5. Сталь, пепел и синий шелк

      Арамис проснулся от того, что кто-то бесцеремонно тряхнул его за плечо. Над ним возвышалась темная фигура, и в тусклом свете масляной лампы шевалье увидел лишь блеск глаз под надвинутой шляпой.       — Вставайте, поэт, — приказал Рошфор.       На соседней кровати оглушительно храпел Портос, и, глядя на спящего друга, Арамис почувствовал острый укол зависти.       — Я не привык повторять дважды! — громыхнул Рошфор. — У вас есть тридцать секунд. Жду вас на малом дворе за конюшнями.       Во что же он ввязался?..       Ситуация вырисовывалась патовая. Если Рошфор его сейчас прирежет — никто и слова не скажет, а если же Арамис сам зацепит графа, скандал будет такой, что полетят головы не только в Лоше, но и в Париже… как же неудобно получилось. Сначала он спасает королеву и имеет наглость обнимать ее, потом читает ей Ронсара, пока ее верный пес исходит пеной от злости… и теперь, пока Портос досматривает сон о жареном гусе, собирается то ли на дуэль, то ли на казнь.       За конюшнями на пятачке земли снег был вытоптан и покрыт коркой льда. Туман с Луары окутывал нижние ярусы донжона, и казалось, будто замок парит в пустоте.       — Обнажайте сталь, шевалье, — бросил Рошфор, скидывая плащ прямо в грязь.       Арамис проследил за плащом, собственный снимать не собираясь, как и вынимать шпагу. Выглядело это все еще крайне странно.       — Прежде чем мы начнем, я хотел бы уточнить характер нашей встречи. Это дуэль? Если так, то мне хотелось бы знать повод.       Рошфор лающе рассмеялся.       — Вы слишком высокого мнения о себе, шевалье. Это не дуэль. Это милость королевы.       — Королевы? — Арамис вскинул бровь.       — Не смейте… говорить о ней в таком тоне! — Рошфор сделал стремительный шаг вперед. — Ее величество имела неосторожность решить, что ваша жизнь имеет ценность и приказала мне обучить вас, чтобы вы не сдохли в первой же стычке!       Приказала обучить его? Лично? Арамису стало почти жарко, несмотря на ледяной ветер. Не то чтобы он не умел фехтовать, но Анна пока не могла оценить его в действии… а главное, посчитала его ценным и приставила к нему в няньки своего ручного графа. Это было даже забавно — Рошфор явно ненавидел его всей душой и мечтал стереть в порошок, но… не мог, потому что она приказала, и он не посмел ослушаться.       — Вот как? — Арамис не сдержал тонкую улыбку. — Что ж, если ее величество столь высоко ценит мою скромную жизнь, я просто обязан оправдать ее доверие.       Он наконец обнажил шпагу.       — Я выбью из вас эту улыбку вместе с зубами, — прошипел Рошфор.       Звук столкнувшейся стали был оглушительным. Рука Арамиса мгновенно онемела до самого локтя. Не давая шевалье прийти в себя, граф нанес серию стремительных колющих выпадов, целясь в горло и лицо — Арамис едва успевал отступать.       Рошфор дрался по-испански — скупо и жестко, постоянно бил по клинку и при случае перехватывал шпагу левой рукой. Арамис мгновенно узнал Дестрезу — граф стоял в круге и не делал лишних выпадов, ожидая, когда противник сам наткнется на его клинок. В отличие от французской школы, где ценились пышные финты и широкие вольты, в стиле Рошфора не было никакого изящества — это был стиль боя в тесных коридорах дворцов или в гуще сражения, где нет места для красивых поз.       Перед ним был не дуэлянт, а профессиональный убийца, не знающий правил чести.       В какой-то момент Рошфор сделал резкий шаг вправо и нанес косой рубящий удар. Арамис успел подставить клинок, но сила удара была такой, что его шпагу прижало к его же собственному плечу. Граф навалился всем весом, скрестив эфесы.       — Вы думаете, что стали особенным? — почти выплюнул он Арамису в лицо. — Вы — всего лишь пыль на ее туфлях! Но она… приказала… научить вас, и вы будете драться так, чтобы она никогда не увидела вашей крови, потому что ваша кровь — это мой позор!       Это становилось все интереснее.       Расслабив руку, Арамис резко ушел вниз и в сторону — это было рискованно: сталь Рошфора скользнула по его клинку, едва не задев плечо, но граф на мгновение потерял равновесие, подавшись вперед в пустоту. Кончиком шпаги Арамис молниеносно полоснул Рошфора по предплечью, оставив царапину.       Граф медленно опустил взгляд на рукав, по которому медленно расплывалось алое пятно.       — Хорошо… Вы хотите играть в хитрость? Что ж, шевалье. Первый урок окончен.       Арамис ощутил хмельное торжество — Рошфор мог избить его, сломать ему пару ребер, извалять в грязи, но не мог убить, а значит, у него могли быть развязаны не только руки, но и язык.       Так все было еще интереснее.       Он изящно стряхнул капли крови с кончика шпаги.       — Неужели я задел не только ваш колет, но и вашу гордость, граф? Вы злитесь на меня за то, что я читал ей стихи? Или за то, что она слушала их, забыв о вашем присутствии? Или вы боитесь, что она найдет в ком-то другом то, чего нет в вас?       — Замолчите, — прошипел Рошфор.       — Почему? Правда колет глаза сильнее, чем клинок? — Арамис сделал изящный выпад в воздух. — Она приказала вам учить меня, потому что хочет, чтобы я был рядом, и каждый раз, отрабатывая со мной выпад, вы будете помнить, что это она так захотела.       — «Она»? — взревел Рошфор. — Для вас нет никакой «ее»! Есть ее величество королева Франции! Есть Помазанница Божья!       Он обрушился на Арамиса с такой силой, что тот едва не отлетел к стене. Принимать удар на сталь было самоубийством, поэтому в последний миг, когда тяжелый клинок графа уже должен был разрубить его плечо, шевалье отпрыгнул в сторону, едва не зацепив краем плаща штабель дров у стены. Шпага Рошфора со скрежетом полоснула по камню, высекая искры.       Перекатившись, Арамис мгновенно вскочил на ноги.       — Вы рискуете нарушить приказ ее величества! — почти весело крикнул он. — Представьте, как расстроится Помазанница Божья, если ваш новый… ученик… больше не покажется ей на глаза из-за вашей несдержанности!       — Ты… — Рошфор захлебнулся воздухом.       — Вы так дорожите ее честью, граф, — продолжил Арамис. — Но вчера в лесу… она не искала вашего утешения. Напротив, она осыпала проклятиями снег, лошадей и… вас. «Puto Rochefort» — кажется, так она выразилась?       На секунду ему показалось, что в руках графа скрипнула сталь эфеса.       — А прошлым вечером? — Рене едва заметно пожал плечами. — Она вышла на прогулку. Она не послала за своим верным рыцарем. Она просто шла по галерее и… позволила мне быть рядом. Вы называете это милостью, но со стороны это чертовски похоже на предпочтение. Она назвала вас ревнивым лакеем прямо при мне… Согласитесь, граф, после такого трудно сохранять достоинство наставника.       Рошфор выглядел так, будто его ударили в лицо.       — Вы думаете… что пара случайных минут и ее минутное раздражение делают вас равным ей? Она была напугана, она была не в себе!       — Она была великолепна, — перебил его Арамис с мечтательной полуулыбкой. — И она была искренна. Она пообещала, что не забудет моего подвига, и по воле ее величества вы… служите моему триумфу.       — Я… убью… вас… — прошелестел Рошфор.       — Не убьете, — Арамис улыбнулся еще шире. — Если вы меня убьете, вы нарушите ее волю, а вы скорее броситесь на клинок, чем огорчите свою богиню, — он поднял шпагу, салютуя с нескрываемым издевательством. — Ну же, граф. Научите меня защищать ее так, как вы не смогли.

***

      Анна прижалась лбом к холодному стеклу, а затем, не выдержав, приоткрыла створку окна — она еще никогда не видела, чтобы мужчины сражались из-за нее так — не на парадном турнире, а посреди грязного двора на рассвете.       Приказ Рошфору обучать Рене она отдала, почти не думая, и на самом деле не верила, что тот воспримет это настолько буквально, но… для шевалье это было лучшим подарком, который она могла сделать. Ему больно и Рошфор гоняет его по обледенелой грязи, как бродячую собаку, но граф никогда не посмеет ослушаться приказа и не убьет его. Он вложит в Рене весь свой опыт, всю свою злость и технику, стремясь сделать его достойным охранять королеву, и выкует из него, возможно, лучший клинок Франции.       Совершенно не заботясь о том, насколько это жестоко, Анна любовалась ими обоими. Рошфор фехтовал, как профессиональный мясник или палач. Короткие волосы взмокли от пота и облепили лоб, глаза горели ледяным пламенем, в каждом движении чувствовалась тяжелая грация хищника. Рене же, испачканный и растрепанный, казался воплощением самой жизни. Темные кудри рассыпались по плечам, на губе алел след крови, и даже под градом ударов профессионального убийцы он умудрялся сохранять высокомерную грацию.       Анна еще шире приоткрыла створку, игнорируя ледяной ветер, бьющий в лицо, и теперь слышала их — и не знала, что об этом думать. Одержимая преданность Рошфора ее не удивляла, но Рене… пока они были практически незнакомы, и все же он будто соперничал с графом за ее внимание, и смеялся над ним, хотя Рошфор мог превратить его жизнь в ад одним движением пальца.       — Что, если вы действительно научите меня всему, что знаете сами? — бросил шевалье ему в лицо. — Что, если тогда в один прекрасный день ее величество посмотрит на нас двоих… и предпочтет меня?       Лицо графа побелело, с губ слетел хрип загнанного зверя и шпага взметнулась вверх, целясь прямо в горло. Рене даже не успел бы вскинуть оружие — он стоял слишком расслабленно.       Нет, это уже слишком.       — Прекратите, Рошфор!       Его рука дрогнула и кончик шпаги замер в волоске от шеи шевалье, едва поцарапав — на горле выступила крошечная капля крови. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей, граф повернул голову к окну.       Побледневший Рене сглотнул, глядя в упор на острие шпаги.       — Уберите оружие сейчас же! — приказала Анна.       Рошфор опустил руку и сталь со звоном коснулась камней.       Взглянув на королеву, Рене выпрямился и отвесил ей глубокий изысканный поклон, игнорируя кровь, капающую на воротник.       Анна почти бегом бросилась во двор, вихрем промчавшись по ступеням галереи. Гвардейцы, стоявшие в карауле у входа, инстинктивно вытянулись в струнку.       — Я велела вам обучать его, а не казнить, граф! — королева ткнула пальцем в сторону Рошфора. — Вы едва не пролили кровь в моем присутствии — вы понимаете, что это значит?! Если вы еще раз… хоть раз… позволите гневу ослепить вас — отправитесь обратно в Испанию под конвоем!       Рошфор тут же опустился на одно колено, склонив голову.       — А вы! — Анна резко развернулась к Рене, который тоже сразу же преклонил колено. — Вы смеете использовать мое имя, чтобы дразнить человека, который втрое опытнее вас! Вы ведете себя как мальчишка, дорвавшийся до вина! Вы едва не погибли из-за своего длинного языка, и ради чего? Чтобы потешить свое самолюбие?       Арамис попытался что-то сказать, но Анна не дала ему вставить ни слова.       — Молчать! Вы оба! Вы позорите меня перед всем замком!       — Ваше величество, — хрипло начал Рошфор, — вы не понимаете… этот человек намеренно наносил оскорбления не только моей чести, но и…       — Довольно! — Анна вскинула руку, и граф осекся на полуслове, едва не прикусив язык. — Еще одно слово, и я прикажу вам сдать шпагу! Вы продолжите обучение завтра! А вы, шевалье, ступайте к лекарю, но если я еще раз услышу, что вы обсуждаете меня с кем бы то ни было… я забуду о том, что произошло в лесу!       Круто развернувшись, она почти взлетела по лестнице.       Арамис медленно поднялся с колен, провожая взглядом синий шлейф ее платья.       Что он творил?       Это был всего лишь третий раз в жизни, когда он видел Анну Австрийскую, он не имел ни малейшего права на ее благосклонность, но их схватка с Рошфором выглядела так, будто они делили любимую женщину, и если с графом все было ясно, то поведение самого Арамиса не поддавалось никакой логике.       Или?..       Когда он подхватил ее, падающую с лошади, она казалась фарфоровой куклой с огромными глазами, но вдруг превратилась в разъяренную фурию. Та вчерашняя прогулка по галерее была танцем на острие бритвы — Арамис видел, как она вздрогнула, когда он заговорил из тени и как ее раздражение сменилось интересом. Она поняла, что когда он читал Ронсара, то говорил не о богине из книги, а о ней. Рошфор годами безмолвно обожал эту женщину, не смея поднять глаз, а Арамис за десять минут беседы о поэзии сумел подойти к ее душе ближе, чем граф за десятилетие верной службы…       Более того, он заставил королеву Франции выйти во двор на рассвете, в одном платье и с растрепанными волосами — потому что она за него испугалась.       Это было безумие, но как он мог не влюбиться в девушку, которая ругается как бог и смотрит как икона?       Рошфор медленно вложил шпагу в ножны.       — Думаете, что победили, потому что ее величество не дала мне выпустить вам кишки? — прошипел он. — Вы ошибаетесь. Она приказала мне сделать из вас воина, и, клянусь всеми демонами Испании, я исполню ее волю. Завтра, и послезавтра, и через неделю я буду выжимать из вас жизнь по капле, ломать ваши кости и вбивать вашу спесь в эту грязь до тех пор, пока вы не пожалеете, что вообще родились на свет.       — Не пожалею, граф, — твердо ответил Арамис, взглянув на окна верхнего этажа, где только что мелькнул синий шелк. — Учите меня. Учите меня всему, что знаете сами. Я вытерплю все, потому что в конце стану ее клинком. Она того стоит… и вы знаете это лучше, чем кто-либо другой.       Рошфор дернулся, словно его ударили.       Арамис развернулся и направился в сторону лазарета.

***

      Огромный камин гудел, пожирая толстые поленья. На столе стоял серебряный поднос с нетронутыми сладостями и кувшин подогретого вина с пряностями. Из-за близости Рождества в углу стоял небольшой вертеп, вырезанный из кости, — подарок Марии Медичи как безмолвное напоминание о святом долге материнства.       Луи сидел в кресле напротив Анны, нервно теребя кружевную манжету и стараясь не смотреть на кровать.       — Моя мать… она очень надеется, что это Рождество принесет нам особое благословение, — наконец произнес он, глядя в огонь. — Она велела мне остаться.       Анна видела, как он напряжен, и ей снова стало его жаль.       — Мы можем просто поговорить, — мягко сказала она. — Нам не обязательно… следовать чьим-то приказам, если у вас не лежит к этому душа.       Луи благодарно улыбнулся.       — Вы так добры, Анна. Матушка говорит, что я должен быть тверже, что я должен… действовать как мужчина и брать пример с маршала д’Анкра.       Кончино Кончини, маршал д’Анкр; Анна слышала, что он надменен, сказочно богат и опирается на штыки наемников. Больше она ничего не знала и прислушалась к Луи внимательнее.       — Она ставит его мне в пример! — с ненавистью выплюнул король. — Кончини командует моими полками… Кончини распоряжается моими деньгами… Он ходит по Лувру в шляпе, когда я стою рядом! Он смеет говорить мне, что я еще слишком юн для бремени власти! И матушка верит каждому его слову!       Это звучало кощунственно — слуга стал выше господина при покровительстве королевы-матери. Анна слушала мужа, внутренне содрогаясь.       — Если этот человек оскорбляет вас, сир… почему он еще жив? — тихо спросила она.       Луи вздрогнул, пораженный прямотой ее вопроса.       — Матушка не переживет его смерти.       О, подумала Анна, значит, этот Кончини важен Марии Медичи. Бесстыжая флорентийка предала память своего мужа и достоинство сына ради итальянского выскочки и сделала своего любимца фактическим хозяином страны.       — А переживет ли Франция ваше унижение? — тихо спросила она. — Вы говорите о Кончини так, будто он какое-то стихийное бедствие, но он всего лишь человек. Тленная плоть, которую можно пронзить сталью.       — Анна! — Луи испуганно оглянулся на двери, словно опасаясь, что шпионы королевы-матери появятся прямо из стен. — Вы не понимаете… Его охраняют сотни наемников. Он — маршал Франции!       Поднявшись из кресла, Анна подошла к мужу и взяла его лицо в ладони.       — Посмотрите на меня, Луи. Вы — сын Анри IV. Вы король. По одному вашему слову этот итальянец станет никем. Его власть держится на вашей вере в то, что вы слабы — но это ложь.       Глаза Луи чуть расширились. Анна наклонилась к его уху.       — Король — не тот, кто носит корону. Король — тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Если вы не можете отдать этот приказ сегодня, завтра приказ отдаст он — против вас.       — Что бы вы сделали на моем месте? — хрипло спросил Луи.       — Я… — Анна на секунду задумалась. — Я бы нашла тех, кто ненавидит маршала так же сильно. Людей, для которых ваше слово — закон… и дала бы им понять, что время теней закончилось. Рождество — время, когда рождаются спасители, — добавила она, глядя на вертеп в углу. — Станьте спасителем Франции, Луи… или хотя бы своим собственным.       Вдруг его плечи расправились и во взгляде мелькнуло нечто пугающее.       — Когда мы вернемся в Париж, — Луи подался ближе к Анне, — я устрою большой прием. Кончини обязательно придет. Он не пропустит возможности в очередной раз показать свою силу перед двором. Он войдет во двор Лувра, уверенный в своей безнаказанности…       Он замолчал, и Анна видела, как в его уме уже выстраиваются фигуры. Луи, возможно, не был великим стратегом, но охотничий инстинкт подсказывал ему идеальный момент для удара.       — Ему нельзя давать шанс вытащить шпагу, — наконец глухо проговорил король. — Кончини мастер фехтования, и за ним всегда толпа охраны. Если мы начнем дуэль, это превратится в резню. Нужен выстрел… Гвардейцы де Витри сделают это, но маршал хитер и чувствует опасность. Мне нужен кто-то, кто сможет подойти к нему вплотную на мосту. Кто-то, кто не вызовет подозрений.       В камине с тихим звоном рассыпался прогоревший уголь.       Анна почти назвала имя Рошфора, привыкшая, что он решает все ее проблемы, но сдержалась — нельзя; он вызовет подозрения, и он — подданный ее отца, так что за его участие в убийстве первого министра Франции Мадрид обвинили бы в заговоре против Марии Медичи. Но нельзя было позволять Луи выбирать исполнителя из своих людей. Это был ее шанс выделиться и заявить о себе, пусть только королю, но большего и не было нужно. Если в центре заговора окажется человек, которого привела она, она получит влияние на Луи… и если Рошфора предложить она не могла, то…       Рене.       Если план провалится, его можно будет объявить безумцем, действующим по собственной инициативе. Он был достаточно знатен, чтобы подойти к маршалу, но достаточно незначителен, чтобы его исчезновение не вызвало бунта. Рошфор должен оставаться ее «чистым» рыцарем — пусть француз пачкает руки во французской крови и примет на себя гнев Марии Медичи.       — Шевалье д’Эрбле, — произнесла Анна.       — Тот гвардеец? — Луи прищурился. — Вы уверены, что у него не дрогнет рука?       — Я наводила о нем справки, — соврала она. — Было любопытно узнать, кто спас мне жизнь. Он хорошо умеет стрелять. Маршал примет его за очередного придворного щеголя, ищущего протекции.       Луи медленно кивнул.       — Хорошо. Только… если я уберу маршала, матушка найдет другого. Она найдет десять других. Она всегда будет стоять за моим плечом, шепча, что я не готов, что я должен слушаться, что я… ничто.       Мысленно Анна с ним согласилась — от Медичи избавиться было намного сложнее.       — Я люблю ее, — Луи закусил губу. — Она — моя мать… но я не могу быть королем, пока она во дворце.       — Вы хотите… отправить ее в ссылку? — еле слышно прошептала Анна.       — В Блуа, — коротко бросил Луи. — Сюда. Она любит этот замок и останется здесь в почетном плену. Я дам ей все — музыку, шелка, почести… все, кроме власти.       Анна замерла.       — В апреле Кончини будет убит при попытке сопротивления, — отрезал король. — В ту же ночь, пока двор будет в оцепенении, карета матери выедет из ворот Парижа под конвоем тех, кому я доверяю больше, чем собственной тени, а уже следующим днем жену маршала казнят на Гревской площади за измену и колдовство.       Впервые Анна увидела в муже настоящего Бурбона. Этот план — сокрушительный, быстрый, кровавый — был достоин Габсбургов; государь не должен колебаться, когда речь идет о чести династии.       Он казался ей почти красивым — капризный изгиб полных губ таил надменность и скрытую ярость, темные кудри небрежно рассыпались по воротнику, оттеняя болезненную бледность кожи, в глазах вместо затравленности вспыхнуло холодное пламя. В нем просыпался правитель, достойный ее — дочери самого могущественного монарха христианского мира. До этой ночи ей было стыдно за Луи перед своим отцом и испанским двором, но теперь она узнавала в нем ту же породу, что правила в Мадриде.       Это не было любовью, но… могло ли стать? Ее отец искренне любил ее мать, так и не оправился после смерти жены и Анна знала, что брак ради долга может перерасти в настоящие чувства, и хотела бы, чтобы у нее с Луи было так же… но был Рошфор, и, кроме того… шевалье д’Эрбле будто появился из ее снов — красивый, дерзкий и изящный, как оживший герой рыцарских романов об Амадисе Гальском.       Анна запуталась, и ей это… нравилось. Нравилось, что она может восхищаться мужем-королем, одновременно ловя на себе обжигающий взгляд гвардейца и чувствуя незримую опеку графа…       В конце концов, почему нет?       Ей же практически официально разрешили иметь маленькие секреты.