8. Будь ты проклят

      Когда весть о том, что маршал д’Анкр убит прямо у ворот Лувра, разнеслась по кривым улочкам, Париж взревел от восторга. В тот же вечер толпа ворвалась в церковь Сен-Жермен-л’Оксерруа, где был тайно похоронен Кончини, вырыли его из земли, протащили на веревках по мостовым, повесили на Новом мосту на одной из тех виселиц, которые он приказал установить, а после разорвали на куски и сожгли.       Анна приказала зашторить окна, чтобы не слышать вонь паленого мяса, но бархат не мог заглушить рев толпы, и это пугало — они были как дикие звери, почуявшие кровь. В Мадриде все было бы иначе, там Кончини бы чинно судили, приговорили и сожгли по закону на глазах у благочестивой публики… Анна не раз бывала на аутодафе, и это была торжественная и величественная церемония — благовония, псалмы, золотая парча… смерть маршала же превратилась в грязную и вонючую бойню.       Двери ее покоев распахнулись с таким грохотом, что королева невольно вздрогнула. Лицо Луи горело лихорадочным триумфом и глаза сияли тем самым опасным блеском, который Анна видела лишь у своего отца перед большой охотой.       — Вы слышите их?! — воскликнул он, широким жестом указывая на зашторенные окна, за которыми бесновался Париж. — Впервые за семь лет они славят своего короля! И всем этим я обязан вам!       Анна хотела ответить что-то, но не успела — Луи не желал слушать, он желал говорить, и, подойдя к ней почти вплотную, схватил за руки, сжимая ладони.       — Ваш шевалье… этот д’Эрбле… Боже, какой это был выстрел! Де Витри клянется, что никогда не видел такой хладнокровной решимости! Я прикажу выдать ему награду, которой позавидуют маршалы!       Анна вспомнила Арамиса, застывшего в пороховом дыму, бледного, как полотно, с остановившимся взглядом — и в который раз ей стало стыдно. Ждал ли он награды от нее? Награды, которую может вручить только Прекрасная Дама?       Конечно же, ждал, и, вероятно, надеялся на ее благосклонность, но вместо этого получит все приличествующие ему почести от короля. Не от королевы. Он любил ее, а она отдалась Рошфору… и какого черта ей стыдно? Она не просила Арамиса в нее влюбляться. Она почти не скрывала, что использовала эту преданность, рискуя им, как пешкой, и зная, что он не откажет. Он не отказал. Возможно, он видел себя в роли Ланселота, а ее — своей Гвиневрой, но это была лишь его беда.       Почему ей вообще стыдно перед гвардейцем, а не перед законным мужем, которому она изменила?       — Я рада, что шевалье оправдал ваше доверие, — тихо сказала Анна.       Луи отпустил ее руки и принялся мерить комнату быстрыми шагами.       — Но это лишь начало! Я немедленно отправляю мать в Блуа! Она пытается торговаться! — он коротко и зло рассмеялся. — Представляете, она прислала мне свои условия! Во-первых, она милостиво соглашается покинуть Париж. Будто у нее есть выбор! Во-вторых, она требует всей полноты власти в своей новой резиденции. В-третьих, хочет сохранить каждый ливр своих доходов. Она даже смеет диктовать мне, кого я должен включить в ее свиту, желая знать каждое имя! И, наконец… — Луи запнулся, — она требует личного прощания.       Как бы Анну ни раздражала Мария Медичи, а ей стало противно и от этого — противно и жутко. Сама мысль о том, чтобы торговаться с матерью о ливрах или выставлять ее за порог, как опостылевшую служанку, казалась противоестественной, и она не могла даже представить, чтобы ее братья говорили бы так о матери — это было равносильно богохульству. Для нее образ Маргариты Австрийской сливался с образом Мадонны — ее мать никогда не повышала голоса, любила своих детей с жертвенной самоотдачей, часто проводила с ними время, лично следила за их воспитанием и молитвами и умела слушать, не перебивая. Луи и Мария же словно ненавидели друг друга — она использовала детей как пешки в своей игре за власть, и Луи теперь платил ей той же монетой.       В который раз Анна убеждалась, что во Франции нет ничего святого… хотя ей ли говорить о святости, если тело еще помнило жаркие касания Рошфора?

***

      Прощание с королевой-матерью состоялось в ее передней. Анне было ужасно неловко; стоя рядом с Луи, она старалась выглядеть бесстрастно и знала, что получается, что со стороны все видят ее безупречно спокойной, но внутри у нее бурлили эмоции — от злорадного триумфа к брезгливой жалости.       От былого величия Марии Медичи не осталось и следа. Она казалась постаревшей, слезы крупными каплями скатывались по впалым щекам и терялись в складках кружевного воротника, и она пыталась заговорить, судорожно сжимая в руках заранее заготовленный листок с речью, но вместо слов из груди вырывались лишь прерывистые всхлипы.       — Луи… сын мой… Оставь мне хотя бы Барбена. Ты забираешь у меня все, ты отнимаешь мой дом, моих советников… Но Барбен… он предан мне, он знает мои дела. Как я буду существовать в Блуа без него? Он всего лишь слуга, он не опасен для твоей власти! Позволь ему поехать со мной… молю тебя…       Луи молча смотрел сквозь нее; Барбен был арестован по его приказу, и возвращать его — означало оставить матери оружие. Мария в отчаянии повернулась к Люиню, стоявшему чуть поодаль:       — Шарль! Вы же друг моего сына! Скажите ему…       Люинь сделал шаг к королеве-матери, но сказать ничего не успел.       — На место! — отрывисто приказал Луи, как приказал бы охотничьему псу, и Люинь попятился, едва не споткнувшись о собственные шпоры.       Анна не узнавала мужа. Он неуловимо менялся еще с Рождества, но сейчас… словно повзрослел за один день. Раньше ей казалось, что он младше нее, теперь же он даже не выглядел ровесником. В нем проснулось нечто хищное и первобытное, азарт ловчего, который наконец-то загнал крупного зверя, и холодная убежденность в своем праве карать.       — Мадам, — наконец обратился Луи к матери. — Время, когда вы говорили от моего имени, закончилось. Я больше не позволю вам мной помыкать.       Мария открыла рот, чтобы что-то возразить, но так и закрыла.       — Вы помните, как я плакал в детстве, умоляя вас о внимании или милости? — на его губах промелькнула болезненная усмешка. — Тогда вы были равнодушны к моим слезам. Что ж, теперь и я останусь равнодушен к вашим. Отныне я буду с вами холодно почтителен — как того требует мой долг перед Богом и закон Франции, но не более.       В глазах Марии впервые отразился страх.       — Прощайте, мадам, — бросил Луи.       Закрывая лицо платком, королева-мать направилась к карете под улюлюканье толпы.

***

      Спустя несколько дней после этого сожгли Леонору Галигай — жену Кончини и подругу Марии Медичи; ее обвинили в колдовстве, на что Анна в который раз мысленно пренебрежительно поморщилась — как какая-то камеристка могла подчинить себе волю королевы с помощью заговоров и звездной пыли? Власть была либо божественным даром, либо политической силой, но никак не результатом чьих-то нашептываний над чашкой бульона. И из этого тоже устроили целое представление на Гревской площади.       — Вы слышали, мадам? — воскликнула Мария де Роган, присаживаясь у ног королевы без приглашения. — Сегодня казнили не ведьму, а святую великомученицу!       Анна не смогла сдержать улыбки; Мария ей нравилась. Поначалу она держалась с новыми придворными дамами холодно и скучала по испанкам, но герцогиня была такой живой, искристой и невыносимо дерзкой, что ее невозможно было не любить. Она смеялась в голос, превращала любую придворную новость в захватывающий фарс, любила жизнь, охоту, сплетни и наряды с такой страстью, что это было заразительно, и умела льстить так, что это казалось дружеским признанием.       — Говорят, она даже не вскрикнула, — продолжила Мария. — Какое хладнокровие для женщины ее… гм… сомнительного происхождения. Но, право слово, мадам, какой пассаж с этим колдовством! Мой муж до сих пор боится прикасаться к ее вещам без святой воды! Он всерьез уверяет короля, что Леонора в полнолуние варила в камине хвосты летучих мышей, чтобы приворожить удачу. Да если бы она умела варить удачу, она бы сейчас пила кьянти в Тоскане! Она просто знала, что королева-мать обожает сплетни и умела подать их под правильным соусом, и если это колдовство, то половину Лувра пора отправить на костер прямо завтра! А уж меня — так первой!       Не выдержав, Анна рассмеялась.       — Вот! — радостно вскричала Мария. — Вот это магия! То, как вы сияете!       — Вы мне льстите, — королева почувствовала, что краснеет — герцогиня любовалась ею с почти бесстыдным восторгом.       — Я просто говорю то, что видят все, — Мария широко заулыбалась. — Особенно ваш мрачный кастильский рыцарь.       Анна напряглась — пусть Роган ей и нравилась, но она все равно не доверяла никому из своей французской свиты, а Роган вдобавок была женой Люиня… хотя даже слепой бы увидел, как трепетно относится к ней Рошфор.       — Вы слишком много воображаете, Мария, — все же попыталась возразить королева. — Рошфор просто мой старый друг.       — Друг? — Мария звонко рассмеялась, откинув голову. — Мадам, если он — просто друг, то я — настоятельница монастыря кармелиток! Он очарован вами! И не только он, верно?       — О чем вы? — Анна напряглась еще больше.       — О том молодом человеке, который сегодня охраняет ваши двери, — Мария лукаво прищурилась. — Каждый раз, когда вы проходите мимо, он застывает так, словно видит перед собой саму Пречистую Деву. Эти его глаза… в них столько смиренного обожания и скрытого страдания, что любая другая женщина на вашем месте уже лишилась бы чувств от гордости.       Анна хотела одернуть герцогиню, напомнив, что она замужем и что такие намеки ей оскорбительны, но промолчала — Мария была права, именно так Арамис и смотрел. И он должен был понять, что произошло между ней и Рошфором — по выражению лица, по запаху кастильского табака и кожи, который всегда исходил от Рошфора и теперь окутывал ее плечи. Он понял и… не отстранился, как она ожидала. Наоборот, он продолжал оказывать ей знаки внимания — на грани допустимого, где подобострастие сменяется дерзостью. Помогая ей выйти из кареты, он задерживал ее руку в своей на мгновение дольше, чем того требовал этикет. Когда она проходила мимо него в коридоре — склонялся в поклоне и поднимал на нее взгляд, полный мучительного обожания. Он подбирал для нее самые редкие цветы, цитировал стихи, в которых под маской божественной любви скрывалась вполне земная страсть, и делал это так искусно, что Анна терялась, не зная, как вести себя с человеком, который догадался о ее сближении с другим мужчиной и полюбил за это еще отчаяннее.       — Испытайте его, мадам! — вкрадчиво прошептала Мария.       — Испытать? — Анна вскинула бровь.       — Проверьте, насколько он влюблен на самом деле. Проверьте, готов ли он снова пойти на риск, но не ради спасения Франции, а чтобы просто увидеть вашу улыбку.       Готов ли…       Анна уже знала, что Арамис готов умереть, но смерть — это слишком возвышенно и слишком… просто. Умереть за королеву — это подвиг, а вот жить ради нее, подчиняясь ее капризу, сгорая от невозможного желания и не смея шелохнуться… вдруг ей стало бесконечно интересно — будет ли он так же дрожать, как Рошфор? Будет ли его взгляд молить о пощаде? Это было жестоко, она это понимала, но…       Заметив, что королева колеблется, Мария воодушевленно продолжила:       — Например, отправьте его в другой конец города за безделушкой — за особой лентой или редким цветком, который завянет через час. Пусть он загонит коня не ради спасения Франции, а ради вашей минутной прихоти. Или заставьте его прочесть вслух те поэмы, которые он пишет по ночам, и смотрите ему в глаза. Или… проходя мимо него, якобы случайно уроните платок или перчатку в самую грязную лужу и посмотрите, бросится ли он поднимать, не заботясь о своих бархатных манжетах. Или, — она загнула палец, — пусть он опустится на колени, чтобы распутать узлы на ваших туфлях или застегнуть браслет на запястье. Или, если он соберется в часовню, велите ему остаться и развлекать вас светской беседой. Или позвольте кому-то из ваших дерзких фрейлин подшутить над ним или даже задеть его достоинство в вашем присутствии, и прикажите ему молчать и терпеть.       Это было жестоко, и именно поэтому — невыносимо заманчиво. Заставить будущего аббата предпочесть пустую светскую болтовню молитве? Вынудить блестящего шевалье пачкать бархат в грязи ради тряпицы? Где находится тот предел, за которым его дерзкая кротость сменится либо истинным гневом, либо окончательным смирением?       Анна на мгновение испугалась собственной мысли — так поступать было нельзя, он ей не игрушка. Но… в конце концов, разве он любит ее? Он влюблен в идеальный образ и в свою собственную жертвенность. Он рисковал на мосту, убивая Кончини, но у него получилось и король вознаградил его за это сполна: кошелек с золотом, чин мушкетера, признание… Анна ничего не была ему должна.       Мария наблюдала за ней с жадным любопытством. Королева оценила ход: возможно, жена де Люиня и была искренна, но скорее она бы поверила в то, что Мария подбрасывает ей ловушку, чтобы после нашептать мужу, что Анна не хранит Луи верность. Смысла ссорить ее с супругом не было, наоборот, Люинь изо всех сил старался сводить их вместе, чтобы подарить короне наследника, но в любой момент это желание могло измениться. Пока у Анны не было ребенка, ее положение было зыбким, несмотря на Испанию за плечами.       — Вы забываетесь, Мария, — отрезала королева. — Я не намерена устраивать балаган, проверяя преданность своих подданных. Я замужем, и ваши предложения просто оскорбительны для моего супруга.       — Разумеется, мадам, — пролепетала Мария, склоняясь в глубоком реверансе. — Простите мою дерзость… я лишь хотела развлечь вас.       — Развлекайте себя сами, — бросила Анна, отворачиваясь к окну. — Оставьте меня. Я хочу побыть одна.       Дверь за герцогиней закрылась. Анна закусила губу. Заставить читать поэмы… отправить за безделушкой… это правда было упоительно, но Марии не следовало об этом знать.

***

      В сумерках библиотека превратилась в лабиринт из теней и золотых бликов. Огромные окна-витражи, выходящие на Сену, стали серыми, и свет от них падал на пол длинными бледными полосами. Тени огромных небесных и земных сфер казались причудливыми чудовищами.       Арамис склонился над каким-то манускриптом, опираясь на одну руку. Вьющиеся волосы каскадом рассыпались по плечам, и в полумраке они казались почти черными, но от бликов свечи вспыхивали каштановым золотом. Опущенные ресницы бросали тени на щеки, на лице читалась сосредоточенность, граничащая с печалью, и он был так безупречен в своем одиночестве, что Анне захотелось разрушить это спокойствие.       Услышав шелест шелка ее платья, он медленно поднял голову, встретился с ней глазами, и только спустя мгновение поднялся и изящно склонил голову.       — Вы выбрали странный час для чтения, мадам.       — Как и вы, шевалье, — Анна подошла ближе — рассмотреть манускрипт, который он изучал. Это был не молитвенник и не трактат по стратегии — на столе перед ним лежал старинный список «Метаморфоз» Овидия.       — Я полагала, что вы готовитесь к постригу и изучаете труды блаженного Августина, — она вскинула бровь, — а вы читаете о страстях языческих богов?       — Святой Августин тоже когда-то читал Овидия, мадам, — ровно ответил Арамис. — Прежде чем отречься от мира, нужно узнать, от чего именно ты отрекаешься.       — В таком случае, — Анна склонила голову набок, — станьте сегодня моим наставником. Мне кажется, моя латынь стала хуже. Прочтите мне что-нибудь. Вот это, — она указала пальчиком на строки.       — Quid tamen est culpas? Сat, lususque vocari, Сat, et in culpa si potest esse amor? — начал он.       — На французском, шевалье, — негромко перебила Анна, не убирая руки от страницы. — Переведите мне это.       Арамис медленно поднял голову.       — В чем же, однако, вина?.. — голос теперь звучал глухо. — Так, значит, виной называться может игра? Так может виной и любовь называться?       — Это слишком сухо для Овидия, — Анна коснулась кончиками пальцев его подбородка, заставляя поднять голову еще выше. — Вы читаете так, словно докладываете королю о численности гарнизона. Смотрите мне в глаза… и вложите в эти слова то выражение, которого они заслуживают.       В глубине его зрачков полыхнул огонь.       — В твоих объятьях даже смерть желанна…       Анна на миг изумленно распахнула глаза — не Овидий? Ронсар? Вот, значит, как?..       — Что честь и слава, что мне целый свет, когда моим томлениям в ответ твоя душа заговорит нежданно… — Арамис сорвался на надтреснутый шепот.       Боже, подумала Анна, он самоубийца. Он уже читал ей Ронсара, но то были стихи о богине, не о любви, почти безобидные, а это… это было на грани с государственной изменой.       — Пускай в разгроме вражеского стана, герой, что Марсу бранный дал обет, своею грудью, алчущей побед… — его губы тронула горькая усмешка, — клинков испанских ищет неустанно!       Ей следовало бы ударить его по лицу или позвать Рошфора и приказать отправить его в Бастилию до рассвета — но вместо этого она продолжала держать его за подбородок, завороженная тем, как в зрачках отражается пламя единственной свечи.       Он медленно сомкнул веки.       — Но, робкому, пусть рок назначит мне… — его голос окончательно утратил всякую торжественность и задрожал, становясь глубоким и мягким. — Сто лет бесславной жизни в тишине…       Договорит?.. Анна смотрела, как дрожат его ресницы. Время вдруг застыло в капле воска, растянулось, змеей кусая себя за хвост.       Арамис открыл глаза — в них застыло странное сочетание муки и экстаза. На скулах вспыхнул болезненный румянец. Губы почти незаметно дрожали.       Договорит?..       Взяв за руку, он с силой прижал ее ладонь к своей груди.       — …и смерть в твоих объятиях, Кассандра.       Анна вздрогнула. Это было слишком. Это было уже не на грани, а за гранью. Рошфор тоже переступал черту — целовал ее руку, осмелился просить ее руки у самого короля… но он всегда чувствовал край, ждал знака и подчинял свою страсть ее воле. Арамис же…       — И я клянусь… — он сильнее сжал ее пальцы на своей груди. — …иль разум мой погас…       Дочитает?..       Его лицо озарилось горьким торжеством.       — …иль этот жребий стоит даже вас… — не опуская глаз, он склонился над ее рукой.       Дочитает. До конца. Неважно, что будет потом — он дочитает.       — …мощь Цезаря и слава Александра.       Арамис коснулся губами ее руки и склонил голову так низко, словно на плаху. Воротник открывал шею — он будто уже подставлялся под удар.       Анна могла бы убить его прямо сейчас — одного крика было бы достаточно. Она могла вызвать стражу, и завтра Арамис исчез бы в недрах Бастилии… позвать Рошфора, и тот вонзил бы в эту беззащитно подставленную шею кинжал без единого вопроса…       Она хотела поиграть, проверяя его влюбленность, но совершенно не ожидала такого жертвенного самоотречения; Рошфор тоже отдавал жизнь ей в руки — да и с самого начала его жизнь и так была в его руках — но Рошфор знал ее, а Арамис — нет. Прошло не более полугода с тех пор, как он подхватил ее с седла, и разговаривали они с тех пор так редко, что можно было пересчитать по пальцам — прогулка и стихи того самого Ронсара и поручение убить Кончини. И все. Арамис совершенно ее не знал и у него не было никаких гарантий, что она не оскорбится, что не окажется настолько жестокой, что не сочтет его жизнь дороже своей чести. Она же испанка; в Мадриде за такую дерзость его кровь остыла бы на мраморе дворца прежде, чем он успел бы дочитать сонет.       Он рисковал сейчас больше, чем подходя с пистолетом к маршалу — тогда он мог верить хотя бы в собственную меткость. Сейчас он полностью полагался на удачу и ее милосердие.       — Арамис, — тихо сказала Анна, — вы понимаете, что я могу с вами за это сделать?       Он вскинул голову, вместо прежнего покорного смирения усмехаясь с болезненно-дерзким вызовом.       — Понимаю, ваше величество. Если такой будет ваша воля — казните меня. Бросьте в застенки… мне все равно. Я уже мертв… все равно уже мертв.       — О чем вы? — Анна ощутила холодок по спине — с такой ледяной обреченностью он говорил.       — О испанских клинках, — одними губами проговорил Арамис. — Которые вы… предпочитаете французским.       Анна вспыхнула.       — Как вы смеете?       — Если вы все равно убьете меня, я скажу! — он крепче схватил ее ладонь, не позволяя вырваться. — Я… я не имею никакого права ревновать, но я ревную. Я сгораю, Анна. Я влюбился в вас там, под небом Пуату, когда вы прокляли снег, я думаю только о вас — даже не о Боге, я был готов тысячу, миллион раз пойти ради вас на смерть, но это оказалось хуже смерти, — он снова прижал к губам ее ладонь. — Это хуже. Видеть вас и знать…       — Молчите! — быстро приказала Анна.       — Не бойтесь, моя королева, я унесу эту тайну с собой в могилу, — торжественно произнес Арамис. — Никто не услышит от меня ни слова об этом. Зовите же стражу.       Анна снова поймала его за подбородок, дернув вверх так, что это должно было быть больно.       — Я позову, — четко проговорила она. — И вас бросят в Бастилию. В этот каменный мешок, где стены сочатся слизью, где только вечный мрак и запах гниющей соломы, на которой вы будете ждать рассвета… своего последнего рассвета. Потом вас казнят через колесо. Палач поднимет железный лом, и первым ударом он раздробит вам голени. Потом — бедра, предплечья, локти… Каждую кость в вашем теле сломают, одну за другой, и вы будете умирать часами под палящим солнцем…       Арамис даже не казался испуганным. То ли не верил, что она позовет стражу, то ли вправду смирился со своей участью.       Анна сделала шаг к двери. Еще один. Приоткрыла створку. Арамис молча следил за ней — без тени страха.       Правда не боится?       Анна выглянула за дверь, ожидая, что он хотя бы вскочит с места, ахнет, что-то уронит, хоть как-то проявит страх за свою жизнь — но он сидел за столом совершенно спокойно, только губы слегка подрагивали, и одно это выдавало волнение.       — ¡Maldita sea! ¡Hijo de mil demonios! — сорвалась она, захлопнув дверь и подлетая к столу. — Вы издеваетесь надо мной?! Вы сидите здесь с таким лицом, будто я читаю вам молитву на ночь, а не смертный приговор! Что с вами не так? У вас в жилах лед или вы просто выжили из ума? Я описываю вам, как палач будет дробить ваши суставы, а вы даже не побледнели! Вы хотите казаться героем? Хотите, чтобы я чувствовала себя чудовищем? Как вы смеете настолько в меня верить? Если вы не боитесь смерти, значит, вы не любите жизнь, а если вы не любите жизнь — вы не можете любить меня!       Арамис медленно поднялся. Анне пришлось вскинуть голову, чтобы смотреть на него, и это тоже злило.       — Именно такой я вас и полюбил, — тихо произнес он. — Разгневанной и проклинающей все на свете.       Схватившись за расшитый воротник его мушкетерского колета, она дернула его так, что он склонился, и их лица оказались слишком близко.       — Как вы смеете?! — прошипела Анна. — Как вы смеете произносить это мне в лицо? «Полюбил»? Вы, нищий шевалье, едва сменивший сутану на плащ, смеете говорить о любви королеве Франции?! — она тряхнула так, что кружева жалобно хрустнули. — Вы понимаете, что за каждое слово вас должны проклясть в церквях и вычеркнуть из списков живых? Вы смеете наслаждаться моим гневом? Вы думаете, это роман в стихах? Вы думаете, я — Кассандра из вашей книжки?! Какое право вы имеете видеть меня такой? Какое право вы имеете… так бесстыдно подставлять шею, зная, что я не смогу ударить?!       Арамис подался вперед, почти касаясь губами ее губ.       — Вы не зовете стражу, Анна. Знаете, почему? Потому что… вы боитесь за меня. Вы жаждете моей гибели, но вы медлите… И то, что я все еще жив и стою здесь, значит, что… вам нужно знать, что есть кто-то, кто не ждет вашего знака и не ищет вашей милости, а просто сгорает у ваших ног.       Анна расширила глаза. Он перехватил ее ладонь и накрыл своей, лишая возможности отстраниться.       — Если я ошибаюсь — зовите их. Пусть они войдут и увидят, как мушкетер целует руку королевы Франции. Я не стану защищаться.       Сумасшедший. Совершенно безумный. Сгорает он! Придумал себе идеал из рифм Ронсара и отблесков свечей и теперь готов лечь под нож ради собственной фантазии! Она может предать, может струсить, может приказать палачу пытать его до рассвета просто из страха, а он стоит и улыбается! Он загонял ее в угол, связывая руки своим милосердием и наказывал своей святостью, не имея ни малейшего представления, кто она на самом деле… как же она ненавидела его сейчас — за то, что он не давал ей никакого повода для ненависти.       — ¡Idiota!       Анна с размаху ударила его по лицу.       Звук пощечины хлестко отразился от книжных стеллажей.       Голова Арамиса дернулась в сторону и на бледной щеке мгновенно проступил багровый след.       Теперь он… обидится? разозлится? уйдет? Анна сжала кулаки, не зная, чего хочет больше — убежать или снова раскричаться.       Арамис медленно повернул голову обратно к ней и в его глазах вспыхнуло такое ликующее пламя, что королеве захотелось отступить. Губы, чуть тронутые багрянцем там, где зубы задели изнутри щеку, растянулись в блаженной улыбке.       — Спасибо, мадам, — проговорил он.       — За что?! — ее голос сорвался на шепот.       — За этот гнев, — он коснулся кончиками пальцев горящего следа на скуле. — Это был первый раз, когда вы коснулись меня без перчаток.       Анна больше не могла этого выдержать. Просто не могла. Это было невозможно.       — ¡Maldita sea tu alma! ¡Maldito sea este momento y maldito seas tú, hijo de mil demonios… — очередное проклятие сорвалось с губ всхлипом и она закрыла лицо руками, оседая в кресло.       Арамис замер, не зная, куда деть руки. Еще минуту назад он чувствовал себя победителем — его жгла ядовитая ревность, он же видел, как Рошфор распоряжается в ее покоях, как поправляет шпагу, выходя от нее, как они обмениваются быстрыми взглядами, и это знание уничтожало. Прямо ревновать он не имел права, но намеренно доводил, наслаждаясь тем, как она вспыхивает. Она же вспыхивала, ей было не все равно, она даже ударила его, потому что он пробрался ей под кожу… но слезы в его планы не входили.       — Мадам… Анна… — Арамис неловко опустился перед ней на колени. — Пожалуйста, не плачьте… Убейте меня, если хотите, позовите стражу, пусть мне сломают все кости, как вы говорили… Я просто ревновал, у меня в голове все помутилось, я нес чепуху, я не имел права…       — ¡Os odio! — всхлипнула Анна. — ¡Os odio con toda mi alma!       Сбитый с толку, Арамис потянулся к ней, но так и не решился коснуться — лишь слегка прижал лоб к резному подлокотнику ее кресла рядом с локтем.       — Я хотел, чтобы вы меня заметили… и заставил вас страдать… Прокляните меня, Анна. Отправьте меня в самую темную келью… только не плачьте. Я не вынесу этого… я не знал, что вам будет так больно.       Нужно было взять себя в руки немедленно — она не должна была плакать, тем более при нем. Никто не мог видеть ее слез, а он увидел, и за это Анна ненавидела его еще сильнее, но то, как встревоженно он ее успокаивал, было невыносимо трогательно, и даже за это ненавидеть его не получалось.       Все равно плакать было нельзя. Не ей. Она — Анна-Мария Мауриция, Божией милостью королева Франции и Наварры, инфанта Испании и Португалии, эрцгерцогиня Австрийская из дома Габсбургов.       Анна утерла слезы ладонью совершенно по-детски.       — Перестаньте предлагать мне свою голову, — устало сказала она.       Достав чистый шелковый платок, расшитый синими нитями, Арамис чуть приподнялся с колен и бережно стер остатки слезинок с ее щеки.       Это было точно слишком. Эти его стихи… эта его жертвенность… эти его перепуганные попытки ее успокоить… теперь этот платок… откуда он взялся такой? Какого черта он вызывал у нее столько чувств? Она была замужем! У нее был Рошфор и это уже было нарушением всех законов! И теперь… этот! Красивый, преданный, буквально сгорающий у ее ног, неважно, что за образ он себе придумал…       Анне снова захотелось его ударить, но он смотрел так, что внутри нее что-то дрогнуло и рассыпалось, и, подавшись вперед, она впилась в его губы поцелуем, почти кусая.       В голове у Арамиса воцарилась ослепительная звенящая пустота.       Боже, она его целовала. Сама. Королева. Его… и этот отчаянный поцелуй в тишине библиотеки принадлежал только ему, нищему шевалье, которого она минуту назад проклинала на испанском. Не Рошфору и не королю, и, может…       Запретив себе думать, Арамис ответил с той же неистовой силой — жадно обхватил руками ее лицо, зарылся пальцами в высокую прическу, притянул к себе, запечатлевая в памяти каждое мгновение.       Пусть казнят, пусть четвертуют на Гревской площади, пусть Рошфор лично вонзит ему шпагу в горло, но он чувствует ее дрожь, она его ударила, она из-за него плакала, она его целовала.