7. Теперь я королева

      Путь из Блуа в Париж ожидаемо затянулся.       Кортеж двигался медленно — зимние дороги превратились в месиво из грязи и льда, и груженные гардеробом и утварью кареты то и дело застревали, а каждая поломка колеса или оси в провинциальной глуши означала остановку на несколько дней. Кроме того, никуда не исчезла угроза принцев крови, и двигаться по ночам или в туман было слишком рискованно — можно было нарваться на засаду гугенотов или наемников мятежных дворян. Рошфор лично проверял каждый куст у дороги, прежде чем карета Анны проезжала мимо, и это трогало ее до глубины души — она знала, что если на них нападут, Рошфор умрет на подножке ее кареты, даже не спросив имени врага.       Луи с той рождественской ночи неуловимо менялся — когда карета застревала в колее, сам распахивал дверцу, спрыгивал в грязь и отдавал распоряжения возницам и гвардейцам, а во время остановок обсуждал с де Витри маршруты в обход земель мятежного Конде. Его голос окреп и приобрел те металлические нотки, которые Анна привыкла слышать от своего отца, и все чаще она с удивлением ловила себя на мысли, что он стал по-настоящему привлекателен.       В каждом замке, где двор делал остановку, Арамис (королеве понравилось звать его именно так, это имя шло ему куда больше, чем Рене) находил пустынный двор или заброшенную конюшню, чтобы продолжить уроки с Рошфором — Анна часто видела их из окна. Граф заставлял его сражаться на скользком льду, в тесноте и при тусклом свете факелов, и шевалье возвращался в караул с разбитыми губами и дрожащими от усталости руками, но его взгляд становился все более сосредоточенным и ясным, а походка — бесшумной и хищной. Даже его лицо, прежде напоминавшее лики святых на витражах, осунулось и приобрело опасную резкость. Скулы обозначились четче, взгляд стал тяжелее, и в глубине зрачков поселилось то ледяное спокойствие, которое бывает только у людей, примирившихся со своей смертью.       Анна чувствовала его присутствие кожей везде, где бы ни находилась. Он никогда не позволял себе лишнего, но его внимание было почти физически ощутимым.       Мария Медичи наблюдала за этой безмолвной драмой со стороны с неким мрачным одобрением.

***

      Надежды на то, что весна во Франции будет намного лучше зимы, не оправдались. От затяжных дождей Сена превратилась в оловянный поток, пахнущий тиной. Небо висело над Парижем старым шерстяным одеялом. Острые шпили церквей и башни Лувра тонули в сизом молочном тумане, улицы напоминали сточные канавы, а солнце, если и проглядывало сквозь тучи, то лишь для того, чтобы подчеркнуть серость мостовых и блеск грязи.       В Мадриде весна врывалась в город внезапно, как звон кастаньет, пахла цветущим миндалем и горьким ароматом диких апельсинов, небо было пронзительно-синим, и каждый лучик солнца золотил розовый камень стен, а здесь… бесконечные оттенки серого.       Лувр показался ей неуютным лабиринтом с низкими сводами и бесконечными анфиладами комнат, в которых вечно гуляли сквозняки. Стены, занавешенные тяжелыми гобеленами, казалось, впитали в себя запахи сотен лет — пыли, старого воска и нечистот. Жизнь двора бурлила прямо у ее дверей: придворные, лакеи, просители и собаки сновали по коридорам с утра до ночи и даже в собственной опочивальне Анна не чувствовала себя хозяйкой — каждое пробуждение и каждый отход ко сну были публичным зрелищем.       С Луи они жили в разных покоях — ее комнаты находились в одном крыле, его — в другом, разделенные сотнями футов коридоров и десятками постов охраны. По ночам он не посещал ее, вновь предпочитая общество своих фаворитов или охотничьих собак, и, хотя Анна не стремилась к близости с ним, это безразличие лишало ее власти. Она говорила себе, что это временно, королю нужно привыкнуть, и сама привыкала, осматриваясь в Лувре, в особенности обращая внимание на людей вокруг.       Как она и думала, Кончини вызвал у нее жгучее отвращение. Его надменность была оскорбительна: он вел себя в Лувре так, словно был не фаворитом Марии Медичи, а самим Луи Святым — носил парчовые камзолы, усыпанные бриллиантами, громко смеялся, имел привычку перебивать короля и проходил мимо Анны, не потрудившись склонить голову.       Шарль д’Альбер, герцог де Люинь, самый близкий фаворит Луи, вызывал у королевы смешанные чувства. Он был безупречно вежлив, он завоевал расположение короля страстью к охоте и умением дрессировать ловчих птиц и стал для него единственным другом, старшим братом и наставником, заполнив пустоту, которую оставил после себя покойный Генрих IV, и он понравился бы Анне, но он решил, что ей пора перестать быть испанкой и из-за него ее методично лишали испанского общества — одна за другой дуэньи получали предписания покинуть Париж под предлогом экономии средств или укрепления франко-испанских связей через дипломатическую переписку. Когда очередь дошла до Иннес де ла Торре, Анна впервые по-настоящему испугалась, но Люинь был непреклонен.       На место Иннес вошла жена Люиня, Мария де Роган — веселая и смешливая; за ней последовали мадам дю Верне и принцесса де Конти. К апрелю Анна обнаружила, что в ее личных покоях не осталось никого, кому она могла бы доверять абсолютно — француженки, приставленные к ней, были очаровательны, но каждая из них в первую очередь была лояльна Люиню или королю.       У нее остался только Рошфор, и Анну тянуло к нему с непреодолимой силой — она знала его дольше всех, восхищалась его преданностью, внутренне трепетала от мысли, как сильно он любил ее, и сама… она не знала, как это назвать. Любовь для нее была либо возвышенно-божественной, либо постыдно-греховной, а то, что она испытывала к Рошфору, не было ни тем, ни другим — он был ее защитником, и мысль о том, что этот опасный человек принадлежит ей душой и телом, вызывала у нее сладкое головокружение, и она до боли в пальцах хотела коснуться его. Анне даже снилось, как она проводит ладонью по его жесткой щеке и как его сильные руки сжимают ее талию, и каждый раз, когда граф исчезал в тумане Парижа, ее окутывал ледяной страх от мысли, что он может не вернуться.       За Арамиса она боялась еще больше, потому что к страху примешивалось чувство вины — она рисковала им открыто и почти жестоко, и ее пугало то, с какой готовностью он идет на смерть, и то, как она принимала эту жертву, не обещая ничего взамен. Он любил ее и Анне было стыдно, но… для него она была Прекрасной Дамой из рыцарских романов, существом из света и лилий, чью честь нужно защищать кровью. Он любил не ее, а свою мечту о королеве.       Рошфор же знал ее настоящую, видел ее заплаканной, видел ее ярость, ее мелочность, ее жажду власти — все темные стороны ее души, и любил ее именно такой.

***

      День смерти Кончини был решен еще в декабре. Анну не посвящали во все подробности и она к этому не стремилась — знала, что все действительно важное обязательно выяснит Рошфор. Знала и то, что все должно было начаться ровно в десять утра, когда маршал обычно направлялся в Лувр к королеве-матери.       Утром из окна своих покоев она заметила необычное рассредоточение гвардейцев. Люинь, обычно крутившийся неподалеку от Луи, исчез из виду, Рошфор, который должен был быть в карауле у ее дверей, передал пост другому офицеру и ушел в сторону покоев короля.       Началось.       Анна замерла за занавеской, наблюдая, как к воротам Лувра со стороны Нового моста приближается пышный кортеж Кончини. Маршал спешился у входа и из тени арок выступил де Витри со своими людьми — со стороны это выглядело обычной сменой караула или формальной встречей, но на самом деле гвардейцы короля брали прибывших в кольцо.       Сейчас…       Арамис отделился от толпы у входа — в скромном камзоле и со свитком в руках. Охрана Кончини, привыкшая к толпам льстецов и просителей, даже не потянулась к эфесам. Маршал, поправляя на ходу кружевную манжету, бросил на него мимолетный презрительный взгляд.       Сейчас…       Анне захотелось зажмуриться, но она заставила себя смотреть.       Кончини, раздраженный заминкой, остановился прямо перед Арамисом и небрежно опустил руку на эфес шпаги.       Вдруг один из гвардейцев маршала прищурился, выкрикнул что-то и выхватил из ножен палаш.       Сталь блеснула на солнце всего в дюйме от плеча шевалье.       Охрана маршала двинулась к нему. Один выстрел в ответ — и его просто изрубят на куски прямо там…       Арамис едва заметно улыбнулся и шагнул вплотную к Кончини.       Свиток прошения упал в грязь.       В правой руке шевалье словно из ниоткуда появился тяжелый кавалерийский пистолет и дуло прижалось к золоченому шитью на груди маршала.       Грохот выстрела ударил в окна Лувра так, что задрожали стекла.       …убит?       А если…       Облако серого порохового дыма на секунду скрыло их обоих, и Анна подалась вперед, вглядываясь в серую пелену — что, если пуля гвардейца маршала все-таки настигла Арамиса?       Как тогда она будет жить с этим?..       Дым рассеялся. Кончини нелепо заваливался навзничь. Арамис стоял над ним, бледный и неподвижный.       Де Витри выхватил шпагу.       — Маршал убит при сопротивлении! Именем короля! Огонь!       Анна обессиленно опустилась на подоконник.       Получилось… выжил… маршал убит… она не знала, чего ей хочется больше — смеяться или плакать. Арамис же мог погибнуть… ему просто повезло… Один неверный шаг, одна осечка, одна лишняя секунда промедления — и сейчас на камнях двора лежало бы два трупа… и он ничего не боялся, ни о чем не просил, ему было достаточно ее слова… что же в ней такого, что мужчины готовы за нее умирать? Она красива, но в Лувре полно красавиц. Она — королева, инфанта, дочь Филиппа III, она привыкла, что люди склоняются перед ее титулом, но… Арамис шел под пули не за титул, и Рошфор стоял за ее спиной, готовый перерезать горло любому, не ради золотых лилий на гербе.       Как же ей хотелось увидеть Рошфора. Прямо сейчас.       Словно в ответ на ее мысли, будто ему не нужно было даже слов, в коридоре послышались знакомые шаги. Рошфор вошел, даже не постучав — в пыли, с расстегнутым воротом, пахнущий порохом и весенним ветром Сены.       — Анхель, — сорвалось с его губ.       Анна вздрогнула — то самое имя… так он называл ее в садах Эскориала… неважно, инфанта или королева, для него она оставалась Анхель…       Вскочив с подоконника, она бросилась к нему через всю комнату, и, когда Рошфор раскрыл объятия, буквально врезалась в него, пряча лицо в жесткой коже плаща. Граф крепко обнял ее, прижал к себе и зарылся лицом в волосы.       — Все хорошо, — прошептал он ей на ухо. — Кончини в аду.       Вместо страха во всем ее существе вспыхнуло сияющее жгучее ликование — в аду! мертв! Медичи уедет в ссылку! Больше никто не будет мешать ее королю, а значит — и ей, и именно ее человек избавил Луи от маршала!       Анна весело рассмеялась, запрокинув голову, и, отстранившись от графа, закружилась по комнате, задевая мебель шелковой юбкой. Больше эта флорентийка не посмеет диктовать ей свою волю! Теперь Луи обязан ей! Теперь она не гостья в Лувре, она хозяйка! Теперь она…       — Теперь я королева! — радостным криком сорвалось с губ.       Королева… никто не смеет ей указывать… Анна чувствовала себя всесильной — будто весь мир принадлежал ей в эту минуту.       Снова подлетев к Рошфору, она притянула его к себе за лацканы колета, заставляя склониться.       — Скажите это! Скажите, что вы принадлежите мне!       Он опустил руки ей на талию, и так прикасаться к ней было нельзя, но как же ей было все равно.       — Вы — королева, Анхель, — повторил Рошфор. — Истинная и единственная королева Франции… и я ваш душой и телом.       Склонив голову, он приник губами к ее ладони — жадно и обжигающе, и этого было… мало. Мало, Анне хотелось больше, Анне хотелось…       Так было нельзя, она замужем…       …к черту.       Анна запустила пальцы в волосы графа, потянула, заставляя выпрямиться, и накрыла губами его губы — требовательно, страстно, почти со злостью, и он тут же ответил именно так, как она представляла — властно и лихорадочно. Желание исходило от него жаркими волнами, он мелко дрожал, сдерживая эту страсть, и вдруг все остальное просто исчезло — муж, свекровь, Франция, Испания, все за пределами этой комнаты.       Она же королева теперь. Она может все. Она может получить все, что хочет.       Не разрывая поцелуя, Анна отступила назад, увлекая Рошфора за собой к огромному ложу под тяжелым балдахином. Потянула его за перевязь, повалилась на шелковые простыни, дернула за завязки колета — просто сорвать все это, все, что мешало. Перевязь с грохотом упала на ковер, колет улетел в сторону, сорочку на себе Рошфор просто разорвал и навис над ней, упираясь руками в матрас.       Анна залюбовалась его острыми скулами, хищным разлетом бровей и светлыми пронзительными глазами. У него были широкие плечи и рельефные мышцы, на груди виднелись старые шрамы, свет играл на сильном жилистом теле — ни капли мягкости, только сталь, огонь и дикая сила. Ее клинок, ее прирученный волк… он совершил безумство, на которое не решился бы ни один гранд Испании, прося ее руки у короля… он переносил ее холодность и все ее капризы, он подчинялся любой ее воле…       Перекатившись, она опрокинула Рошфора навзничь на смятые шелковые простыни, и в его глазах вспыхнуло изумление вперемешку с лихорадочным восторгом.       — Анхель?..       — Молчите.       Оседлав его бедра, она приподнялась и медленно повела ладонями по его груди, издевательски нежно касаясь сосков кончиками ногтей. Рошфор издал гортанный стон и сжал ее талию, сминая дорогую ткань юбок — Анна перехватила его запястья и прижала к кровати.       — Не смей. Смотри на меня.       Он подчинился и сейчас, хотя мог бы освободиться в одно мгновение, просто встряхнув кистями. Анну затрясло от одного его взгляда, полного почти религиозного экстаза, и на ее губах расцвела улыбка истинной Габсбургской гордости. Он был таким сильным и все же слушался ее… всегда слушался… даже сейчас, сгорая от желания коснуться ее, не смел нарушить приказ.       — Ты будешь делать только то, что я позволю, — шепнула Анна, склонившись так, что волосы закрыли его лицо. Мазнула поцелуем по скуле, по подбородку, прикусила шею — Рошфор выгнулся, непроизвольно толкнулся бедрами вверх, и она снова торжествующе рассмеялась, осыпая поцелуями его грудь, каждый шрам, то ласково, то почти больно прихватывая зубами.       — Анхель… — взмолился Рошфор. — Я не железный… Хватит…       — О не-ет, — протянула она, коснувшись кончиком пальца его губ. — Если я захочу, ты будешь железным, правда? Для меня ты будешь терпеть все. Если я прикажу тебе сгореть заживо, ты будешь стоять в огне и улыбаться…       — Да… — сорвалось с его губ вместе с хриплым стоном. — Да, если это то, чего ты хочешь…       — Или… — Анна сощурилась, изучая его искаженное страстью лицо. — Допустим… я прикажу тебе уйти. Прямо сейчас. Встать, одеться и выйти за дверь… — ее пальцы медленно очертили его челюсть, спускаясь к горлу. — И ты уйдешь. Ты поклонишься, застегнешь свой колет и выйдешь вон, даже не оглянувшись. Будешь стоять на часах у моих дверей до самого рассвета, и внутри тебя все будет кричать от боли и голода… но ты не шелохнешься, потому что я так велела. Правда?       В его глазах полыхнуло истинное отчаяние.       — Да… я умру за этой дверью, но я уйду.       Анна сделала вид, что задумалась, наблюдая за ним — он напрягся настолько, что вправду казался железным, но скулах ходили желваки, губы сжались в тонкую бледную линию, взгляд стал по-настоящему умоляющим. Он бы ушел. Он бы правда ушел… он бы правда умирал под этой дверью, но он бы подчинился.       — Тебя бьет дрожь, Рошфор, — прошептала Анна. — Тебе больно даже слышать такое?       Он зажмурился, молча подтверждая, и ее снова затрясло.       — И… — шепнула она ему в губы, — ты же… благодарен мне за эту пытку… потому что даже такая боль от меня… для тебя дороже… чем милость любой другой женщины… правда?       Рошфор распахнул глаза. Анна увидела свое лицо в глубине его зрачков.       — Анхель… Да… Я бы отдал десятилетия жизни за эту минуту…       Как же это было не похоже на тот единственный раз, когда она оказалась в постели с мужчиной. Анна не узнавала себя — с Луи ей было стыдно и противно, не так больно, как она ожидала, но и совершенно не приятно — и ему тоже. Она хотела, чтобы это скорее закончилось, и все. Сейчас же кровь в ее жилах будто вскипела, и стыда не было совсем. Совершенно. Только желание и восторг, и это было так удивительно, что она снова тихо засмеялась.       — И ты… даже сейчас… лишь ждешь моего слова?       Он судорожно сглотнул.       — Лишь вашего слова… Решайте…       Внутри Анны словно что-то вспыхнуло. Поцелуй больше походил на укус — она даже ощутила на губах железистый привкус.       Мир перевернулся — Рошфор рывком опрокинул ее на спину, властно развел бедра и вошел одним резким толчком. Анна вскрикнула больше от неожиданности, хотя ожидала боли — но больно не было. Было… хорошо. Внутри нее словно расцвел огненный цветок, вспыхивая ярче с каждым движением.       Это могло быть и так?..       Это могло быть…       — Анхель… Моя королева… моя жизнь… — зашептал Рошфор на испанском, осыпая ее лицо, шею и ключицы обжигающими поцелуями. Каждое признание — толчок, глубже, быстрее, Анна обхватила ногами его поясницу, впилась ногтями в плечи, спрятала стон в его губах. Это было невозможно — чтобы могло быть так хорошо, но это было, и существовала только она, он, этот жар, эта постель, и ничего кроме…       Перед глазами Анны словно взорвалось белое солнце. Все исчезло — комната, балдахин, тени, лицо Рошфора. По позвоночнику вверх ударила молния, все тело охватила дрожь, из горла вырвался протяжный стон, переходящий в хриплый вскрик. Внутри все плавилось, сгорало, таяло воском… а потом пришла такая легкость, будто она только что умерла и родилась заново.       — Боже… — прошептала Анна в его плечо, все еще содрогаясь. — Шарль… что ты со мной сделал?..       Рошфор смотрел на нее, как на ожившее чудо — с таким безграничным счастьем, что ее снова бросило в дрожь. Бережно взяв ее лицо в ладони, большими пальцами он очертил припухшие от поцелуев губы.       — Вы… вы проснулись в моих руках. То, что вы чувствовали сейчас… это свобода, и именно я открыл для вас эти врата… именно я услышал ваш первый стон наслаждения… Анна… знали бы вы…       За окном взревела толпа.       — Слава королю!       — Смерть маршалу!       — Да здравствует справедливость!       — ¡Mierda! — ахнула Анна, приподнимаясь на локте. Все, о чем она забыла — позволила себе забыть — вернулось назад: Кончини мертв, его жена уже должна быть в руках де Витри или в Бастилии, королева-мать заперта в своих покоях, а Арамис… он должен быть рядом с королем. И ей нужно быть рядом с королем… где угодно, но точно не в постели с Рошфором.       — Одевайся! — быстро приказала она, соскакивая с кровати и поправляя корсаж. Шелковое платье было безжалостно смято — Анна расправила юбки, затянула шнуровку, смахнула пылинки с рукавов и подошла к зеркалу, на ходу закалывая растрепавшиеся волосы.       Из зеркала на нее смотрела та же Анна, что и утром, но словно другая — на скулах все еще полыхал румянец, губы припухли, в глазах сверкало что-то темное и хищное, ранее ей не свойственное. Никто не посмел бы заподозрить, что совсем недавно она кричала от наслаждения в объятиях своего телохранителя, и все же… что-то изменилось.       Рошфор за ее спиной застегивал колет и возвращал на место перевязь.       — Теперь я королева… — одними губами повторила Анна своему отражению. — Королева Франции… Dios mío…       Впервые она настолько четко осознала себя плотью от плоти императоров, которые веками перекраивали карту мира. Больше ничего не пугало, она не чувствовала стыда — хотя то, что произошло с графом, было изменой мужу, но… и что? Если она взяла себе тело этого мужчины — значит, так было угодно ее воле, и не потому, что Медичи разрешила ей иметь маленькие секреты — потому что Анна захотела этого сама и не нуждалась ни в чьем разрешении.       Она резко вскинула голову, и Рошфор на мгновение замер, застегивая пряжку перевязи.       Не став ждать, пока он откроет ей дверь, королева шагнула вперед, распахнула тяжелые створки и первой вышла из комнаты.