6. Милость Прекрасной Дамы

      Бушевавшая ночью метель улеглась, и Луара, еще вчера свинцовая и рокочущая, застыла у берегов под тонким стеклом льда, в котором отражались первые лучи рождественского солнца. Над рекой висел густой молочный туман, каждое дерево в замковом саду покрывала искристая риза инея, и колючие кусты шиповника алели ягодами из-под снега. Солнце золотило лилии на королевских штандартах. Из церквей внизу долетал хрустальный звон праздничных колоколов.       Задолго до рассвета замок уже шумел — забивали дичь, на кухнях пекли огромные пироги и готовили пряное вино. Слуги в праздничных ливреях бесшумно расстилали свежие ковры. Кирасы гвардейцев были так вычищены, что в них блестели солнечные зайчики.       Арамис стоял в почетном карауле посреди галереи, стараясь меньше шевелиться — каждое мимолетное движение отзывалось в теле тупой болью. После вмешательства королевы Рошфор действительно перестал пытаться его убить или покалечить, но гонял до седьмого пота, заставляя отрабатывать один и тот же выпад сотни раз, и оставлял синяки там, где их не было видно.       Издеваться над графом Арамис перестал — смысла в этом все равно не было. Чем сводить Рошфора с ума и нарываться на сталь, лучше было действительно учиться у него — неважно, что он и так умел. Еще в семинарии он провел целый год, запершись в фехтовальном зале, чтобы отомстить офицеру, который застал его за чтением стихов даме, но его техника была французской, а Рошфор ломал его привычки, навязывая суровую геометрию испанской Дестрезы и учил грязным приемам — как использовать левую руку с дагой, как наваливаться на эфес и как бить навершием шпаги в лицо, если враг подошел слишком близко.       Будучи по натуре эстетом, он поначалу внутренне содрогался от этого, но Рошфор доходчиво объяснил ему разницу между дуэлью на лужайке и убийством в подворотне. Он понял, что правильный угол наклона клинка экономит силы, а бить навершием в лицо или перехватывать руку противника хоть и некрасиво, но может спасти жизнь, если он промахнется или его шпага застрянет. Кроме того, Арамис чувствовал, что приобретает все больше уверенности, и даже Рошфор, при всей его ненависти, начинал смотреть на него не как на назойливую муху.       — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мельничные жернова, — пробасил стоящий рядом Портос, не меняя каменного выражения лица и едва шевеля губами. — Этот испанец совсем вытряс из тебя душу? И зачем? Он же человек королевы. Ты же сам говорил, что хочешь стать аббатом, на кой черт тебе это сдалось?       Аббатом… Арамис часто об этом говорил, но все чаще ловил себя на том, что это скорее красивые слова, чем истинное желание души. Он слишком любил все земное — тяжесть хорошей стали в руке и тот момент, когда клинок находит слабое место в защите противника, запах дорогого табака, вкус старого бургундского и шелест накрахмаленного кружева, весь этот опасный мир, где за каждым поворотом дворцовой галереи можно было получить либо пулю, либо поцелуй… и как он мог променять блеск глаз Анны Австрийской на тусклый свет монастырской лампады?       — Приоритеты меняются, Портос, — наконец произнес он. — Иногда, чтобы попасть в рай, нужно сначала прогуляться по аду вместе с дьяволом в испанском плаще.       Двери в самом конце анфилады распахнулись, пропуская королевскую чету.       Арамис смотрел только на королеву — издали казалось, что к ним приближается само солнце. Она была похожа на ангела в платье из тяжелой парчи цвета топленого молока, сплошь покрытом золотым шитьем. За плечами, словно крылья сказочной птицы, вздымался воротник из тончайшего белого кружева, и на фоне этого ослепительного нимба ее лицо казалось удивительно тонким и бледным, а глаза — бездонно-синими. Жемчужное ожерелье, спускавшееся на корсаж, мерно покачивалось в такт шагам. Свет из высоких окон падал на высокую прическу, отчего бриллианты в волосах вспыхивали холодными искрами.       Она была слишком ослепительна, чтобы быть настоящей, но при этом была слишком живой. Придворные, стоявшие вдоль стен, опускались в реверансе, словно колосья под порывом ветра — перед ней, не перед королем. Возможно, они сами этого не знали, Анна была королевой всего месяц, но она источала столько власти, сколько Луи не смог бы собрать за все годы правления.       Она поравнялась с ним, и Арамис почувствовал тонкий аромат жасмина и пудры. Край ее расшитого золотом шлейфа на мгновение коснулся его сапога, воздушное кружево воротника едва не задело наплечник кирасы, и на долю секунды его охватил почти лихорадочный жар. Пользуясь тем, что он обязан был застыть в низком поклоне, Арамис жадно, насколько позволяли приличия, всмотрелся в ее лицо, замечая крошечную родинку у виска и влажный блеск подкрашенных коралловой помадой губ. Синие глаза казались глубокими, как сумеречное небо над Пиренеями, в изгибе бровей и плотно сжатых губах читалась стальная решимость, золотая корона утопала в сложном плетении каштановых волос.       Анна прошла мимо, так и не опустив на него взгляда.       Процессия скрылась в дверях часовни и хор запел Puer Natus Est.

***

      Большой зал освещали тысячи восковых свечей в огромных колесообразных люстрах под потолком. На галерее для музыкантов лютнисты и флейтисты пытались перекрыть гул сотен голосов и звон кубков.       Арамис медленно шел вдоль стены в составе почетного караула. Портос вышагивал рядом, стараясь сохранять величественный вид, хотя его ноздри хищно раздувались всякий раз, когда мимо проносили блюда с павлинами или кабаньими головами.       На высоком помосте под балдахином из синего бархата восседала королевская чета. Король Луи отрешенно ковырял ножом в тарелке, Анна почти не притрагивалась к еде, лишь изредка поднося кубок к губам, Мария Медичи восседала по правую руку от сына и лениво обмакивала пальцы в чашу с водой.       Рошфор замер темным изваянием за креслом, сложив руки на эфесе шпаги.       Вдруг король поднял руку и шум в зале мгновенно стих.       — Господа! Сыграйте что-нибудь из тех напевов, что звучат в садах Эскориала! Сделайте приятное ее величеству!       Королева-мать недовольно сжала губы, но промолчала. Лютнисты на галерее поспешно переглянулись и после короткой настройки извлекли из струн первые ноты сарабанды.       Луи вскочил с кресла и протянул руку Анне.       — Мадам, этот ритм слишком хорош, чтобы слушать его сидя!       Придворные расступились, образуя живое кольцо. Анна изящно приняла руку короля, поднимаясь с места и позволяя увлечь себя в центр зала. Они закружились, то отдаляясь, то сближаясь; в каждом жесте Анны чувствовалась гордость Мадрида, на лице вместо вежливой холодности расцвела живая улыбка, и, глядя на нее, Арамис живо представил, какой она была в своем Эскориале — инфантой-солнцем, танцующей в окружении дуэний и пажей под сенью апельсиновых деревьев. С кем она танцевала тогда? С кузенами-принцами или со своим братом Филиппом?       Луи уверенно сжал ее ладонь в высокой фигуре танца, Анна посмотрела на мужа с искренней радостью, и Арамис ощутил острый укол ревности, на которую не имел никакого права. Она королева Франции, и как он может ревновать ее к ее мужу?.. Но как бы он хотел оказаться на месте Луи! Вести ее в сарабанде, кружить в золотом свете, видеть эту сияющую улыбку, обращенную к нему…       Глянув на Рошфора, он внутренне поежился — граф все так же неподвижно стоял за креслом короля, и его лицо казалось посмертной маской. Арамису стало даже немного не по себе и он ощутил странное сочувствие — Рошфор приехал с ней из Мадрида, он знал ее еще инфантой, он боготворил ее, и если едва не пригвоздил его, Арамиса, к дереву за то, что он прикоснулся к ней, спасая от смерти… то что он чувствует сейчас, видя ее с мужем, который имел право не только вести ее в танце, но и делить с ней постель?       Воображение тут же услужливо нарисовало то, как тяжелая золотая парча медленно спадает на холодные плиты королевской спальни, как распускаются шнуровки корсета, как светло-каштановые волосы, лишенные шпилек и драгоценностей, тяжелым каскадом рассыпаются по подушкам, как она лежит в полумраке алькова, разметавшись на шелковых простынях… как она запрокидывает голову, открывая шею, как пальцы впиваются в его плечи, оставляя багровые следы, как звучат ее тихие гортанные стоны на родном языке, которые заглушаются только шорохом балдахина…       Кровь прилила к лицу, и Арамис заставил себя отвести глаза.       Что же чувствовал Рошфор, зная все это? Может, он даже стоял под дверью, когда…       От осознания Арамиса бросило в дрожь — как он мог забыть? Она же королева. Он же знал, как проходят королевские свадьбы. Первая брачная ночь Помазанников — государственный акт. Факелы в руках застывших вельмож, шепот придворных дам за занавесками, сама Мария Медичи, стоящая неподалеку… в ту ночь Анна была лишь напуганной девочкой под прицелом сотен любопытных и холодных глаз. Ее первую близость выставили на обозрение, как товар на ярмарке, чтобы завтра утром послы могли доложить в Рим и Мадрид: «Свершилось»…       Рошфор приехал с ней из Мадрида, и значит, он был там. Он мог стоять в карауле у дверей или даже в самой спальне, он должен был слышать каждый звук, видеть и понимать каждое движение за пологом и при этом сохранять лицо каменного изваяния, пока его душа корчилась в аду… это испытание могло превратить в чудовище даже святого.       Более того… как человек образованный и готовящийся к духовной карьере, Арамис прекрасно знал, что такое испанский двор — это монастырь, замаскированный под дворец. В Эскориале инфанта была священным сосудом, к ней нельзя было прикасаться и даже королю-отцу полагалось соблюдать дистанцию… и вот эту затворницу, воспитанную в почти монашеском целомудрии, бросают в публичный театр. Да и Луи, скорее всего, был напуган этой ночью не меньше, чем его жена… Это должно было быть неловко, грубо, холодно и для испанской гордости — невыносимо унизительно.       Это было всего месяц назад, рана еще должна была кровоточить, но Анна не выглядела жертвой — она смеялась, она танцевала эту сарабанду так, словно владела всем миром, она приручила Луи, она заставила Рошфора стоять на коленях в грязи, она едва не уничтожила Арамиса одним только взглядом с лестницы… Какая же сила была скрыта в этой женщине?       Музыка смолкла на торжественной ноте. Луи с церемонным изяществом склонился и поцеловал руку Анны.       — Вы были великолепны, мадам, — с искренним восхищением сказал он.       Королева улыбнулась, и свет этой улыбки озарил весь зал.

***

      На следующий день Арамис вернулся в их общее с Портосом расположение, едва переставляя ноги — Рошфор дрался так, словно хотел вытрясти из него душу. Портос, с упоением полирующий свою огромную перевязь, поднял голову и присвистнул.       Арамис молча швырнул пробитую в двух местах шляпу на стол и тяжело опустился на скамью, зашипев от боли в плече.       — Теперь я понял, зачем тебе это нужно, — сказал Портос. — Ты прилепился к этому испанцу не ради Дестрезы, а потому, что он ближе всех к ней.       — Его стиль боя уникален, и я хочу знать, как отражать удары, которые наносятся не по правилам чести, — отрезал Арамис. — При чем здесь ее величество?       — При том, что ты вчера глаз с нее не сводил!       — А почему бы и нет? — Арамис приподнял бровь. — Неужели каноны церкви или устав гвардейцев запрещают любоваться прекрасной женщиной?       — Она не женщина! — взревел Портос. — Она королева! Она замужем за королем Франции! И ты что, пытаешься приблизиться к ней через Рошфора? Думаешь, самый хитрый? Слепой бы не увидел, что он ею одержим! Он же тебя просто убьет!       — О, он не посмеет, — Арамис внимательно посмотрел на друга. — Ее величество ему запретила.       Портос замер с открытым ртом и его брови поползли вверх.       — Запретила? Она… она ему запретила? Ты хочешь сказать, что… не просто любовался ею издалека? Ты уже умудрился нашептать ей что-то такое, что она теперь держит его на привязи ради твоей шкуры?       Арамис невозмутимо поправил воротник.       — Ты сумасшедший, — Портос покачал головой. — Для нее мы все просто игрушки. Она выросла там, где людей меняют на провинции. Она столкнула вас лбами и ждет, чья кровь первой окропит снег, а когда ей это надоест, Рошфор перережет тебе горло с ее же молчаливого согласия.       — Или я научусь у Рошфора еще и Дестрезе, — Арамис наконец поднял взгляд на друга, — и стану для нее незаменим.       Портос всплеснул руками, едва не сбив со стола подсвечник.       — Скажи мне на милость, неужели во Франции мало женщин? Париж кишит вдовами и скучающими графинями, которые за один твой взгляд отдали бы все свои жемчуга!       — Да… — протянул Арамис. — Их много. Но королева — одна.       — Вот именно, королева!..       Договорить Портос не успел — снаружи раздался отчетливый звон шпор и затем стук в дверь. На пороге появился де Тревиль, и, быстро окинув взглядом комнату, коротко бросил:       — Хватит чесать языками, господа! С сегодняшнего дня гвардия ее величества разбавляется нашими людьми и вы назначены в число тех, кто заменит часть испанцев. Через пять минут вы должны быть в Большой галерее.       Он будет в ее личной гвардии?       Кончики пальцев закололо, словно от слабого разряда молнии. Словно сама судьба сводила его с ней… или не судьба. Если король или королева-мать решили заменить испанцев французами, то имена могли быть любыми, но в списке оказался именно он — едва оперившийся провинциальный дворянин, и что, если так решила Анна?

***

      Холодный зимний свет падал сквозь арочные окна и дробился в зеркалах, чередующихся с гобеленами. Как и раньше, первой Арамис увидел королеву — она была в платье из серебристого атласа с жестким испанским воротником. Справа от нее замер Рошфор. Король Луи стоял у камина, нервно поигрывая перчаткой.       Кроме них с Портосом, здесь был пока незнакомый Арамису человек, чье спокойствие казалось почти оскорбительным для суетливого двора — он стоял в строю с таким видом, словно заранее знал финал этой пьесы и этот финал его не радовал.       — Мадам, — произнес Луи, прерывая затянувшееся молчание. — Эти господа — лучшие из полка Тревиля. Отныне они будут нести караул у ваших дверей наравне с вашими верными кастильцами.       Анна медленно кивнула.       — Благодарю вас, государь. Граф Рошфор, примите этих господ под свое начало.       — С сегодняшнего дня ваши жизни принадлежат ее величеству, — отчеканил Рошфор. — Граф де ла Фер, вы принимаете первый пост у входа в малую анфиладу. Месье дю Валлон — на внешней лестнице. Шевалье д’Эрбле, — Рошфор подошел к нему почти вплотную. — Вы назначены в караул у дверей опочивальни под моим личным присмотром.       Король кивнул, удовлетворенный тем, что формальности соблюдены, и направился к выходу.

***

      Даже Рождество во Франции было совсем другим.       В Мадриде Рождество благоухало цветущими апельсинами, которые чудом сохраняли в королевских оранжереях. В канун праздника Алькасар преображался — повсюду выставляли крошечные искусно вырезанные ясли и она часами могла рассматривать фигурки из слоновой кости и дерева, раскрашенные лучшими мастерами Испании, и могла сама передвигать фигурки волхвов ближе к колыбели. Братья тайно пробирались в ее покои, пряча под плащами сладости, Мария-Анна дарила ей собственноручно вышитые платки, отец после праздничной мессы лично вкладывал ей в руки четки из чистого колумбийского изумруда или карманный молитвенник, где на каждой странице были миниатюры, изображающие святых покровителей их рода…       В ночь на Рождество даже сквозь дворцовые стены доносился гул толпы, звон колоколов и пение вильянсико. Она гуляла в закрытых патио, где даже зимой зеленел мирт и где Рошфор, тогда еще не такой угрюмый, позволял себе улыбаться, когда она выигрывала у него в мяч…       Ей не хватало терпкого вкуса горячего шоколада с корицей, который подавали в Алькасаре. Ей не хватало мягкого рокота гитар под окнами. Ей не хватало Испании и Анна знала — она всегда будет скучать, даже когда проведет во Франции много лет.       Вспомнив, что в зимнем саду она не одна, королева обернулась к Рене.       Он шел чуть левее, на расстоянии трех-четырех шагов, и, увидев ее взгляд, слегка склонил голову, придерживая эфес шпаги, чтобы тот не звенел о карабин алебарды. Анна заметила, что левое плечо он держит неестественно прямо, что на скуле виднелся багровый кровоподтек, а от виска к челюсти тянулась царапина.       — Вы говорили, что братья по оружию называют вас Арамисом, — проговорила она. — Почему так? Это звучит как имя персонажа из пасторального романа или как некий шифр.       — Вы угадали, — улыбнулся Арамис. — Мои друзья твердили, что я слишком часто цитирую святых отцов и рыцарские баллады, и один из них дал мне прозвище, в шутку соединив обрывок старинной легенды с названием небольшого местечка в моих родных краях. Мне понравилось.       — Да, звучит красиво, — Анна склонила голову набок, внимательней посмотрев на него, и вдруг спросила, — Вы не сердитесь на меня?       Арамис удивленно поднял брови.       — Это же я приказала Рошфору учить вас, — объяснила она. — Несмотря на то, что он вас ненавидит.       — Как говорилось в одной балладе, — Арамис лукаво сощурился, — чем прекраснее Дама, тем суровее испытания, которые она посылает своим рыцарям, и эти испытания — ее высшая милость.       — Вот как? — усмехнулась Анна. — Неужели вы имели дерзость избрать меня своей Дамой?       Арамис посерьезнел.       — У гвардейца, присягнувшего защищать королеву, не может быть иной Дамы.       — В таком случае, — королева остановилась, — что, если я пошлю вам еще одно испытание? Действительно суровое?       Он медленно склонил голову.       — Если это послужит вашему благу или хотя бы на мгновение вернет вам спокойствие, то я приму его, каким бы оно ни было.       — Вот как… — задумчиво повторила Анна. — Скажите, вы знаете маршала д’Анкра?       — Кто же его не знает, мадам? — на лице Арамиса отразилось легкое замешательство. — О нем говорят в казармах, в салонах и даже в исповедальнях. Говорят, что он богаче короля и надменнее принцев крови. Лично я видел его лишь издали.       — Он хорошо владеет шпагой?       — О его мастерстве ходят легенды, — Арамис нахмурился. — Неужели кто-то из ваших приближенных имел неосторожность вызвать его на дуэль?       — Нет, — Анна качнула головой. — Но как вы думаете, многие хотели бы это сделать? У маршала больше друзей или врагов?       — Врагов, мадам, — без колебаний ответил Арамис. — О нем говорят как о неизлечимой болезни, которую приходится терпеть, и если бы ненависть могла превращаться в сталь, он был бы уже пронзен тысячей клинков.       — Не нужно тысячи клинков, — королева понизила голос. — Достаточно одной пули. Насколько хорошо вы стреляете?       Она думала, что он вздрогнет, но он не пошевелился — только глаза блеснули ярче.       — Меня учили стрелять в бегущую косулю при свете луны. Если расстояние не превышает десяти шагов, я не промахиваюсь.       — Тогда слушайте, — Анна приблизилась на шаг. — В апреле мы вернемся в Лувр. Наступит день, когда маршал д’Анкр решит нанести королю визит и пойдет к дворцу по мосту, окруженный своей гвардией… Вы подойдете к нему под видом просителя. Его охрана пропустит вас, приняв за очередного глупца, ищущего милости… и вы сделаете это в упор. Одним выстрелом и так, чтобы все закончилось сразу. В ту же секунду объявят, что маршал арестован именем короля и убит при сопротивлении.       По спине Арамиса пробежал холодок — это было безумием. Наемники-итальянцы вряд ли будут стоять и смотреть, как их хозяин падает в грязь. Один неверный жест, случайный взгляд офицера охраны — и его пронзят десятком клинков прежде, чем он успеет вытащить пистолет из-под плаща. А если пуля лишь ранит Кончини? Если порох в полке подмокнет от парижской сырости?       Если он промахнется, его разорвут на части. Но отказаться — значило признать себя трусом и навсегда потерять ее доверие, а возможно, и жизнь, потому что ему доверили слишком серьезную тайну. Согласиться же — значило сделать шаг на эшафот… но влюбиться в королеву Франции — уже шаг к эшафоту, так есть ли разница, за что именно ему отрубят голову?       — Вы правы, это суровое испытание, — спокойно проговорил Арамис. — Но, признаться… я никогда не любил легких путей. Если платой за ваш покой станет моя жизнь, то это самая выгодная сделка, которую когда-либо заключал бедный дворянин из Беарна.       Он так легко на это согласился?       Не то чтобы Анна ожидала, что он будет спорить, но он мог сомневаться, задавать вопросы о гарантиях, о своей безопасности или хотя бы о том, почему именно он. Любой здравомыслящий человек на его месте попытался бы выторговать себе путь к отступлению или хотя бы кошелек с золотом для побега из страны, а он просто… принял ее волю как свою собственную.       Он не играл в рыцаря — он им был.       — Вы даже не спросите, что получите взамен? — вырвалось у Анны.       — Для дворянина сама возможность стать вашим тайным клинком — привилегия, о которой можно лишь мечтать, — Арамис коснулся полей своей шляпы в изысканном поклоне.       Со смесью восторга и ужаса Анна подумала, что он действительно в нее влюблен — и именно поэтому не промахнется.