рэгдоллом, которого «дома не ждут», пусть в приятный, долгожданный путь. Она бы рассказала ему, кем является на самом деле, они бы обратились к тем специалистам, чей адрес оставил ей Профессор Грюм, нашли бы способ жить в дальнейшем без проблем. Без её отца и его семьи. Это же так просто… списаться и сбежать.       Сбежать, сбежать, сбежать.       Мунбрук тяжело вздохнула, нахмурившись — если дождаться первой тайной совы от Эребуса, когда он вернется домой, то можно придумать план, хотя бы уточнить, серьезно ли тот. Приоткрыв глаза, Эленора повернула голову в сторону, где находилась церковь — не может она больше тут находиться, в постоянном страхе, в постоянных грязных надругательствах.       Но как же страшно.       Нет, теперь она совершеннолетняя волшебница и сможет дать отпор, раз физических сил никогда не хватало.       Но как же страшно.       Нет, она больше не боится Его, не позволит Ему её трогать, не позволит растлевать. Он не всесильный, он не главный, он не…       Но как же страшно.       Нет, теперь у неё есть цель — Ковен, Триединая богиня, её история, её изучение. Рейна, школа, будущая работа мечты, Эребус и чувства к нему.       Но как же страшно.       За спиной послышался внезапный треск ветки. Резко обернувшись, Эленора подпрыгнула на месте прежде всего от громкого возгласа, а не от испуга:       — О Мерлин, странненькая Мунбрук! Что ты здесь забыла?!       Высокий темноволосый парень стоял прямо за её спиной, злобный и нахмуренный. Не слишком плечистый, с мягкими чертами лица, но грубым очертанием горбинки на носу. Наверняка, она появилась от удара, а не генетически так сложилось.       Мунбрук стушевалась, сгорбившись, но выдавила из себя виноватую улыбку.       — Эван, к бабушке приехал?       Парень недовольно фыркнул, скривишись. Эленора сразу его узнала, ведь в этом пригороде не следить за речью и выражениями «О, Мерлин!», знать, что её называют «странненькой», мог только один — Эван Торнхилл. Семикурсник гриффиндорец, тот, который танцевал с Вандербум на уроке танцев и после был успешно ею послан на все три буквы. Его присутствие в пригороде не было внезапным, лишь слегка странным — учебный год ещё не закончился. Но, возвращаясь к своим мыслям, Мунбрук легко поняла — уехал раньше.       Его бабушка жила на окраине городка, совсем одна, ходила в церковь раз в две недели, и никто из жителей, кроме одной только Эленоры, не знал, что Миссис Торнхилл была ведьмой, да не абы какой, а чистокровной. Не священной, конечно, может именно поэтому ей не зазорно было жить среди набожных маглов, а вполне себе комфортно. До рождения Эленоры и до её отбытия в Хогвартс, даже мама водила дружбу с этой прекрасной леди — теперь-то Мунбрук понимает, почему.       Эван был гостем в городке не частым, ни с кем не общался, людей избегал — не хотел водиться с простыми людишками, не привык. Приезжал на неделю-две в середине лета, проведать бабушку, и уезжал, словно его и не было.       — Тебе какая разница, Мунбрук? — фыркнул Эван, присаживаясь на корточки у ствола дерева и выискивая что-то в траве. Только сейчас девушка заметила, что на его руках были кожаные перчатки, а на плече болталась небольшая сумка.       — Ты… что-то ищешь? — осторожно спросила Эленора, склонив голову набок.       Эван даже не поднял головы. Он копался в траве с упрямой сосредоточенностью, а вынужденный разговор был для него назойливым насекомым.       — Отвали, — бросил он злобно, не глядя. — Не до тебя.       Мунбрук тут же замолчала. Слова застряли где-то в горле, так и не оформившись. Она поднялась с корня, вода с тихим плеском стекла с её ног, и потянулась за ботинками. Движения стали неловкими, суетливыми — знакомое желание исчезнуть, не мешать, не быть лишней. Она опустилась на корточки, собираясь обуться, когда за спиной вновь послышалось раздражённое фырканье.       — Бабушка сказала, что возле озера растёт моли, — выдавил Эван, явно сдавшись. — А я, как назло, не вижу ни черта.       Эленора подняла голову. На губах мелькнула тихая, почти благодарная улыбка — редкая, живая.       — Там, — она кивнула в сторону противоположного берега, туда, где линия воды смыкалась с тенью леса. — Ближе к деревьям. Оно любит сырость и тень.       Эван цыкнул, поднялся, стряхивая с перчаток траву, и бросил на неё короткий, всё ещё колючий взгляд. Мунбрук тем временем натянула первый ботинок, затягивая шнурок, и, словно между делом, спросила:       — А… с миссис Торнхилл всё в порядке?       Ответ обрушился резко.       — Тебе-то какое дело?! — огрызнулся он. — Не пора ли тебе в твою церквушку, а? Молиться, каяться, всё такое.       Эленора вздрогнула, получив словесную пощёчину. Опустила взгляд, плечи сами собой сжались. Ничего не ответив, она обула второй ботинок, поднялась и подняла с земли книгу, отряхнув.       Торнхилл тут же чертыхнулся себе под нос ещё раз.       — Ей плохо, — продолжил он уже тише, сквозь зубы. — Рука болит. Говорит, будто огнём полыхает. Всё твердит, что скоро случится что-то плохое, но великое. — Эван усмехнулся криво. — Родители, конечно, решили сразу после экзаменов сплавить меня в эту дыру. Потому что «так надо», хоть и сами не спешат явиться.       Последние слова повисли в воздухе странно недосказанными, тяжёлыми. Эленора медленно повернулась к нему, уже без улыбки, с внимательным, настороженным выражением лица — ей показалось, или в его словах была явно выраженная горечь? Озеро тихо дышало за их спинами, ивовые ветви шептались над водой, а грозовая июньская туча надвигалась на спокойный городок.       — Мне жаль, — выдохнула Мунбрук, этим тут же спровоцировав неприятный смешок. — Я могу помочь, если тебе нужно найти что-то ещё.       — Больно надо, Мунбрук, — Эван закатил глаза, поморщившись. — Своими делами займись.       — Это ради Миссис Торнхилл, — не сдержавшись, Эленора слегка съязвила в ответ, заставив уходящего парня обернуться. — Ей мне помочь не жалко.       — Бывшей Пожирательнице смерти и «не жалко», да? — усмехнулся Торнхилл, тут же заметив, как лицо Мунбрук вытянулось в удивлении. — Что, уже и не так хочется помогать, м? Но ты всё же мне скажи вот что…       Захлопав меланхоличными глазами, Эленора не могла с первого раза поверить в услышанное — приятная и милая, не такая уж и старенькая на первый взгляд, Миссис Торнхилл, была Пожирательницей смерти? Сколько прошло времени с правления Тёмного Лорда, лет пятнадцать? Эта резко брошенная информация не укладывалась в голове. Сколько той было лет? Сорок пять? А может её дети тоже, например, отец Эвана со своей женой, чья девичья фамилия, если память не изменяет, была Бёрк, могли ими быть? Всё же, мама Эвана была из священных двадцати восьми, пусть и вышла из семьи, взяв фамилию мужа, а случаев чистокровных поклонений в данной ситуации было больше. Что напугало Эленору, так это то, что она знала — информацию, кем были родители её однокурсника, но и подумать на них не могла, представить или поверить.       — Что с ней не так? — фыркнул Эван, скрестив руки на груди.       — А? — вернулась из своих быстрых мыслей Эленора. — С кем?       Торнхилл закатил глаза:       — С этой притрушенной Вандербум.       — Не так?.. — переспросила Мунбрук, захлопав глазами.       Он, что, всё ещё обижается из-за Святочного бала?       — Не могу отделаться от мысли, что что-то происходит, — тот пожал плечами, прищурившись. — Мутная она, что, разве нет? Я, хоть убей, не помню, чтобы она училась в Хогвартсе раньше.       — Ну, она была на слизерине, так что… — попыталась сгладить обороты Эленора, но получилось у неё скверно.       — Ты мне про слизерин говоришь, серьезно? — фыркнул Торнхилл, напомнив ей о том, что гриффиндорец был завзятым дружком слизеринцев. — Я практически уверен, что её не было. Но зачем тогда появилась?       — Мне кажется, что это личное дело Рейны, — прочистила горло та, прижав книгу к груди плотнее.       — Да-да, конечно, — отмахнулся тот, скривишись. — Она не древняя сущность и никакого заговора нет, ага.       Мунбрук так и застыла, прижимая книжку. Впилась взглядом голубых глаз в зелёные, такие змеиные глаза Эвана, не зная, куда себя деть. Как бы не задрожать от паники ненароком. О, Господи! Неужели он знает? Как?!       — Что… ты сказал?.. — отмерла Эленора, набрав в легкие побольше воздуха.       — Да я шучу, дура, — со злобным смешком ответил тот, усмехнувшись. — Если так подумать, из этой Вандербум вышла бы могущественная ведьма. Подстать её прапрабабке. Думаю, она приперлась в школу как раз за этим.       — Не думаю, — Мунбрук мысленно выдохнула, пока тело окатывал холодный пот. — Рейна добрая и хорошая, и…       Ну, конечно, если не брать в расчет её прошлое, и то, что она в нём творила, то да, Вандербум — добрейшей души человек.       Внезапно, глядя на девушку, Эван улыбнулся:       — М-м-м, — протянул тот, разминая шею и разворачиваясь. — Ты такая наивная дурочка, Мунбрук. Бывай.       Сглотнув, Эленора вздохнула и бросила тому в спину:       — До встречи!       — Тебе же хуже будет, — промямлил себе под нос тот, так, что Мунбрук ничего не услышала, и скрылся между деревьев.       Переведя дыхание, Эленора прислонилась спиной к стволу дерева. Что сейчас произошло и что она услышала — переваривать получалось плоховато. Слишком резко и много всего. Ещё раз направив взгляд в сторону, в которой скрылся парень, Мунбрук внезапно задумалась, почему Распределяющая Шляпа отправила такого гадёныша на Гриффиндор, а не на Слизерин. А после сразу же пришла вторая мысль — а её почему?

***

      Вечерняя месса прошла тихо, почти смиренно — так, как и должно быть в середине июня, когда весна окончательно истончилась, уступая место тяжёлому, зреющему лету. Воздух в церкви был прохладным и плотным, наполненным запахом ладана и старого камня. Свечи мерцали ровно, без дрожи, словно и им было велено сохранять благоприятствие. Алтарь утопал в мягком полумраке, и резные фигуры святых смотрели на прихожан сверху вниз с вечным, неподвижным терпением.       Эленора стояла на своём привычном месте, чуть в стороне, с опущенной головой и сцепленными пальцами. Латинские строки текли мимо неё, как вода, — Kyrie eleison, Gloria, Credo — слова, выученные наизусть, но так и не ставшие родными. Она знала порядок мессы до религиозного психоза: вступительный псалом, чтение из Писания, проповедь отца — мягкую, почти убаюкивающую, — евхаристию, тихий звон колокольчика в момент пресуществления, когда хлеб и вино становились телом и кровью. Всё было выверено, отрепетировано веками, и оттого казалось особенно незыблемым.       И именно поэтому её сердце пропустило удар, когда она подняла взгляд — одном из первых рядов сидела миссис Торнхилл. Одна, без Эвана.       Женщина держалась прямо для своего возраста, руки сложены на коленях, спина — как струна. Тёмные волосы были аккуратно убраны, лицо — спокойное, почти благостное, но взгляд её не отпускал Эленору ни на мгновение. Зелёные глаза, холодные и внимательные, скользили по ней, наблюдая за каждым её движением, и в этом было что-то змеиное — не в прямом смысле, нет, а в самой манере наблюдать: терпеливо, выжидающе. С интересом.       Эленора опустила глаза, чувствуя, как по спине ползёт знакомый холод. Молитвы сбивались, слова путались, и вместо них в голове стучало одно-единственное: почему она так смотрит и разве ей не плохо? Её рука уже прошла?       Когда месса подошла к концу и прихожане начали расходиться, церковь быстро опустела. Шорох шагов стих, тяжёлая дверь захлопнулась, и в зале остались лишь отец Мунбрук, несколько пожилых монахинь да сама Эленора. Она помогала молча: собирала подсвечники, тушила свечи, вытирала скамьи, чувствуя на себе — даже теперь — остаточное присутствие чужого взгляда. Миссис Торнхилл ушла одной из последних, и всё же Эленоре показалось, что женщина бросила на неё завершительный, долгий взгляд.       Дом встретил их привычной тишиной. Они шли рядом, не касаясь друг друга, и шаги отца отдавались глухо и ровно. Уже в прихожей Джон Мунбрук остановился, снял сутану и, не глядя на дочь, произнёс ровным, служебным тоном:       — Приготовь ужин. Я отлучусь ненадолго поговорить с викарием.       — Да, отец, — покорно ответила Эленора.       Он помедлил, взвешивая что-то, затем добавил:       — Ты не спросишь, по какому делу?       Она подняла на него глаза — и тут же опустила.       — Нет, отец.       Это, казалось, его удовлетворило. Он кивнул, но прежде чем выйти, всё же произнёс, будто между прочим, однако слишком отчётливо, внимательно наблюдая за реакцией дочери:       — Дельфина Торнхилл.       Имя ударило, как колоколом по лбу. Эленора вскинула голову.       — Миссис Торнхилл?..       — Да, — подтвердил он спокойно. — Достопочтенный месье Бэр сообщил мне, что эта женщина — ведьма.       Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое.       Ведьма.       Дыхание перехватило. В голове мгновенно вспыхнули обрывки сегодняшнего дня: слова Эвана о боли в руке, о дурных предчувствиях, его насмешка про бывшую Пожирательницу смерти, зелёные глаза миссис Торнхилл в церкви. И теперь — это. На бедную пожилую женщину донесли.       — Ты знаешь что-нибудь об этом? — спросил отец, впервые за долгое время глядя на неё с неподдельным вниманием.       На миг Эленоре показалось, что мир качнулся. Это было новым, почти невыносимым ощущением — его интерес к той части её жизни, которую Отец не позволял ей показывать годами. На долю секунды возникла опасная, предательская мысль: а вдруг… вдруг он просит её о помощи? Эта мысль поглотила весь девичий разум, и ещё бы чуть-чуть, и Мунбрук бы забыла, что в этом доме слово «ведьма» самое греховное из всех.       Она виновато опустила взгляд.       — Нет, отец, — тихо сказала та. — Я не знала, что она…       Он кивнул, будто и не ожидал иного. Развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой и Эленору — одну, посреди кухни, с учащённым сердцебиением и ощущением, что вокруг неё медленно, неотвратимо сдвигаются стены, и душат, душат, душат.       Что делать? Что же делать?       Мысли метались, как птицы в закрытой колокольне, ударяясь о стены черепа, не находя выхода. Эленора машинально распахнула дверцу холодильника, вытащила первое, что попалось под руку, затем второе — движения были резкими, отрывистыми, и тело действовало отдельно от сознания. Пальцы дрожали, но она упрямо заставляла себя продолжать: нож, доска, глухой стук очищенной кожуры о дерево, холод воды, обжигающий ладони.       Нельзя. Нельзя сейчас к ним бежать. Нельзя вмешиваться. Нельзя…       И всё же внутри неё звякнуло. Она вдруг ясно вспомнила Миссис Торнхилл такой, какой та была рядом с ней: спокойной, внимательной, неизменно вежливой. Как она придерживала для Эленоры калитку. Как однажды заступилась, когда соседская женщина позволила себе слишком нелестный комментарий. Как улыбалась — не широко, но искренне.       Какая бы тень ни стояла за её спиной, сколько бы грехов ни пряталось в прошлом, Эленора слишком хорошо знала: люди — не совокупность своих худших поступков. Рейна научила её этому. Рейна — живая, сложная, опасная и всё же добрая. Если можно было простить одну бездну, почему нельзя дать шанс другой?       Картофель, вымытый и очищенный ещё утром, с глухим стуком отправился в чрево печи. Эленора почти не заметила этого. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбивалось. Она сорвала с крючка тёмный плащ, накинула его на плечи — быстро, не думая, не взвешивая последствий, — и уже через миг выскользнула наружу через задний выход.       Вечер был влажным, прохладным. Земля ещё хранила дневное тепло, но в воздухе висело предгрозовое напряжение. Дом Торнхиллов стоял всего в двух домах от пасторского — скрытый деревьями. Эленора почти бежала, путаясь в юбке, задыхаясь, не представляя ни слов, ни плана, ни исхода.       Только бы никто не увидел.       Задний двор соседского дома встретил её тишиной. Небольшой заборчик — жалкое препятствие — она перелезала, неловко цепляясь тканью, царапая ладонь. В тот самый миг, когда первая нога коснулась земли, воздух разрезал резкий голос:       — Психованная Мунбрук! Какого чёрта ты делаешь?!       Эленора вздрогнула так, что сердце едва не вырвалось из груди. О, оказывается её и «психованной» называют, не только «странненькой». Или это уже авторская додумка Эвана?       Эван Торнхилл стоял у заднего входа в дом, держа в руках мешок с кормом. Он явно направлялся к небольшому курятнику, и всё происходящее — куры, сумерки, рассыпанная солома — выглядело до абсурда обыденно. Его зелёные глаза впились в неё с недоумением и раздражением, пока Эленора застыла по ту сторону забора, с зацепившейся юбкой.       Быстро перепрыгивая через забор, чтобы, не дай Бог, не горланить на всю улицу, Мунбрук резко подбежала к парню, чем заставила его напугано дернуться, отпрянув.       — В городе знают, — зашептала девушка, замахав руками.       — Чего? — фыркнул Эван, нахмурившись. — Ты совсем еба…       — Про твою бабушку, — тут же перебила Мунбрук, время от времени оборачиваясь, выглядывая других соседей. А после затараторила: — Что она не магл. Бэр, это сторож одного из пабов, донёс Отцу, что Миссис Торнхилл ведьма. Я понимаю ситуацию, но вам лучше уезжать как можно скорее. Если Отец не усомниться в высказываниях Бэра, то твоей бабушке придется очень плохо. Хорошо, если закончится экзорцизмом.       — Как ты с ним живёшь?.. — тихо, почти беззлобно, но с ядовитой усмешкой выдохнул Эван. — Боги, да один взмах волшебной палочкой и…       Эленора не услышала — слова срывались с её губ слишком быстро, сбивчиво.       — Эван, я серьёзно, — она судорожно сжала края плаща. — Вам нужно уходить. И-и-и… мне н-нельзя здесь быть, так что я…       Она сделала шаг назад, затем ещё один, уже почти разворачиваясь, когда его голос, резкий и хлёсткий, настиг её:       — Какого хера ты помогаешь, Мунбрук?       Эленора замерла. Плечи напряглись.       — Я… — она обернулась, не находя слов.       — Нет, — Торнхилл сделал шаг вперёд, понизив голос. — Зачем тебе это?       В его взгляде змеиных зелёных глаз не было злости — только недоумение, почти оскорблённое. В голове парня никак не укладывалось, что та самая набожная, покорная доченька пастора, которую водят под руку к алтарю и ставят в пример другим жителям, та самая странненькая запуганная гриффиндорка, похожая на полевую мышь, сейчас стоит здесь, на чужом заднем дворе, предупреждая о бегстве ведьму. Пожирательницу смерти.       Бывшую, да-да.       Эленора резко махнула рукой, отгоняя этот вопрос прочь.       — Прости, — выдохнула та. — Мне правда пора. Если он увидит или заметит, что меня не было…       Она не договорила. Уже в следующую секунду Мунбрук снова перелезала через заборчик, цепляясь тканью, сбивая дыхание, а потом сорвалась с места и побежала, не оглядываясь, скрываясь между деревьев, растворяясь в вечерней сырости.       Эван остался стоять у порога. Несколько секунд — в полной неподвижности. Потом медленно, с каким-то внутренним усилием, приоткрыл дверь дома.       — Вы слышали, — сказал он в темноту. — Нужно уходить.       Из глубины раздался усталый женский вздох — долгий, тягучий. Дельфина Торнхилл аккуратно отпила чаю, оглядывая своих ночных гостей, которые ещё пять секунд назад с интересом разглядывали почерневшие метки на своих предплечьях.       — Мы ещё не решили, нужна ли она нам, — произнёс первый голос, мужской, напряжённый.       — Нужна, идиот! — резко отрезал второй женский, более низкий и жёсткий. — Ты видел, что написал Крауч-младший!       Дверь закрылась под уставший вздох Эвана.       Эленора влетела домой так, словно и не уходила вовсе. Плащ был поспешно повешен на крючок, дыхание выровнено с усилием, лицо — приведено в подобие спокойствия. Она первым делом проверила печь: картофель медленно доходил, наполняя кухню тёплым, успокаивающим запахом.       Всё на месте. Всё как должно быть.       Она принялась за готовку — механически, отточено, как молитву по памяти. Резала, помешивала, следила за огнём. Руки дрожали лишь самую малость, и только если всматриваться слишком внимательно, можно было заметить, как время от времени она замирает, прислушиваясь к каждому звуку за дверью.       Шаги отца послышались спустя минут пятнадцать — ровные, неторопливые, как всегда. Он вошёл в дом, кивнул ей мельком, будто она была частью интерьера, и сел за стол. Они поели быстро, почти молча, если не считать молитву — привычную, размеренную, где каждое слово было отточено до бездушной правильности. Эленора сложила руки, опустила голову, повторяя за ним, и только внутри, где не было места ни одному Святому, всё сжималось в тугой узел.       Когда тарелки опустели, отец лишь сухо поблагодарил Господа и позволил ей удалиться. Послушно поднимаясь, Мунбрук пожелала спокойной ночи и ушла к себе, закрыв дверь. Прошло ещё немного времени — и ей показалось, что можно успокоиться. Эленора убеждала себя, что от подозрений в сторону отца можно будет выдохнуть уже через пару дней — Торнхиллов в городке не будет. Ещё лучше, если они сотрут народу память — и никакой мороки.       Но сон не приходил.       Комната была тёмной, знакомой до боли в каждом скрипе половицы или паутинке в углу книжной полки. Потолок нависал, придавливал, заставлял залезть нутром под плинтус. Эленора лежала, уставившись в одну точку, считая вдохи, считая удары сердца. Мысли возвращались по кругу, а каждый скрип дома отзывался внутри вспышкой. Каждое шевеление воздуха — угрозой.       Прошёл почти час, прежде чем её насторожило ещё одно: тишина снизу. Отец не поднимался к себе. Обычно после ужина он уходил в комнату, разбирал письма, читал, готовился ко сну. Сейчас же дом не издавал привычных звуков. Ни шагов на лестнице, ни скрипа двери. Только густая, вязкая тишина.       Эленора медленно села на кровати, прислушиваясь. Внизу что-то щёлкнуло — возможно, камин. Или кресло. Или просто её воображение, уже давно предавшее.       — Эленора, — спокойно и размерено позвал отец с первого этажа, зная, что дочь его слышит. — Спустись, пожалуйста.       Слова прозвучали мягко, почти заботливо, но в них было что-то липкое, неправильное, как улыбка на исповеди. У неё перехватило дыхание. На мгновение Мунбрук всерьёз подумала не отвечать, затаиться, исчезнуть, но тело двигалось само — по старой, выученной привычке.       Отцу перечить нельзя. Отцу отказывать нельзя. Отцу давать отпор нельзя.       Пол под босыми ступнями был холодным, а каждая ступень лестницы отдавалась в ушах глухим ударом. В комнате горел один светильник.       У Джона был Бог, в которого он верил с невероятной силой, которым восхищался, совершенный Абсолют, монолит без единого изъяна. И этого Бога он видел каждое утро, смотря на себя в зеркало. В десять лет Эленора боялась, что повторит судьбу Девы Марии и внезапно забеременеет от Святого Духа. В тринадцать Эленора поняла, что это скорее случится от её отца.       Она знает, что сейчас может произойти. Диван в гостиной был его любимым местом.       Отец сидел в кресле. Руки сложены на подлокотниках, спина прямая, лицо спокойное, почти благостное. Тень от лампы разрезала его черты, но не превращая праведника в падшего ангела — в чудовище в отражении голубых глаз родной дочери.       Эленора остановилась у порога. Сердце билось где-то в горле, но вздыхать было нельзя. Смотреть на него со страхом или выжиданием было нельзя. Спрашивать нельзя. Первой подавать голос нельзя. А ещё спать с закрытой на замок дверью, носить юбку выше колен, отстригать волосы — нельзя. Быть собой, быть чудовищем — нельзя.       А если она хоть кому-то расскажет, хоть пискнет или крикнет — её ждет участь её же матери. Железом и прямо по шее. Она упадет, из последних сил держась за рану, и захлебнется.       Вот только мама оберегала её, пожертвовав собой. Эленоре оберегать и защищать некого — только саму себя. Спасти невинного в прошлом, очернённого агнца от клыков животного.       Может, пришло время и закричать.       — Сядь, — Джон кивнул, приглашая дочь пройти.       Эленора кивнула. Медленно прошла в гостиную и опустилась на край дивана, поёжившись. Обычно она даже не смотрела в его сторону — этот предмет мебели был пропитан памятью, самыми неприятными её отголосками.       Она сжала зубы и подняла взгляд.       Отец смотрел на неё оценивающе. Как хозяин. Он молчал, и в этом молчании было больше власти, чем в её не сформировавшемся крике. Эленора сидела неподвижно и ждала. И одновременно думала лихорадочно, отчаянно: как не дать этому случиться снова?       — У тебя красивая ночнушка, — сказал он наконец, мягко, почти одобрительно. — Мне нравится.       Живот скрутило так, словно внутри резко провернули нож. Конечно, ему нравилось. Он сам выбрал её.       Эленора молчала, боясь пошевелиться.       — Я сделал тебе комплимент, — добавил он с лёгким нажимом. — Что нужно ответить?       Губы разлепились не сразу.       — Спасибо, отец, — выдавила она.       Он кивнул, будто услышал именно то, что и ожидал, а после вздохнул — устало, с притворной печалью:       — Ты ничего не хочешь мне рассказать, Эленора?       — Нет, отец. Ничего.       — И ничего не произошло?       — Я… не понимаю, что ты имеешь в виду.       Пауза растянулась, не предвещая ничего хорошего. Отец выпрямился в кресле, затем медленно наклонился вперёд — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал тесным, неуютным. Чтобы запахло не тем, не приятностью ладана, а животным, готовым напасть.       — И ты не выбегала из дома, — произнёс он тихо, — и не шептала тому малолетнему выродку, что в городе о чём-то знают?       Замерев, Мунбрук тут же, без промедлений, опустилась на дно самого настоящего ужаса.       — Было крайне опрометчиво, — продолжал он ровным голосом, поднимаясь с кресла, — бежать туда сразу после того, как я ушёл. Даже слишком для тебя, глупенькой моей дурочки. Тебе повезло, что сегодня я не заходил ни к какому викарию, а лишь хотел посмотреть, что ты будешь делать. Разочарован, осмелюсь признаться.       Ловушка. Это была его ловушка.       Отец сделал шаг. Потом ещё один.       — Я давно знаю, кем является эта Торнхилл. Такое же отродье, как и прочие. А тот мальчишка…       Ещё шаг. Тень от лампы скользнула по полу, добралась до её ног.       — Почему ты побежала к нему, Эленора? — спросил он уже почти ласково. — Он тебя трогал? Чем эта паршивая семейка запала тебе в душу так, что ты решила меня предать?       Мысли Эленоры лихорадочно кричали ей бежать, но тело застыло, словно под взглядом Горгоны. И лучше бы это была действительно она.       — Ты… — его голос стал жёстче, — выбрала вместо меня чудовище? Подобное себе самой?       Он оказался слишком близко. Запах ладана, холодного воздуха, его кожи — всё смешалось. В следующее мгновение его пальцы сомкнулись на её кисти. Сильно. Без рывка — уверенно, так, как берут то, что считают своим.       Эленора не вскрикнула. Глядела на свою руку так, словно это происходит не с ней, не здесь, не сейчас. И её взгляд всё ещё был прикован к собственной руке, стиснутой в его пальцах, когда он заговорил снова.       — Не переживай, — прозвучал спокойный шепот. — Мы изгоним эту отравляющую нечисть из города уже совсем скоро, а ни в какую школу ты не вернёшься.       Он дёрнул её за руку, рывком поднимая с дивана, словно тряпичную куклу.       — Я посажу тебя, мерзавку, под замок, — продолжал он, всё сильнее распаляясь. — В одну из кладовых при церкви. Там тихо, как ты любишь, да? И каждую ночь я буду выбивать из тебя эту дурь, пока от тебя ничего не останется.       Его лицо исказилось — не гневом даже, а обиженным, самодовольным негодованием.       Закричи. Только закричи.       Никогда не кричи. Пообещай мне, что не будешь кричать.       — Ты меня разочаровала, Эленора. Так, как я и представить не мог. Я места себе не нахожу. Как ты посмела так со мной поступить?       Вторая рука сомкнулась на её горле. Мир сузился до чёрных пятен и звона в ушах. Эленора захрипела, вцепляясь в его запястье, а пальцы скользили, не находя опоры.       — Отец… пожалуйста… — выдавила она сквозь сдавленное горло. — Не… надо…       Ответом был резкий толчок. Джон отшвырнул её обратно на диван, и Мунбрук рухнула, судорожно хватая ртом воздух, жадно, болезненно.       — Только попробуй пискнуть, — прошипел он, вновь угрожающе нависая.       Вот сейчас. Вот оно.       Закричи. Только закричи.       Никогда не кричи. Пообещай мне, что не будешь кричать.       Колено вдавилось ей в живот, пригвоздив к дивану. Воздух вышел из лёгких с тихим, жалким звуком.       — Пожалуйста… — почти неслышно прошептала она. — Не надо… не надо… Я просто хотела… помочь…       — Помочь? — он усмехнулся, зло, перекошенно. — Их и могила не исправит. Всем им уготовано гореть в аду.       Он навис над ней, вжимая ладони в её плечи, заставляя смотреть прямо и на него. В эти холодные, голубые глаза.       — А из тебя, — выдохнул он, — эту мерзость нужно выгнать.       Пальцы вновь сомкнулись на её горле, не давая словам даже зародиться, перекрывая воздух. Другой рукой он методично, как нечто ненужное, мешающее, опустил лямку ночнушки с левого плеча. Ниже и ниже. Замерев и выпучив глаза, Мунбрук чувствует, как рука отца отпускает лямку, двигаясь к длинной свободной юбке. Проводит пальцами по её лодыжке, к колену, и после настигает бедро.       Закричи. Только закричи.       Никогда не кричи. Пообещай мне, что не будешь кричать.       Эленора хрипела, судорожно мотая головой, пока слёзы стекали к вискам, заливаясь в уши.       — Не надо… — вырвалось из неё сквозь боль. — Прошу… не делай этого…       Кричи.       Кричи!       Кричи!!!       Когда ткань начала поддаваться, а мужская рука уверено скользила всё ближе, внутри неё что-то наконец прорвалось — древний, рвущийся из самой глубины звук.       — Не трогай меня!       Крик прорвался сквозь удушение, как ударная волна. Комната дрогнула. Лампа качнулась. Его отбросило назад — не далеко, но достаточно, чтобы он потерял равновесие и тяжело рухнул на пол.       Эленора судорожно подтянула к себе ночнушку, отползая к краю дивана, вжавшись в спинку, всё ещё задыхаясь и дрожа от страха. Джон Мунбрук поднялся с пола неровно, и на миг в его глазах мелькнуло неподдельное изумление — пустое, почти детское, — но оно тут же растворилось.       — Ах ты дрянь…       Он двинулся к ней. В этот самый миг страх в Эленоре лопнул — не рассеялся, не отступил, а именно лопнул, уступая место чему-то другому. Горячему. Густому. Неуправляемому. Злость поднялась изнутри, распирая грудь, сдавливая горло сильнее любых пальцев. Ей вдруг захотелось кричать и кричать, как никогда раньше не кричала. Обозначить свою силу. Показать, кто теперь тут сильный и главный. Напугать его, чтобы больше никогда не касался и отпустил её.       — Не трогай меня! — вновь выкрикнула та.       Воздух дрогнул, и отца отбросило на шаг назад, словно невидимая ладонь толкнула его в грудь. Он пошатнулся, но устоял.       — Ты… — зашипел мужчина, уже почти визгливо. — Ты такая же, как она. Порочное чудовище. Такая же, как твоя мать.       Джон бубнил себе под нос, вытаскивая из внутреннего кармана серебряный кинжал — внезапно, озадачив дочь. Неужели он постоянно его там носил? Это тот самый кинжал?       — Я связался с ней по глупости. Она меня обманула. Надо было сразу… сразу избавиться от тебя.       Имя матери — даже не произнесённое, а лишь обозначенное — полоснуло по живому. Злость вспыхнула ярче, почти ослепляюще. Эленора спрыгнула с дивана, встав напротив Отца, выставив руки — отгораживая.       — Не подходи, — прохрипела Мунбрук, и голос сорвался, отозвавшись дрожью в стенах.       Дом вздохнул. Где-то наверху скрипнули балки.       — Ты принадлежишь мне! — заорал он, брызгая слюной. — Ты моя. И я избавлю тебя от этого проклятия, даже если придётся…       Он не договорил.       Джон рванулся вперёд — резко, яростно, уже не скрывая намерения. Эленора зажмурилась, не от страха даже, а от перенапряжения, и закричала так, как ещё никогда в жизни не кричала:       — НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!       Крик вырвался из неё катастрофой. Воздух разорвался. Мебель взметнулась, переворачиваясь, как игрушечная. Пол задрожал. Дом захрустел, словно живое существо, которому ломают кости. Где-то снаружи что-то треснуло — фасад, камень, кирпич — и в следующий миг на её лицо брызнуло нечто тёплое, вязкое.       А потом — тишина.       Такая тихая. Почти ласковая.       Эленора стояла, переводя сорвавшееся дыхание. Горло саднило. Сердце билось редко и гулко, как после долгого бега. Она была уверена — Отец замолчал. Испугался. Отступил. Понял, на что было способно его Чудовище, его несчастная Плакальщица и проиграл.       Медленно, с опаской, Эленора открыла глаза, намереваясь увидеть такие же, как у неё, голубые, полные ужаса. И всё равно этот ужас не отмыл бы его грехи.       На полу валялись клочья — ткани, плоти, того, что когда-то имело форму животного в теле человека. Разорванная одежда. Что-то, что она не могла и не хотела называть. Среди этого — крест. Потемневший, упавший на бок, как выброшенный. И почему-то очень много красного, аж в глазах рябит.       Эленора не сразу поняла, что произошло, проводя рукой по лицу — и пальцы стали скользкими. Тёплыми. Она медленно посмотрела на них и увидела кровь.       Много крови.       Мунбрук подняла взгляд. Стены. Пол. Обломки мебели. Всё было забрызгано, залито, пропитано алым, ещё не успевшим потемнеть. Запах — железный, густой — наконец добрался до неё.       Эленора снова посмотрела на бесформенные ошмётки у своих ног.       И застыла.       Без мысли, без имени, без связи между увиденным и собой. Взгляд скользил по полу, по разорванной ткани, по тем бесформенным остаткам, которые когда-то двигались, говорили, дышали. Когда-то смотрели на неё.       Это осознание пришло не сразу. Оно подкрадывалось медленно, как холод от пола, поднимающийся по ногам. Как внезапная тишина в ушах после слишком громкого звука. Отец был там — и в то же время его не было нигде. Он больше никогда не сможет посмотреть на неё в ответ. Никогда.       Ноги вдруг отказали, Эленора рухнула на пол — тяжело, беззвучно. Прямо напротив. И снова смотрела.       Смотрела.       Смотрела.       Это я сделала? Что я сделала? Почему я вся в крови? Что произошло?       Мысли кружились, налетая одна на другую, но внутри, под этим хаосом, уже лежало понимание — тяжёлое, неподъёмное, предельно ясное. Эленора просидела около ошметков своего отца ещё пять минут, не двигаясь, прежде чем входная дверь их дома открылась при помощи тихого: «Алохомора».       Входная дверь открылась плавно, почти бережно. Оборачиваться не пришлось — Эленора сидела прямо лицом к двери. Её меланхоличные глаза чуть расширились, когда на пороге появился Эван. Но ни страха, ни удивления, ни облегчения — ничего. Пустота.       Эван замер. Его зелёные глаза распахнулись, рот приоткрылся в неподдельном… не удивлении даже. Ужасе.       — Это… ты сделала?..       Договорить ему не дали. Парня мягко, но решительно отодвинули в сторону. В дом вошли ещё люди — четверо, кажется, но Эленора не сразу различила фигуры. Трое — в тёмных балахонах. И одна впереди.       Миссис Торнхилл.       Женщина оглядела дом — быстро, цепко, без суеты — и тут же направилась к Эленоре. На её лице, не было ужаса, лишь спокойствие. Почти удовлетворённое понимание.       — Конечно, она, Эван. Кто же ещё? — сказала та мягко, переступая через плоть и присаживаясь рядом. — Ну же, милая, не бойся. Ты молодец. Всё хорошо.       Эленора смотрела на неё. Смотрела так же, как минуту назад — на пол. С тем же отсутствием реакции.       Миссис Торнхилл легко обняла её за плечи, осторожно, словно боялась спугнуть.       — Я знала, что так будет, дорогая моя. Помнишь, в школе профессор Грюм дал тебе адрес? Сказал, что есть люди, которые могут помочь. — Миссис Торнхилл чуть наклонилась, понизив голос. — Тебе так повезло, что я оказалась рядом. Я их знаю. Я с ними работаю. Не волнуйся. Тебе помогут. Всё будет хорошо.       Слова доходили постепенно. Эленора понимала каждое из них — отдельно, чётко. Люди. Помощь. Профессор Грюм. Она знает. Но отвечать не было сил.       Мунбрук медленно перевела взгляд обратно — туда, где лежало то, что осталось от отца. И впервые за долгие десять минут созерцания наконец-то в полной мере осознала, что сделала:       — О боже…       — Ну всё, всё, — тихо сказала Дельфина, насильно заставляя девушку отвернуться и смотреть только в свои, змеиные глаза, поглаживая мокрые от крови волосы. — Тебе нужно отдохнуть. Не думай об этом.       Её пальцы коснулись лба Эленоры — легко, почти ласково — мир потух мгновенно. Тело обмякло, и миссис Торнхилл уверенно подхватила Эленору, не позволив упасть.       Дельфина выпрямилась и цепко оглядела остальных. Эван всё ещё стоял у двери, бледный, неподвижный, глядя на разрушенный дом и то, что от него осталось.       — Разгромите здесь всё ещё больше, — спокойно сказала миссис Торнхилл. — Сделайте вид, что в дом ворвались и напали.       Она повернулась к Эвану:       — Возьми её и унеси в дом. Не бойся, она не проснется.       Затем — к двоим в балахонах:       — Кэрроу, вы поняли?       Те молча кивнули.       — Калисса, — продолжила Дельфина.       Женщина с подвеской в виде полумесяца шагнула вперёд и приложила руку к груди, коротко склонив голову.       — Займись жителями.       Калисса развернулась и вышла за дверь, позволяя ночному сумраку сомкнуться вокруг её фигуры.       Никто из жителей не знал, что произошло в доме пастора той ночью. Они не слышали ни крика, их дома не содрогались от звуковой волны. Когда в городок прибыли какие-то странные люди расследовать это дело, все жители твердили одно и тоже: как жаль! Они вопили в один голос, как им жаль бедного мужчину, и как они переживают за судьбу его пропавшей без вести дочери.       Семейство Торнхиллов никогда и не жило в этих землях.       Эленора Мунбрук так и не вернулась. Не нашлась. Спустя месяц её посчитают убитой, написав скудненький некролог.       Всё произошло так, как и задумывалось изначально.

***

Страшное настоящее.

      Столовая поместья Блэков наделяла пространство своей особенной, вязкой тишиной. Где-то в глубине особняка глухо перекатывались голоса взрослых: собрание шло уже давно, с приглушённой яростью, с паузами, в которых чувствовались недосказанность и усталость. Фред слышал лишь обрывки — ни слов, ни смыслов, только интонации, такие интересные и такие манящие послушать.       Старший близнец Уизли сидел за длинным, потемневшим от времени столом, заваленным найденным хламом: погнутые металлические детали, обломки неизвестных механизмов, ржавая ложка с гербом, и несколько кусочков стекла, аккуратно отложенных в сторону. Всё это выглядело бесполезным — и именно поэтому представляло интерес.       Фред лениво постукивал пальцами по столешнице, уставившись в недоделанный корпус будущего изобретения. В голове прокручивались варианты: если сместить ось — удар будет слабее, если утяжелить наконечник — эффект получится куда выразительнее. Телескоп, который при раскрытии бил бы в глаз аккуратным, но унизительно точным кулачком, требовал тонкого баланса между неожиданностью и инженерной элегантностью. Джордж бы сейчас ворчал о симметрии. Сам Джордж, к слову, торчал наверху, в комнате, ковыряясь в их новом изобретении для подслушивания — и Фреду оставалась вся «чёрная работа» по поиску деталей для другого.       Он как раз задумался, можно ли приспособить пружину от старых часов — если, конечно, такие вообще водились у Блэков, — когда за спиной вдруг раздался голос:       — О, а ты чего делаешь?       Фред вздрогнул и резко обернулся, прищурившись. Никки стояла слишком близко, прямо-таки возникнув из ниоткуда, склонив голову и разглядывая стол с откровенным любопытством. Розовые волосы мягко спадали на плечи, и она, при всём откровении, выглядела так, словно это поместье было не мрачным убежищем, отравляющем всё живое, а просто ещё одной эксцентричной декорацией к её присутствию.       Оценивающе глянув на неё, Фред выпрямился. После того раза, с раскрытием её кошачьей натуры, — который он предпочитал не вспоминать и уж точно не анализировать — между ними повисло напряжение: неопасное, но раздражающее. Никки не была ему неприятна. Совсем наоборот. Рэгдолл слишком легко притягивала взгляд, слишком уверенно держалась — ухоженная, яркая красавица специально созданная для того, чтобы всё вокруг казалось чуть более блеклым.       И именно это его злило. В его глазах она выглядела самовлюблённой, привыкшей к вниманию, к тому, что мир подстраивается под неё — и несчастные парни вместе с ним. Фред отвёл взгляд, пожав плечами с нарочитой небрежностью.       — Ищу пружину, — сказал он, постучав костяшками пальцев по столу. — Любую. Ты, случайно, не натыкалась? Тут же залежи барахла… у Блэков, небось, всё, что угодно можно найти.       Никки на секунду задумалась, нахмурив брови, потом качнула головой.       — Не припоминаю, — честно ответила та.       Двигаясь медленно, Рэгдолл обошла стол и без приглашения опустилась на стул напротив. Стол между ними внезапно стал слишком маленьким — заваленный железками, стеклом и недосказанностями.       Никки наклонилась вперёд, упираясь локтями в край, и снова посмотрела на устройство — непримечательное, невыразительное, почти жалкое в своём текущем состоянии.       — Так что ты всё-таки делаешь? — повторила она, деликатно вздернув одну бровь.       Фред на мгновение замер, перекатывая в пальцах кусок металла. Потом хмыкнул, скосив на неё взгляд — настороженный, изучающий, решая, стоит ли пускать её хотя бы на шаг ближе к их с Джорджем территории хаоса и сможет ли она понять их задумку.       — Думаю, как сделать так, — сказал он медленно, — чтобы любопытство в следующий раз обходилось людям дороже.       — Ути какой бизнесмен, — младшая Рэгдолл захихикала, отмахнувшись. — А если конкретнее?       — Собрание Ордена, что, уже закончилось? — саркастично протянул Фред, остановив себя от закатывания глаз.       — Не-а, — хмыкнула Никки, поджав губы. — Мне просто надоело там сидеть и смотреть на кислые рожи.       — М-м-м, а я думал, что ты решила слинять на более важное мероприятие, — загадочно протянул Уизли, принявшись крутить в руках корпус для телескопа.       — Какое же? — в ответ та мгновенно прищурилась, ухмыльнувшись.       — Свидание с очередным несчастным, к примеру? — подняв на девушку взгляд, Фред дразняще ухмыльнулся в ответ.       Никки залилась тихим хохотом, прикрывая лицо ладонью. Плечи у неё дрогнули, розовые пряди скользнули вперёд, и на мгновение весь этот мрачный, прокуренный древностью дом и собрание Ордена на фоне показались Фреду странно неуместным фоном для её смеха.       — Обойдётся, — отмахнулась Рэгдолл наконец. Её взгляд тут же вернулся к столу — теперь куда более внимательный, цепкий. Никки наклонилась вперёд, почти касаясь подбородком края столешницы, и несколько секунд молча разглядывала корпус. И протянула задумчиво: — Похоже на телескоп.       — Он и есть, — коротко ответил Фред, снова перекладывая детали, защищая их от лишнего внимания.       Никки кивнула, принимая ответ как нечто само собой разумеющееся.       — Если ты не уверен в чертежах, — добавила она между делом, — можешь обратиться к Рейне. Она в таких штуках хорошо разбирается.       Фред фыркнул, даже не поднимая глаз.       — В таких телескопах — нет, — отрезал он и, словно в подтверждение своих слов, повернул корпус в руках, показывая скрытое отверстие и неровный внутренний механизм. — Это не для звёзд.       Уизли заговорил быстрее, увлекаясь, почти забыв о присутствии Никки как о ком-то постороннем:       — Смотри. Когда ты его сильно сжимаешь или начинаешь раскладывать, чтобы посмотреть, — он сделал характерное движение руками, — отсюда должен выскакивать небольшой кулачок. Прямо в глаз.       Никки издала негромкое, заинтересованное «м-м-м», и розовые губы сложились в понимающую улыбку.       — Вот для чего пружина… — пробормотала Рэгдолл себе под нос, задумчиво кивая. — При сжатии корпуса или попытке раздвинуть телескопические элементы трубы должен сдвигаться фиксатор. Самый обычный, на упругой пружине.       Фред медленно поднял на неё взгляд — уже без насмешки, без привычной предвзятости. В его выражении лица мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. А та, будто уловив перемену, вдруг оживилась ещё сильнее, всплеснув руками.       — О, как интересно! — воскликнула она, наклоняясь ближе. — Можно ещё добавить… не знаю… громкий звук. Или устрашающий дым — для эффектности.       Она на секунду задумалась, а потом подняла на Фреда глаза — узкие, янтарные, совершенно серьёзные:       — А ты хочешь выбить глаз или оставить фингал?       Фред поджал губы. В голове уже мелькали образы — хлопок, дым, крик, паника. Уизли мысленно соглашался с эффектностью, с каждым словом, с каждой деталью… и это его настораживало — это, вообще-то, его проект.       — Допустим, — протянул тот осторожно, — фингал.       Рэгдолл тут же мотнула головой, словно решение было принято моментально. Она легко, без спроса, забрала у него макет, и Фред машинально разжал пальцы, не успев возразить. Девушка повернула корпус, прикидывая размеры на глаз.       — Тогда смотри, — заговорила она, уверенно показывая. — Отверстие нужно сделать больше. Чтобы туда поместился кулак подходящего размера.       Никки постучала пальцем по краю, затем отодвинула макет чуть дальше.       — А чтобы не нарушать инженерную задумку, — продолжила Никки, — сам телескоп тоже придётся увеличить.       Фред смотрел, как она двигает детали, как уверенно говорит, и только хлопал глазами. Где-то внутри он уже нехотя, но отчётливо соглашался с каждым её словом — и это было, пожалуй, самым странным открытием за весь вечер.       — Не думал, что девчонка, которая только о своём внешнем виде и парнях думает, может в таком разбираться, — поджав губы, раздумывал Фред.       И только спустя секунду понял, что сказал это вслух. У того аж руки зачесались, чтобы вдарить самому себе хорошенько. Он даже слегка напряг плечи, инстинктивно готовясь увернуться.       Никки, к его удивлению, не вспыхнула, не вскинулась, не швырнула в него ни деталь, ни сам телескоп — хотя момент для этого был более чем подходящий. Рэгдолл лишь тихо хмыкнула, уголок её губ дрогнул, складываясь в кривоватую, неожиданно тёплую улыбку. Девушка аккуратно повертела устройство в руках, поднося его к глазу, прищурилась, оценивая перспективу и диаметр отверстия, заглянув.       — Мне нравится изучать разные механизмы, — сказала та спокойно, продолжая разговор с того места, где Уизли не успел его испортить. — А ещё зельеварение и алхимия. Это помогает сконцентрироваться и отвлечься, — Никки на секунду запнулась, подбирая слово. — Ну… от звуков.       Последнее она произнесла чуть тише, с едва заметной паузой, словно прислушивалась к чему-то, чего Фред всё равно не смог бы уловить. Тот кивнул, чувствуя, как в нём просыпается неподдельный интерес, да такой, что аж ладони фантомно закололо.       — Это из-за того, что ты… — он замялся, — оборотень?       Никки пожала плечами, не отрываясь от телескопа — вопрос был для неё столь же будничным, как обсуждение погоды.       — Это ещё не точно. Разные специалисты говорили разное, — отозвалась она с удивительной лёгкостью. — Кто-то утверждал, что кицунэ, но в лису я не превращаюсь. Кто-то — что бакэнэко, но я, знаешь ли, человечиной не питаюсь, да и вообще… — Рэгдолл фыркнула, — они всё-таки больше животные.       Она вынула одну из деталей, постучала ею о стол, примеряясь.       — А вот история с элуантропией кажется куда более возможной.       Никки говорила легко, почти рассеянно, копаясь в телескопе, пока Фред слушал молча, разглядывая её профиль, и вдруг ловя себя на странной, цепкой мысли: она что… не помнит, как это у неё появилось? Или это было с ней всегда?       Его и раньше немного смущало, что Никки и Гипнос непохожи — у того резкие, европейские черты, у неё же мягкая, азиатская внешность, — но он ни разу не задался этим вопросом всерьёз. Сейчас же догадка всплыла сама, неприятная и колючая — вновь позволяя рукам зачесаться. Фред, сжав ладони, решил тактично промолчать. Почему-то ему показалось, что эту тему лучше не трогать вовсе. Никогда. Да и какое ему, в сущности, дело?       Но история Никки, против его воли, затягивала всё сильнее. Она, выходит, даже не знает, кто она такая.       — И каково это… — осторожно начал Фред, усмехнувшись, — всё слышать?       Никки тихо хихикнула и вздохнула, откинув прядь волос за ухо.       — Утомляет, — призналась Рэгдолл. — Например, сейчас я слышу, как Рон с Гермионой спорят на верхнем этаже. И как храпит гиппогриф ещё выше. Ты ведь знал, что здесь живет гиппогриф, да?       Старший близнец Уизли тактично кивнул, но, кажется, его широко раскрытые в удивлении глаза сказали Никки об обратном. Рэгдолл виновато прикрыла лицо рукой, хитро прищурившись. И продолжила:       — Иногда помогают беруши, это такие…       — Я знаю, что такое беруши, — перебил её Фред.       Никки лишь кивнула и продолжила:       — Они всё равно никогда не заглушают полностью — если без них я слышу всё и даже больше, то с ними мой слух становится обычным, — девушка развела руками, еще раз подчеркнув: — Как у всех. Я больше не слышу, что происходит в соседней комнате, но прекрасно улавливаю всё, что рядом.       — Ты даже когда спишь всё слышишь? — недоверчиво фыркнул Фред, прищурившись и спрятав ладони под столом.       Ладони всё ещё то неприятно покалывало, то те начинали чесаться, словно под кожей шевелилось нечто лишнее, ненужное. Уизли то сжимал пальцы, то разжимал, стараясь не выдать этого мелкого, необъяснимого беспокойства.       — Ага, — кивнула Рэгдолл, наконец оставив макет телескопа в покое и положив его на стол. Заулыбавшись, та захихикала: — У меня ещё не было такого, чтобы я сама себя не слышала.       Фред удивлённо, но с явным интересом хмыкнул, склонив голову набок.       — И в школе проблем не было? — недоверчиво протянул он.       — А никто и не знал, — легко ответила Никки. — Я училась на Птице-гром, а там это довольно часто помогало.       — Помогало? — переспросил Фред, приподняв брови.       Никки выпрямилась, расправила плечи и с едва уловимой гордостью вскинула подбородок:       — Ещё как. Я была отличницей. Круглой.       Она улыбалась — открыто, почти по-детски довольная этим фактом, но внезапно вздохнула, легко опустив плечи.       — Правда… те, кто знал вот об этом, — указав пальцем на ушную раковину, Рэгдолл поджала губы, — не особо верили, что это мои собственные заслуги.       Фред не удержался, саркастично фыркнув.       — За что и были превращены в золотых рыбок? — невинно уточнил он.       Никки залилась тихим, звонким хохотом, прикрывая рот ладонью. Смех у неё был лёгкий, как россыпь стеклянных бусин по столешнице — дзинь, дзинь, дзинь. Вдруг, она замолчала и покосилась наверх, прислушиваясь к тому, что происходит за потолками и стенами.       — Рон и Гермиона опять спорят. Из-за Гарри, — заметила она с искренним удивлением. — Интересно.       Фред усмехнулся, криво и привычно:       — И что в этом интересного?       — То, что там, — Рэгдолл кивнула в сторону комнаты, где собрались взрослые, — тоже спорят о нём. Гарри, вроде как, хотят исключить из…       В тот же миг Фреда снова накрыло это странное ощущение: ладони кольнуло, словно иголками, затем зуд усилился, расползаясь под кожей. Он резко сжал пальцы, но чувство не исчезло — напротив, требовало выхода. И прежде чем Уизли успел осмыслить, что делает, поддался какому-то чужому, необъяснимому порыву.       Он наклонился вперёд и накрыл ладонями уши Никки, особо даже не дослушав, что она сказала.       Рэгдолл сначала просто замерла, широко распахнув янтарные глазища, а потом её губы тронула улыбка — мягкая, благодарная.       — О, не нужно бы… — начала та и резко саму себя оборвала. — …ло.       Фред спохватился, будто его ошпарили — тут же отдёрнул руки.       — Как ты это сделал? — вытаращилась на него Рэгдолл младшая, хлопая ресницами.       — Прости, я не… — начал Уизли, сбиваясь, сам не понимая, что сейчас сделал и почему. Его руки двигались самостоятельно и он не мог этого контролировать, но, кажется, такая ребяческая отмазка сюда не подошла бы. — Больно мне надо, это… само как-то…       Но Никки не дала ему закончить. Розоволосая резко перехватила его запястья, сжав пальцы.       — Нет, — тихо сказала та. — Как ты это сделал?       — Сделал что? — нахмуренно переспросил Фред.       Она, не отвечая, снова приложила его ладони к своим ушам — её глаза расширились ещё сильнее.       — Я не… — она резко откинула его руки, проверяя. — Я не слышу.       Никки тут же снова притянула его ладони к себе.       — Ау? — выдохнула Рэгдолл почти шёпотом, пробуя звук на вкус. Никки заговорила громче, и в её голосе впервые прорезалось настоящее, неподдельное изумление. — Я не слышу.       Фред вдруг понял, что зуд в ладонях исчез так же внезапно, как и появился, и тот смотрел на свои ладони так, будто видел их впервые.       Только что они чесались, покалывали, а под кожей кто-то настойчиво шевелился, тянулся наружу — к ней, к её ушам, к этому странному, неуместному импульсу. А теперь… пусто. Обычные руки. Тёплая кожа, чуть шершавые подушечки пальцев, ни следа прежнего зуда — словно ничего и не было.       Фред поднял не менее удивленный взгляд на Никки — и снова наткнулся на её ошеломлённое лицо.       Рэгдолл всё ещё не отпускала его запястья, то прижимая его ладони к своим ушам, то резко отбрасывая их, проверяя границу между возможным и невозможным. Каждый раз её реакция была одинаковой: расширенные глаза, задержанное дыхание, нервный, недоверчивый смешок.       — Я… — она сглотнула и снова потянула его руки к себе. — Подожди. Ещё раз.       Фред не сопротивлялся. Его пальцы легли на тёплую кожу у основания её ушей, и он вдруг остро осознал, через сколько этапов людской близости они перепрыгнули, (он перепрыгнул, ладно). Может, она воспользовалась случаем и теперь заигрывает с ним? По-дебильному?       Никки закрыла глаза, вслушиваясь в пустоту.       — Ничего, — выдохнула она, и, словно не контролируя голос, говорила сейчас на порядок выше. — Вообще ничего. Я даже себя не слышу.       Ему хотелось отмахнуться, перевести всё в шутку, но слова не складывались в привычную легкомысленную форму, от чего тот внутренне начинал злиться. Внутри всё ещё глухо отдавалось ощущение того странного зуда.       Рэгдолл отстранилась окончательно, наконец отпустив его запястья и уставилась на парня так, словно перед ней сидел не Фред Уизли, а ходячая загадка.       — Как ты это сделал?       — Я не делал.       — А что это тогда было?       Фред почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он отвёл взгляд, сжал пальцы в кулаки — уже без прежнего покалывания, но с новым, тревожным напряжением и резко выдохнул, будто стряхивая с себя наваждение.       — Я не… — он запнулся, а потом внезапно вспомнил, что пропустил мимо ушей: — С Гарри что хотят сделать?