9. Оскорбление величества

      Рошфор стоял в нише за тяжелой бархатной портьерой, отделяющей основной зал библиотеки от галереи, превратившись в одну из теней, которыми был полон Лувр.       До сих пор он не задумывался об Арамисе, как о сопернике. Анна выделила этого шевалье из прочих, но лишь потому, что тот спас ее — причем спас, когда сам Рошфор спасти бы не успел. Анна приказала ему тренировать этого щенка и запретила убивать, и он это делал — потому что она так сказала, и потому что не верил, что она действительно заинтересована именно в д’Эрбле. Она просто хотела подразнить графа и испытывала его преданность. Маленькая инфанта становилась жестокой королевой и хотела видеть его смирение, и ему даже льстило это изощренное испытание — в конце концов, именно его она называла по имени и именно его после пожелала видеть в своей постели. Арамиса же она завела себе, как игрушку, послала рисковать головой — шевалье, не Рошфора, потому что Рошфор был для нее слишком ценен, и какая разница, если этот мальчишка влюбился и читал ей стихи? Все равно Анна принадлежала не ему и даже не королю, она выбрала его, своего преданного стража и наставника, он стал ее первым мужчиной — потому что Луи мужчиной не был — и был единственным.       А теперь…       Рошфор даже хотел уйти, когда Арамис начал читать Овидия, но замер, увидев, как Анна хватает его за подбородок. Как приказывает читать на французском и с выражением… и как он произносит в ответ строки совсем не Овидия.       Он знал этот тон инфанты — она играла, как кошка с мышью, и он бы успокоился, если бы Арамис просто принял игру, но… он говорил ей о любви через стихотворение. Он смел намекать на связь с Рошфором, бросая ей в лицо слова об испанских клинках! Он говорил ей о чувствах с такой наглой и самоубийственной искренностью, на которую сам Рошфор никогда не решался — он всегда помнил, что она — королева, а Арамис забыл об этом или ему было все равно… и она смотрела на него, застывшая, завороженная, ей будто это нравилось…       А потом…       Слушая описание казни из уст Анны, Рошфор чувствовал странную смесь гордости и ужаса, но торжество мгновенно испарилось, когда он понял, что Арамис не боится… и что этот проклятый мушкетер выигрывал. Анна кричала, проклинала и описывала пытки именно потому, что была бессильна и хотела испугать его, но он не боялся, он… смел прямо говорить, что полюбил ее и называл по имени. Смел клясться, что унесет ее тайну — их с Рошфором тайну! — с собой в могилу.       И Анна… Боже, Анна говорила, что не может его казнить, Анна дала ему пощечину, Анна… расплакалась.       Анна расплакалась.       Его солнечная инфанта… Он сжег бы весь этот Париж, чтобы осушить ее слезы, он знал, как она ненавидит плакать перед кем-то, знал ее сдержанность — она редко выходила из себя, но, почти не зная ее, этот шевалье сумел довести ее до такого исступления, до таких проклятий и детских всхлипов. Как он посмел? Кто он такой? Он не прожил с ней ни одного года, не знал ее прошлого, не видел, как она росла… и посмел заставлять ее так страдать?       А потом…       Рошфор замер, не зная, как вообще может до сих пор это видеть, не умирая и не бросаясь убивать этого мерзавца.       Анна его поцеловала. Сама. Первая. Потянулась к нему и поцеловала. Рошфор годами выстраивал их близость по кирпичику, заслужил каждый ее взгляд, а этот… просто довел ее до слез, наговорил дерзостей — и она наградила его за это поцелуем?       Как она могла?..       Нет, она не виновата. Ей всего семнадцать. Она едва покинула стены Эскориала. Она — ребенок, ей внезапно вручили корону и власть над жизнями, и она просто… упивалась этим, пробуя мир на вкус, как пробуют запретный плод. По сути, она была еще маленькой девочкой, играющей в опасные игры. Она довела этого мушкетера до безумия, заставила его клясться в любви на краю эшафота, играла в королеву и хотела видеть, как мужчины сгорают у ее ног. Она не любила шевалье, она любила собственное отражение божества в его влюбленных глазах.       Но этот мушкетер не был ребенком и воспользовался ее минутной слабостью, мороча ей голову своими рифмами и своим напускным благородством. Он специально довел ее до слез и подставил свою шею под удар, зная, что за этим последует прощение.       Рошфор решил, что никогда упрекнет свою Анхель и никогда не выдаст того, что видел — он просто… приберет за ней, как делал это всегда.       Анна первой разорвала поцелуй, оттолкнула Арамиса и выпрямилась.       — Больше никогда, — отчеканила она. — Слышите меня, шевалье? Никогда не смейте доводить меня до такого состояния.       Арамис, все еще стоя на коленях, смотрел на нее снизу вверх.       — Если вы еще раз позволите себе… эту вашу искренность, — Анна выделила это слово с явным отвращением, — клянусь, я сама прослежу за тем, чтобы вас казнили именно так, как я говорила. Уходите. Сейчас же.       Он склонил голову, не проронив ни звука. Когда он вышел, Анна еще несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь, а затем резко повернулась и выбежала через боковой выход, ведущий в ее покои.       Рошфор медленно отделился от стены.

***

      Королева Анна Австрийская понравилась Марии де Роган с первого взгляда. Ей было всего семнадцать, она находилась в чужой стране, окруженная шпионами, но несла свою корону так, словно родилась в ней. Сталь и шелк, и — истинно испанская солнечная страсть; за наглухо застегнутыми воротниками скрывалось пламя, которое вспыхивало в ее глазах, когда она забывалась — неистовое и темное пламя Габсбургов, которое может либо вознести до небес, либо испепелить все вокруг.       Анна держалась с Марией холодно и Мария понимала — всех ее испанок отослали, она не ожидала от новой французской свиты ничего хорошего и не могла знать, как они к ней настроены. О других фрейлинах Мария тоже не знала, но сама юной королеве врагом не была и не собиралась доносить на нее мужу. Люинь был предан Луи, но это были проблемы Люиня. Она не любила мужа — как можно любить человека, который старше на двадцать лет и видит в жене лишь украшение своего статуса? Луи Марии тоже не нравился — слабый король-подросток, который, вероятнее всего, станет таким же слабым мужчиной. Анна же, ровесница Луи, уже была гораздо сильнее, и пока король прятался за спинами советников, эта испанская девочка действовала — именно благодаря ей Кончини и Галигай не стало, а Медичи отправилась в ссылку.       Благодаря ей и благодаря меткому выстрелу того очаровательного гвардейца, теперь получившего плащ мушкетера. Он принес ей голову Кончини как трофей и как доказательство того, что его жизнь принадлежит ей, он был влюблен в нее с безумным рыцарским восторгом и был готов на все ради одного ее взгляда.       Ей было почти физически больно за этого шевалье — она видела, как Рошфор входит в покои Анны без стука, и как королева при его появлении расслабляет плечи. Если бы Арамис только знал, что эта сталь и лед Габсбургов тают в руках графа… И он готов был умереть за богиню, которая искала утешения в руках его убийцы… но и Рошфора Марии было жаль. Он вывез ее из Испании, выковал из испуганной девочки эту ледяную королеву, стал ее тенью, готов убить за нее, готов сжечь Париж ради ее спокойствия… Он был для Анны всем, но он не мог быть для нее новым. Он был ее прошлым, ее спасением, ее привычкой, знал о ней все: каждый ее шрам, каждый страх, каждый стон — и видел, как она тянется к другому.       Они оба любили ее до безумия, и оба — по-разному. Один любил свою мечту, другой — свою собственность… И оба они разобьются об эту девочку-инфанту, которая в свои семнадцать лет уже научилась брать от мужчин все: от одного — защиту и постель, от другого — кровь врагов и вдохновение…       Марии было жаль их, потому что в этом треугольнике могла выжить только королева… и Мария понимала их. Анна стоила каждой капли их крови; в этой девочке была заключена та первобытная, сокрушительная женственность, которая встречается раз в столетие. Как можно не обожать женщину, которая в свои нежные годы обладает волей отдавать приказы о смерти фаворитов? Для поэта-мушкетера Анна была идеалом — сочетанием ангельского лика и беспощадного разума. Рошфор же сотворил себе кумира из плоти и крови и любил Анну до полного самоотречения… но ни один из них никогда не будет владеть ею полностью, потому что она уже осознала свою силу.       Вечер в Лувре тянулся невыносимо медленно. Мария только что покинула карточный стол и теперь бесцельно бродила по удаленным галереям, наслаждаясь тишиной и прохладой и ища возможности побыть наедине со своими мыслями о Шеврезе. Остановившись у окна, чтобы поправить шелковую туфельку, она увидела две фигуры в конце коридора.       Сначала она узнала Рошфора по его характерной тяжелой походке, а затем — Арамиса, и тут же инстинктивно отступила в нишу за статуей Дианы — шпионить Мария не собиралась, но напряжение, исходившее от мужчин, было слишком острым.       Рошфор схватил мушкетера за воротник и впечатал в колонну с такой силой, что по галерее разнесся глухой удар.       — Ты, ничтожество… — прорычал граф. — Кто ты такой? Кто ты такой, чтобы она из-за тебя рыдала? Ты признался ей? Ты, ничтожество, вякнул ей про любовь? Королеве Франции?! Моей Анне?!       Арамис перехватил его руки.       — Да! — выплюнул он. — Сказал! И скажу еще раз! Ты думаешь, ты ее хозяин?       — Хозяин?! — взревел Рошфор. — У инфанты нет хозяев! Она — кровь Габсбургов! Она — величие Испании! Я — ее щит и ее единственный мужчина, понял, ты, щенок? Она плачет из-за тебя! Ты ворвался к ней и поманил своими стишками, а разгребать это буду я! Ты думаешь, ты ей нужен? Ты для нее — игрушка!       — Королева! — выплюнул Арамис в лицо графу. — Перестань бредить своей Испанией! Она королева Франции, и она сама решает, кого ей целовать! И она сама потянулась ко мне! Она сама захотела этого поцелуя!       Мария зажала рот ладонью.       — Она не захотела! — Рошфор снова рванул его на себя так, что колет Арамиса затрещал. — Ты довел ее! Ты завел это свое «убейте меня, я умираю от восторга»! Она добрая! Она тебя пожалела! Ты выставил себя жертвой, и она, как истинная христианка, протянула тебе руку, а ты вообразил свою победу? Ты думаешь, инфанта Габсбургская может хотеть такого, как ты?       — То, что она хочет тебя, ничего не значит! — Арамис отпихнул от себя Рошфора с такой силой, что граф пошатнулся. — Просто ты везде вокруг нее и у ее просто нет выбора! Она потянулась ко мне, потому что ей тошно от тебя! Ты просто привычка, от которой она начала избавляться!       Мария в ужасе смотрела то на одного, то на другого.       — Я заберу ее у тебя, — оскалился Арамис. — Не стихами, так сталью. Не сегодня, так завтра. Она уже знает вкус моих губ, и теперь каждый раз, когда ты будешь касаться ее, она будет сравнивать тебя со мной… и ты проиграешь.       Лицо Рошфора из багрового стало пепельно-серым. Даже Марии стало не по себе.       — Ты хоть слышишь, что несешь? Это оскорбление величества! За одно это слово я должен вызвать палача!       — Тогда зови двоих! — коротко и зло расхохотался Арамис. — То, как ты на нее смотришь, — разве это не оскорбление величества? То, как ты хватаешь ее за руки, как врываешься к ней без доклада, как смеешь считать ее своей инфантой, а не королевой… Ты присвоил ее себе! Ты распоряжаешься ее жизнью так, будто она твоя личная собственность! Все, что ты делаешь — это одна сплошная измена, прикрытая твоей собачьей преданностью, и разница между нами лишь в том, что я признаю, что люблю женщину, а ты прячешь свою похоть за государственными интересами, и если я заслужил Гревскую площадь, то тебя должны четвертовать прямо здесь!       Мария беззвучно ахнула — в этом оба на самом деле были правы.       Повисла звенящая тишина.       Рошфор медленно стянул с правой руки тяжелую кожаную перчатку.       Мария закусила ребро ладони.       Шагнув вперед, Рошфор наотмашь хлестнул перчаткой Арамиса по лицу.       — Завтра. На рассвете. У монастыря Дешо. И упаси тебя Бог опоздать хотя бы на минуту.       Дуэль? Марию бросило в дрожь.       Развернувшись на каблуках, граф ушел. Арамис остался стоять в коридоре, бледный, как мел.       Нужно было скорее бежать к Анне и все ей рассказать… нет, остановила себя Мария. Нельзя. Не сейчас. Если она расскажет сейчас, Рошфор узнает, что за ним шпионили, а он в таком состоянии, что готов убивать любого, и если она выдаст себя, граф сотрет в порошок и ее. К тому же, это правда оскорбление величества… И как она расскажет королеве, которая и так ей не доверяет, что два ее любовника (точнее, один — любовник, второй… просто влюбленный) собираются перегрызть друг другу глотки? Дуэль только на рассвете. Сейчас полночь, есть еще несколько часов, чтобы все обдумать… и наконец, Мария просто хотела увидеть, чем это закончится.       Господи, это было так интересно!

***

      Портос сидел на сундуке и в сотый раз полировал пряжку перевязи. Рядом с ним точил кинжал граф де ла Фер — пока они мало его знали, он не был разговорчивым и тем более не любил говорить о себе. Только сказал, что предпочитает, чтобы его называли Атос.       Увидев Арамиса, оба застыли, и тот подумал, что выглядит ужасно — колет разорван, волосы спутаны, на лице горел багровый след от тяжелой перчатки Рошфора на одной щеке и отчетливый отпечаток изящных пальцев на другой.       Портос округлил глаза и присвистнул так, что пламя свечи задрожало.       — Клянусь всеми чертями, Арамис! Ты что, пытался в одиночку штурмовать женский монастырь? Тебя били в четыре руки, и, судя по всему, одна из них была в кружевах!       Арамис тяжело опустился на свободную табуретку.       — Завтра на рассвете я должен быть у монастыря Дешо. Меня вызвали на дуэль.       Портос осекся на полуслове.       — На рассвете? С кем? Кто этот наглец?       — Рошфор, — коротко бросил Арамис.       Атос перестал точить кинжал — для всех гвардейцев и мушкетеров Рошфор был фигурой загадочной и опасной. Его знали как цепного пса королевы, который не отходил от нее ни на шаг с самого Мадрида, и за те полгода, что он провел в свите Анны, о его тяжелом характере и молниеносном клинке ходили легенды.       — Тень ее величества? — хмыкнул граф де ла Фер. — Такие люди не дерутся из-за карточного долга или неосторожного слова.       Арамис криво усмехнулся — выбалтывать при пока малознакомом Атосе подробности ссоры, где фигурировало оскорбление величества, было верным путем в Бастилию для всей компании.       — Мы не поладили в карауле. Граф счел, что я недостаточно почтительно отозвался о порядках. Он ударил меня, я ответил.       Портос недоверчиво вскинул бровь.       — Господа, — произнес Атос, поднимаясь на ноги, — я вспомнил, что мне нужно проверить седло моего коня. Конюх — малый исполнительный, но склонен к лени, если за ним не приглядывать.       Кивнув Арамису, он на мгновение задержал сочувственно-понимающий взгляд на следе от пощечины, накинул плащ, придерживая эфес шпаги, и бесшумно вышел из казармы.       Как только шаги графа затихли в коридоре, Портос тут же навис над другом, едва не опрокинув табурет.       — Ну! Теперь выкладывай!       Криво усмехнувшись, Арамис все ему пересказал. Лицо Портоса медленно багровело.       — Я же говорил тебе! — взревел он. — Я предупреждал тебя! Ты хоть понимаешь, во что ты нас втянул? Ты плюнул этому испанцу в морду! Ты понимаешь, что если Рошфор завтра не убьет тебя, то он пойдет к королю? И тогда нам всем конец! И Атосу, который вообще ни при чем, и мне, и тебе! Ты подставил под удар не только свою влюбленную голову, но и наши мушкетерские плащи!.. Но он тебя убьет! Этот фанатик завтра будет драться за свою жизнь, потому что без нее он — ничто, а ты это ему в лицо высказал!       Арамис откинулся назад, прислонившись затылком к холодной стене казармы. Портос был прав, но он его почти не слышал — несмотря ни на что, губы сами собой растягивались в блаженной улыбке.       — Зато она меня поцеловала… — прошептал он, и Портос на мгновение лишился дара речи.       — Что?! Ты… ты слышишь, что я тебе толкую? Тебе завтра вспорют живот, нас отправят гнить в Бастилию, Рошфор сделает из твоей перевязи шнурки для своих сапог, а ты твердишь о поцелуе?!       Арамис коснулся пальцами своих губ, словно пытаясь сохранить на них мимолетное тепло.       — Она сама меня поцеловала… Если завтра я умру, я умру самым счастливым человеком во Франции.       Портос безнадежно махнул рукой, с грохотом уселся обратно на сундук и начал застегивать пряжки на своем снаряжении.

***

      Майский рассвет нехотя рассеивал серый туман с Сены. У стен монастыря Дешо царила мертвая тишина, и в рассветных сумерках это место выглядело зловещим — старые камни ограды поросли влажным мхом, высокая трава была седой от обильной росы, на востоке над шпилями соборов небо окрасилось в грязно-розовый цвет, напоминающий разбавленную кровь. Издалека доносился колокольный звон к заутрене. Где-то в кустах за стеной пронзительно и неуместно залилась первая птица.       Рошфор уже был там, и рядом с ним застыли двое испанцев из свиты Анны, такие же безмолвные и прямые, как их толедские клинки.       Арамис, Портос и Атос вышли из тумана молчаливой шеренгой.       Рошфор молча снял плащ, оставшись в одной белой рубашке.       — Покончим с этим, — Арамис сбросил плащ на руки Портосу. — День обещает быть слишком прекрасным, чтобы тратить его на разговоры с вами, граф.       Глянув на Атоса, Рошфор сощурился.       — Вы правы, шевалье. Перед лицом Бога нам нечего сказать друг другу.       Он обнажил шпагу и сталь тускло блеснула в сером свете майского утра.       — К бою, господа, — негромко произнес Атос.       Звук металла о металл разнесся над спящими камнями Дешо, вспугнув птиц. Арамис двигался по идеальной дуге, стараясь выдерживать ту самую математически выверенную дистанцию, которой Рошфор мучил его на тренировках, но граф, казалось, заранее предугадывал все его движения.       — Выше кисть! — он коротко рассмеялся. — Ты чертишь круг так, словно боишься наступить на подол своей сутаны!       Арамис сделал резкий выпад, но Рошфор простым поворотом запястья увел его сталь в пустоту и шевалье едва не потерял равновесие на скользкой траве.       — Дестреза — это наука для королей и грандов! — отрезал Рошфор. — Ты пытаешься подражать испанскому величию, но выглядишь как обезьяна, надевшая корону. Тебе никогда не овладеть этим искусством так, как я!       Еще одно молниеносное движение — и сталь Арамиса со звоном прижалась к земле. По его спине пробежал холод: еще секунда, и шпага Рошфора окажется у него в горле; пытаться переиграть испанца в дестрезе — все равно что пытаться переспорить дьявола в знании Писания.       — Вы правы, граф! Испанское величие слишком утомительно!       Резко разорвав ритм, он подался вперед, двигаясь теперь быстро и непредсказуемо, и нанес серию молниеносных ударов, целясь в лицо и кисть графа. Рошфор отступил на шаг и едва успел парировать удар, прошедший в дюйме от глаза.       Арамис сделал обманное движение плечом, и, припав к земле, выбросил руку в длинном выпаде. Рошфор дернулся, уходя от удара, но сталь все же нашла цель и белый шелк на плече графа мгновенно окрасился алым.       Портос в восторге ударил себя кулаком по бедру. Брови Атоса приподнялись.       Граф перехватил шпагу почти у самого эфеса и пригнулся, как хищник перед прыжком — это была уже не дестреза. Резкий короткий выпад — Арамис едва успел отбить клинок, но Рошфор ударил его эфесом в лицо. Арамис пошатнулся, в глазах на мгновение потемнело, рот наполнил вкус крови.       — Ты умрешь здесь! — прорычал Рошфор, нанося удар за ударом. — И она никогда не узнает, где твоя могила!       Арамис прижался спиной к стволу старого каштана — он не успевал ни парировать, ни уклониться, и граф занес руку для последнего удара.       Будет ли Анна плакать о нем? Сорвется ли на этот резкий гортанный испанский, проклиная Рошфора за дуэль? Ему до дрожи в пальцах захотелось услышать ее голос и увидеть, как гневно сверкают ее глаза, даже если этот гнев обращен на него… он хотел жить, хотел еще раз почувствовать ее запах, увидеть, как утреннее солнце золотит ее волосы, и снова рискнуть всем ради одного ее взгляда…       Он резко присел, почти падая на одно колено, и сталь графа с визгом вонзилась в кору каштана над его головой. Пружиной бросившись вперед и вверх, он ударил шпагой под клинок Рошфора, пригвоздив его к тому же каштану. Рошфор захлебнулся яростным стоном и рванул свое оружие на себя, полоснув Арамиса по ребрам — если бы тот не подался вперед в секундном порыве, клинок вскрыл бы ему грудную клетку. По боку потекла теплая кровь.       Портос что-то кричал, отвечали испанцы, каркали вороны — мир превратился в карусель красок и звуков, и вдруг один звук вытеснил все остальные — со стороны монастырских ворот раздался грохот колес по булыжнику и окрик кучера. Карета влетела прямо на траву, едва не зацепив секундантов. Дверца распахнулась еще до того, как подножка коснулась земли.       — Прекратите! Я приказываю вам опустить оружие!       Анна?       Арамису сначала показалось, что сознание все-таки покинуло его, и это бред умирающего, предсмертное видение, сотканное из тумана и тоски. Это не могла быть она — в темном плаще с капюшоном, почти скрывающем лицо. Это был ангел смерти, Азраил или один из грозных херувимов, который явился забрать душу грешника, посмевшего любить королеву больше, чем Создателя.       Но вместо небесных псалмов или трубного гласа из-под капюшона вылетели слова, которые не имели ничего общего с ангельским песнопением.       — ¡Bestias! ¡Animales! ¿Qué habéis hecho? ¡Malditos sean vuestros orgullos!       Ангел смерти ругался как разгневанный мадридский кабальеро, и это было самым прекрасным, что он когда-либо слышал.       Арамис хотел преклонить колено, но сталь Рошфора в его ребрах и его собственная шпага, застрявшая в плече графа, держали их обоих в неподвижном равновесии.       — Как вы посмели! — Анна подлетела к ним, и по ее лицу было непонятно — хочет ли она спасти обоих или же собственноручно добить прямо здесь. — Как вы посмели, вы оба!       Она рванула Арамиса за плечо, заставляя его сталь с мерзким скрежетом выйти из плеча Рошфора. Граф охнул, сползая по стволу, а Арамис, лишившись опоры, едва не упал лицом в росу.       — Как вы посмели превратить владения Церкви в арену?! Вы совершили преступление, которое не прощается! — гневно отчеканила Анна уже на французском. — Вы совершили оскорбление величества! Это государственная измена!       Осевший на колени Арамис смотрел снизу вверх — в этом плаще, окутанная туманом, с разметавшимися золотыми на солнце волосами, Анна выглядела карающим божеством. Даже обвинение в измене из ее уст звучало как самая сладкая серенада, и ему было все равно, что скажут Атос и Портос, все равно, что Рошфор истекает кровью рядом — мир сузился до этой женщины, которая ругала его на двух языках сразу.       — Взять их! — приказала Анна, обернувшись к своим людям-испанцам, застывшим у кареты. — Оба арестованы моим именем!       Лицо Портоса налилось кровью и он схватился за эфес шпаги.       — Арестован?! Позвольте, сударыня, но мушкетеров короля может арестовать только их капитан или…       — Портос!       Атос, до этого момента неподвижный, мгновенно оказался рядом и железной хваткой вцепился в его запястье, не давая обнажить сталь.       — Мы повинуемся приказу ее величества, — безупречно вежливым тоном произнес граф де ла Фер, низко склоняя голову.       — Ваше величество, при всем уважении, я действовал во благо… — начал Рошфор, морщась от боли, но Анна оборвала его коротким жестом, даже не взглянув в его сторону.       Арамиса рванули вверх с колен так резко, что он на мгновение потерял сознание и пришел в себя, когда его волокли к лошадям.       Анна стояла у кареты, ветер трепал полы ее плаща, и Арамиса пронзило осознание — она спасала их. Если бы их нашел патруль, их ждала бы петля, но, арестовав их своим именем, она спрятала их под сень своего королевского достоинства и теперь их судьба зависела только от ее воли.       Впрочем, она была так разгневана, что ее волей могло быть повесить обоих прямо в тюремном дворе, но… это тоже того стоило.