10. Смерть в твоих объятиях

      Анне снился Эскориал, бесконечные каменные коридоры и запах ладана, и вдруг этот запах сменился резким ароматом мускуса и пудры. Чья-то рука настойчиво сжала ее плечо, и на мгновение она подумала, что это Рошфор, но голос, зазвучавший над ухом, был женским.       — Ваше величество… ваше величество, просыпайтесь!       Королева распахнула глаза. В комнате было темно, рассвет еще не наступил, и лишь догорающая свеча отбрасывала на стены длинные тени, озаряя испуганное лицо Марии Роган.       — Мария? — Анна приподнялась на локтях, щурясь от света. — Что случилось? Который час?       Герцогиня соскользнула с края кровати на колени и склонила голову так низко, что лоб почти коснулся края простыней.       — Ваше величество, я рискую головой, входя сюда без доклада, но я скорее приму казнь от вашей руки, чем позволю вам проснуться и узнать, что вы потеряли все.       Анна замерла.       — О чем ты?       Мария подняла голову.       — Граф де Рошфор покинул дворец пять минут назад. Часом ранее из казарм уехал шевалье д’Эрбле… У них дуэль на рассвете у монастыря Дешо.       Дуэль?..       Анна похолодела — как дуэль? Какого черта… неужели Рошфор видел их с Арамисом? Он же везде тенью следовал за ней, он мог быть там и она бы его не заметила, она не заметила бы его, даже если бы была настороже, а она тогда обо всем забыла… и теперь Рошфор вызвал Арамиса, или шевалье вызвал его — черт их разберет, да и неважно, кто кого, важно, что дуэль состоится, что все слышала Мария Роган, и…       Если Рошфор убьет мушкетера, де Люинь заявит, что испанский цепной пес королевы, как того называли, убил француза и получит повод выслать всю ее свиту, включая графа, и она останется одна. Если Арамис убьет Рошфора… кто знает, на что он способен… она потеряет своего единственного защитника и верного стража, и шевалье тоже отправится на эшафот за нарушение эдикта.       И наконец, Мария.       — Что вы знаете? — Анна схватила ее за плечи. — Что вы слышали? Если хоть одно слово о причинах этой дуэли выйдет за пределы этой комнаты, клянусь Богом, я уничтожу вас раньше, чем де Люинь успеет улыбнуться!       — Вы думаете, я ищу выгоды? — голос Марии сорвался на страстный шепот. — Вы думаете, я дорожу благосклонностью де Люиня? Да я ненавижу его! Я люблю Шевреза!       Вот как, тайна за тайну? Анна взглянула на Марию внимательнее — бледная и испуганная, она совсем не была похожа на себя, и она знала, что рискует головой, принося королеве такие вести. Одно слово Анны, и Марию сошлют в дальнее поместье, а ее любовника может ждать Бастилия за оскорбление чести семьи первого министра.       Мария могла врать, все это могло быть искусно выстроенным спектаклем… но если это правда, Анна рисковала всем.       Увидев ее взгляд, герцогиня судорожно запустила руку в глубокий карман своего капота и на шелковое одеяло упал смятый клочок бумаги. На потеке алого воска отчетливо выделялся оттиск герцогского герба дома Лорренов — эту печать Анна видела на официальных поздравлениях к своей свадьбе, и ее трудно было спутать с чем-то иным.

«Жизнь моя, если Люинь заставит тебя страдать еще хоть день, я прирежу его прямо на ступенях Лувра, чего бы мне это ни стоило.»

      Вслед за этим Мария разжала кулак, и на ее ладони блеснула тяжелая золотая запонка с гербом дома д’Эрбле.       — Я нашла это в коридоре после их короткой стычки, — быстро заговорила герцогиня. — Рошфор сорвал ее вместе с куском кружева, когда они схватились.       Да как они могли?.. Они оба? Ладно Арамис, но неужели Рошфор не понимает, чем это чревато? Неужели ему важнее это, чем ее жизнь? Жизнь их обоих! Он так легко ставит все на карту просто потому, что ревнует?       — ¡Que ambos sean malditos! ¡Locos endemoniados! — выплюнула Анна. — ¡Malditos orgullosos! ¡Los odio a los dos! Неужели во всей Франции не осталось ни капли разума? Если у Дешо прольется кровь, мне не отмыться от этого до конца своих дней!       Нет, нельзя терять голову, нужно думать… думать… Луи сейчас обязан ей свободой от Кончини. Если дуэль станет публичной, это покажет, что после смерти маршала в Лувре воцарился хаос, а он не хочет выглядеть слабым королем, который не может унять двух своих подданных. Сказать, что они дрались из-за королевы — нельзя… но они и так не ладили. Арамис обучался у Рошфора, но все знают, что они терпеть друг друга не могут… к тому же, Рошфор — испанский подданный, а Арамис — француз. Пусть причиной будет спор о том, чья гвардия лучше послужила при устранении маршала, драка за право называться первым мечом короля.       Она не будет просить, она будет требовать, и она должна успеть первой. И никакого милосердия ни к одному из этих безумцев! Арамис нажал на курок на мосту и он — живое доказательство того, что Луи взял власть силой. Если отдать его под суд де Люиня, тот вытянет из него все. Он слишком опасен для Бастилии, так что… монастырь Сен-Жермен-де-Пре. За то, что он, будучи человеком почти духовного звания, запятнал себя дуэлью у монастырских стен. Пусть Люинь попробует забрать его у аббата! В келье под надзором ее исповедников он будет молчать, а молитвы и пост остудят его пыл лучше, чем кандалы. Рошфор же… если не наказать его сурово, Луи решит, что Анна покрывает своих, так что… Венсенский замок. Это достаточно строго, чтобы удовлетворить французов, там он будет числиться государственным преступником, нарушившим эдикт, но останется ее подданным.       Потом Анна войдет к Луи с обвинением, что его люди делят славу убийства Кончини прямо под его окнами, и скажет ему, что уже отдала приказы об аресте. Так она избавит его от необходимости наказывать их, он почувствует облегчение, что эта грязь не коснется его рук, и снова поймет, что королева охраняет его покой.       Но сначала их надо остановить, пока они не убили друг друга.       — Мария! — Анна цепко схватила герцогиню за запястье. — Слушайте меня внимательно! Немедленно велите заложить карету — самую простую, без гербов, из тех, что используют для закупки провизии. Скажите конюхам, что вы едете к больной родственнице. Если кто-то из людей де Люиня спросит — лгите!       Мария быстро кивнула.       — И найдите два самых простых дорожных плаща с глубокими капюшонами! Мы должны выглядеть как обычные горожанки или монахини, и спрячьте мои волосы так, чтобы ни одна золотая прядь не блеснула!       Кивнув еще раз, Мария выбежала из покоев Анны. Королева вскочила с постели, в ярости швырнув запонку Арамиса на пол.       Это же она виновата! Зачем, ну зачем она поцеловала этого мушкетера? Зачем вообще пыталась играть в Прекрасную Даму? У нее же и так все хорошо с Рошфором, она должна быть счастлива, что в браке с королем у нее есть такой человек, который предан ей, с которым ей хорошо, который… любит ее! Теперь он может от нее отвернуться, а она должна будет его отдалить хотя бы на время, и что потом? Она останется совсем одна! Она же всецело на него полагалась! Он принадлежал ей с Мадрида, и она разрушила все это… ради чего? Ради чертовых стихов безумного шевалье, который увидел в ней идеал?       Нет. Хватит. Никаких больше игр. Никаких больше мушкетеров. Она приедет к Рошфору в Венсен после всего. Тайком. Без свиты. Позволит ему высказать все негодование, примет его гнев, а потом… напомнит ему о Мадриде. Он не сможет устоять, он простит ее, потому что без нее его жизнь не имеет смысла. И тот поцелуй… просто поцелуй. Она же не говорила Арамису ни единого нежного слова, наоборот, если Рошфор все слышал — она ругалась, проклинала, угрожала ему казнью, а поцелуй… она просто вышла из себя. Он же вел себя так… влюбленно, черт его побери! Статуя бы не устояла!       И все же… целовать Арамиса было приятно. В этом было столько отчаянного преклонения, столько нежности, смешанной с безумством, что на мгновение Анна почувствовала той самой Прекрасной Дамой. Его губы были мягкими, пахнущими вином и весной, и он замирал, боясь шевельнуться, словно она была сделана из тончайшего севрского фарфора…       — Ваше величество! — резкий голос Марии Роган ворвался в мысли холодным сквозняком. — Карета у малого выхода. Плащи здесь. Нам нужно спешить!       — Идемте, — коротко бросила Анна, накидывая на плечи шерстяную ткань.       Все. Хватит. Больше она даже не посмотрит на этого шевалье.

***

      Когда Арамис пришел в себя, мир вокруг качался. Голова кружилась, и каждый шаг коня, к седлу которого его привязали, отдавался невыносимой резью в боку. Руки были стянуты за спиной так туго, что пальцы онемели.       Наверное, его везут в Бастилию или в Шатле — воображение тут же нарисовало сырые застенки, раскаленное железо и «испанский сапог»… и пусть пытают, пусть Люинь лично ломает ему кости, никто не вырвет из него ни слова, он умрет с ее именем на губах… Арамис почти желал этой жертвы. Ему казалось правильным, что за тот миг божественного блаженства в библиотеке он должен заплатить вечностью в аду, и когда кавалькада свернула к воротам аббатства Сен-Жермен-де-Пре, он испытал странный укол разочарования.       Испанцы Анны бесцеремонно сбросили его с лошади прямо в пыль монастырского двора.       — Его величество король Луи и ее величество королева передают этого грешника на попечение святой обители, — отчеканил офицер. — Шевалье д’Эрбле нарушил эдикт и запятнал себя кровью у стен монастыря. Пусть пост и тишина научат его повиновению.       Подошедшие монахи подхватили Арамиса под руки — их хватка была не менее крепкой, чем у гвардейцев.       Занавеска застывшей у ворот кареты дрогнула, тонкие пальцы в темной перчатке чуть отодвинули край, и в узком проеме показалось лицо Анны — она смотрела на него и взгляд ее был нечитаем. Арамис шевельнул губами, беззвучно произнося ее имя.       Королева резко отвернулась и занавеска упала.

***

      Арамиса приволокли в отдаленное крыло аббатства, отведенное для кающихся и тех, кто ждал церковного суда, и буквально втолкнули внутрь. В келье была лишь узкая каменная лежанка, покрытая тонким слоем соломы и грубой дерюгой. В нише — деревянное распятие, под ним — замусоленная Псалтырь. Единственным окном была узкая щель-бойница высоко под потолком, через которую едва пробивался серый свет.       Один из монахов поставил на пол миску с водой и кусок черствого хлеба.       — Настоятель придет к тебе после вечерни, а пока — молись.       Дверь захлопнулась и Арамис остался один в тишине, нарушаемой капаньем воды где-то в глубине коридора. Боль в ране вспыхнула с новой силой, и по боку снова потекло что-то теплое.       Он уткнулся лбом в холодную стену. В ушах звенело, перед глазами плыли багровые пятна, и никто не собирался ему помогать — в глазах братьев-бенедиктинцев он был клириком, носившим сутану лишь как удобный маскарадный костюм, а по монастырскому уставу, плоть, предавшая дух, должна была быть усмирена. Анна Австрийская передала его аббату как грешника на попечение, и пока он официально не считался раненым, а числился кающимся под надзором, любая помощь со стороны братьев могла быть расценена еще и как сочувствие государственному преступнику.       Арамис нащупал край разорванной рубашки и попытался прижать к ране, но пальцы не слушались, скользя по липкой коже.       Стоило ли оно того? Этот холод, эта липкая кровь, одиночество в каменном мешке и позор изгнания?       Он вспомнил ее яростный град испанских проклятий, как она трясла его за воротник, требуя ответа, почему он не боится смерти, как закрыла лицо руками, осев в кресло, как утирала слезы ладонью… и наконец поцелуй — Арамис все еще чувствовал его на своих разбитых губах.       Да, тысячу раз да, это того стоило. Если бы за любовь королевы не полагалась смерть или подземелье, об этой любви не писали бы сонеты, а так…       «…и смерть в твоих объятиях, Кассандра».

***

      За спиной Рошфора захлопнулись ворота Венсенского замка. Офицер гвардии, выделенный Анной, шел на шаг позади, выказывая к графу подчеркнутое уважение. Его провели в северную башню, в комнату, которую трудно было назвать камерой — на столе стоял графин с вином, в камине уже было сложено дерево, и к нему почти сразу вошел тюремный лекарь, явно получивший инструкции еще до прибытия узника. Он промыл рану графа крепким вином и наложил тугую повязку из чистого полотна, констатировав, что повреждение не серьезное — кость осталась цела, остальное заживет, если не бросаться на шпаги в ближайшую неделю.       Анна спасла его. Анна не забилась в истерике и не отреклась от него, испугавшись гнева короля — наоборот, его гордая инфанта разыграла партию как по нотам и спрятала его от Луи в безопасное место. Венсен — это не Бастилия. Здесь его не будут пытать люди Люиня, здесь он просто будет ждать ее. Она спасла его, хотя он подставил ее этой дуэлью, и Рошфору испытывал нечто похожее на стыд перед ней — он же был ее щитом, он предвидел угрозы и устранял врагов еще до того, как они приблизятся к ней, а что он сделал сегодня? Он вытащил ее на свет, он заставил королеву Франции метаться по ночным дорогам, рискуя репутацией и жизнью, он повел себя как ревнивый мальчишка, позволив эмоциям взять верх над рассудком. Если бы Люинь оказался чуть быстрее или если бы король проснулся раньше, Анна могла бы лишиться всего, и виной тому была бы его несдержанность — его, самого верного ее слуги! Если бы она приказала его казнить, это было бы справедливо, но она проявила милосердие… Он обязательно искупит эту вину. Он вернется к ней и уничтожит любого, кто посмеет использовать эту дуэль против нее.       Нет, он уже сейчас сделает все возможное. В Венсене у него не отобрали ни бумагу, ни перья, и, усевшись за стол, Рошфор обмакнул перо в чернильницу, принимаясь писать. Что Анна наплела Луи, он не знал — возможно, что граф защищал ее доброе имя, или что они просто подрались из-за места в кавалькаде. В любом случае, лучше было не подтверждать ее версию, так как это выглядело бы подозрительно слаженно.       Первое письмо было адресовано человеку в полицейском президиуме — одному из тех, кто кормился с руки графа.

«Вчерашняя стычка у монастыря Дешо — лишь пьяная ссора двух задир из-за карточного долга. Никаких имен, кроме мелких дворян из провинции. Если кто-то в кабаках начнет поминать шевалье д’Эрбле или, упаси бог, графа де Рошфора — этот кто-то должен замолчать навсегда прежде, чем наступит утро. Город должен забыть об этом происшествии к моменту открытия рынков».

      Второе письмо ушло к его мясникам, которые не задавали вопросов — у монастыря могли быть случайные прохожие или любопытные монахи.

«Немедленно найдите госпожу Роган и передайте ей, что если она не хочет, чтобы ее участие в ночном побеге королевы стало известно де Люиню, пусть немедленно использует свое влияние в канцелярии и оформит перевод трех гвардейцев из личной свиты ее величества, которые сопровождали ее к монастырю Дешо, в гарнизон на границе с Пикардией. Платите им вдвое за молчание из моих сумм, но бумаги должны быть за подписью Марии Роган. Также пусть герцогиня навестит настоятеля и пообещает ему за молчание его и его людей новые колокола от имени королевы или напомнит о грехах его юности. Город должен забыть о Дешо прежде, чем проснется первый лавочник».

      Третье предназначалось доверенному шпиону в Лувре.

«Если люди Люиня будут задавать вопросы — подтверждай версию ее величества, какой бы она ни была, но добавь от себя, что граф был пьян».

      Письма одно за другим вылетали из-под пера.

«Пустите по Лувру шепот, что граф де Рошфор впал в немилость из-за своей дерзости на последней охоте — позволил себе критиковать королевских псов или оспорил право его величества на решающий удар по зверю, а король не потерпел подобного панибратства и лично указал графу на ворота Венсена, дабы тот научился почтению».

«Пустите слух в «Зеленом плюмаже», что шевалье д’Эрбле прилюдно назвал Рошфора "испанским выскочкой", а граф в ответ высмеял его за неумение держаться в седле».

«Заплатите двум-трем сплетницам в Тюильри, чтобы шептались, будто дуэль была из-за прачки с Медвежьей улицы, которую не поделили граф и мушкетер. Пусть говорят, что они столкнулись у дверей таверны, и шевалье был настолько пьян, что принял мою вежливость за оскорбление своей дамы».

      Плечо саднило, но он чувствовал мрачное удовлетворение — Люинь будет искать политику, а найдет историю о картах, женщинах и вине, и пока будет распутывать этот клубок вранья, Рошфор уже будет на свободе.       Единственное, что царапало изнутри противной досадой — он понятия не имел, что Анна сделала с шевалье. В Бастилию или в Шатле его точно не отправили — там под пытками из него вытряхнули бы все до последнего сонета, и инфанта не могла так рисковать (что она могла пожалеть мушкетера, Рошфор предпочел не думать). Тогда где он мог быть? Если Анна спрятала его недостаточно надежно или если его найдут люди Люиня, под угрозой окажется все… а если он еще и в каком-то удобном месте вроде тихого монастыря? Сама мысль о том, что этот человек жив и находится где-то, вызывала злость, хотя и убивать его было нельзя — ослепленный яростью, Рошфор не подумал, что они подданные разных стран.       Впрочем… не обязательно убивать его сталью под ребро на глазах у королевы. Это может быть яд или случайный пожар, или что-то еще, что угодно, что будет выглядеть как болезнь или несчастный случай. Кого волнует судьба вчерашнего гвардейца не из знатных дворян?       Почему Рошфор сразу об этом не подумал?..       Снова взяв перо, он добавил в одну из записок для своих людей приписку, зашифрованную старым мадридским кодом:

«Узнайте список всех бенедиктинских и иезуитских обителей, получивших особых постояльцев за последние сутки. Проверьте записи аптекарей о закупках мазей от колотых ран. Действуйте тихо, наблюдайте и ждите моего приказа».

***

      Анна откинулась спиной на сиденье кареты и закрыла глаза. Все было… почти улажено. Арамис в аббатстве, Рошфор в Венсене, оба живы — ранены, но не смертельно.       Она ненавидела их так, что если бы могла — убила бы обоих собственными руками. Они рисковали и ее жизнью тоже, и своими, и стоило Анне закрыть глаза — она видела кровь на траве и на белой рубашке, сама не понимая, чьей.       — Ваше величество, — шепнула Мария.       Успевшая забыть о ее присутствии Анна посмотрела на герцогиню. Мария положила ей на колени папку с бумагами.       — Что это? — вскинула бровь королева.       — Ваша свобода.       Анна нахмурилась.       — Ваша и моя, — герцогиня начала выкладывать листы один за другим. Взяв их, Анна просмотрела — и ее прошиб холодный пот.       Это же было… это правда была ее свобода от тирании Люиня. Списки назначений, счета… письма…       — Но вы же его жена, — прошептала королева.       — Жена! — презрительно фыркнула Мария. — Его кровь холодна, как камни Венсена! За все время нашего брака он ни разу не коснулся меня как муж! Он держит меня при себе только чтобы пускать пыль в глаза двору и Луи!       — Другими словами, — сощурилась Анна, — вы хотите аннулировать брак с ним.       — Это единственный путь, который оставит меня чистой перед Богом и законом, — Мария подалась вперед, почти касаясь колен королевы. — Люинь строит из себя отца нации, наставника короля, крепкую опору трона… А на деле он — лишь трухлявое дерево, которое не может дать плода, и когда Луи узнает об этом, величие его фаворита рассыплется в прах. Скажите королю, что я готова подтвердить каждое слово перед любым судом прелатов.       Анна оценила ход — Мария не играла в преданность, Мария хотела убрать ненавистного мужа ее руками, и поэтому королева начинала проникаться к ней зачатками доверия. В конце концов, то, что вручила ей герцогиня, было истинной победой.       — Хорошо, — медленно произнесла Анна. — Я принимаю ваше условие. Вы хотите избавиться от его имени — и вы от него избавитесь, но помните, что я не прощаю тех, кто играет со мной в кошки-мышки.       Мария склонилась в почтительном реверансе прямо в тесной карете, так, что ее колено коснулось узкого прохода между сиденьями, а голова склонилась так низко, что Анна видела лишь жемчуг, вплетенный в ее прическу.       — Ваше величество, вы — единственный человек, способный разорвать мои цепи, и если я предам вас, я предам саму себя, — взяв руку королевы, она прижала ее кисть к губам. — Моя преданность вам теперь — единственное спасение.       Анна окончательно убедилась в том, что Мария Роган ей нравится.

***

      Не дожидаясь, пока дежурный офицер выкрикнет ее имя, Анна распахнула двери малого кабинета. Луи сидел в кресле. Склонившись над ним, Люинь что-то вкрадчиво нашептывал, водя пальцем по карте Ла-Рошели.       — …ваше величество, промедление в вопросе гугенотов будет стоить нам южных провинций. Если мы не введем дополнительные налоги на содержание флота уже в этом месяце, ваши верные католики решат, что корона слаба…       Король собирался что-то ответить, но звук открывшейся двери заставил обоих обернуться и Люинь выпрямился, мгновенно надевая маску безупречной вежливости.       Анна даже не удостоила его взглядом.       — Сир, простите мою дерзость! — начала она, подходя к столу. — Я только что совершила то, что, возможно, вы сочтете превышением власти, но я не могла иначе, когда речь шла о вашем покое. Я приказала своим испанцам арестовать графа де Рошфора и мушкетера д’Эрбле. Они скрестили шпаги у монастыря Дешо.       — Шпаги? — встрепенулся король, и по его удивленному виду Анна с удовлетворением заключила, что ни Луи, ни, очевидно, Люинь, пока ничего не знают.       Отлично.       — Они дрались за право называться вашим первым мечом! — продолжила Анна. — Шевалье д’Эрбле, опьяненный победой над Кончини, утверждал, что французская гвардия — единственная опора трона, а Рошфор доказывал, что только его люди и мой дом по-настоящему верны вашему величеству.       — Если об этом узнает город, все решат, что после смерти Кончини я не в силах унять собственных подданных, — занервничал Луи.       — Именно поэтому я взяла на себя смелость действовать немедленно. Я официально арестовала обоих. Рошфор — в Венсене, мушкетер — в Сен-Жермене. Официально они наказаны за излишнее рвение и нарушение покоя.       Король посмотрел на нее с искренней благодарностью. Люинь — с подозрением, но, пока он не успел ничего сказать, Анна обошла стол, встала чуть позади короля и положила руку на спинку его кресла.       — Сир, как вы думаете, почему ваши люди рвут друг другу глотки, как бездомные псы?       На стол перед Луи легла папка Марии.       — Потому что они чувствуют, — продолжила Анна, — что трон пустует, хотя вы на нем сидите. Пока мушкетеры дерутся за вас, господин де Люинь строит собственное королевство.       — Ваше величество! — голос Люиня дрогнул от негодования. — Это неслыханная клевета! Моя верность вам доказана кровью…       — Доказана кровью или оплачена золотом? — Анна вновь даже не посмотрела на него, продолжая обращаться к королю. — Не утруждайте себя ложью. Сир, откройте папку. На третьей странице — список назначений в личную гвардию Лувра. Все до одного — родственники или ставленники господина де Люиня.       Люинь открыл рот, чтобы возразить, но не успел.       — А на обороте — счета из вашей казны, — продолжила королева. — Пока вы экономите на жалованье солдатам, чтобы восстановить величие Франции, ваш друг тратит суммы, равные годовому бюджету полка, на отделку своего нового поместья и охотничьих псов для своих братьев.       — Сир! — посеревший Люинь рванулся вперед. — Это заговор! Вами манипулируют, ее величество лишь передает слова тех, кто хочет нас поссорить! Я лишь хотел окружить вас самыми надежными людьми в это смутное время, а счета…       — Замолчите! — рявкнул Луи, глядя не на него, а на счета. Перевернув страницу, он добрался до личных писем. Стоя сзади, Анна не видела его лицо, но видела, как дрожат руки.       — Вы говорили мне, что герцог де Гиз отказался от аудиенции из-за болезни, — произнес король мертвенно-спокойным тоном. — А здесь вы пишете брату, что сами велели страже не пускать его, чтобы он не мутил мой разум… Вы не защищали меня. Вы строили вокруг меня тюрьму.       — Сир, это было ради вашего блага! — почти взвизгнул Люинь. — Гиз опасен! Он сеет смуту! Я оберегал вас как отец!       — Как вы оберегали Марию Роган? — усмехнулась Анна.       Король вскинул голову, встретившись с глазами жены.       — Мария была у меня этой ночью. Она в отчаянии призналась, что этот брак — фикция.       Люинь попятился.       — Мария клянется перед Богом и готова подтвердить перед судом, что господин де Люинь скрыл от вас свою немощь, — отчеканила Анна. — Он пустоцвет.       В кабинете повисла мертвая тишина.       — Сир… она лжет… — прохрипел Люинь, падая на колени. — Мария… она вступила в сговор…       — Довольно! — Луи рывком поднялся из-за стола. — Вы воровали мое золото и моих друзей, и вы смеялись надо мной, давая ложные клятвы у алтаря! Убирайтесь в свои покои, пока я не решу, в какую глушь вы отправитесь доживать свои дни!       Мысленно Анна вознесла быструю благодарственную молитву Мадонне.       Люинь, пошатываясь, побрел к выходу под конвоем гвардейцев.       Луи отвернулся к окну, судорожно сжимая подоконник. Анне стало его очень жаль — в который раз он остался один. Сначала он потерял отца, потом мать… хотя настоящей матерью Мария Медичи ему и не была… теперь узнал, что тот, кого он считал вторым отцом, предавал его и использовал. Ему не повезло так, как Анне, у него не было таких любящих братьев и сестер, у него не было такого преданного человека, как Рошфор, у него не было никого, кто любил бы его просто за то, что он есть, а не за то, что он — король Франции.       — Сир… — мягко произнесла она, останавливаясь в шаге от него. — Луи.       — Вы видели это, мадам? — Луи обернулся к ней. — Вы видели, как он ползал на коленях? Я доверял ему больше, чем себе! Теперь весь Париж будет смеяться надо мной! Они скажут, что король — ребенок, которого годами водил за нос старый фигляр!       — Нет, — Анна накрыла его ладонь своей. — Париж скажет, что у Франции наконец-то появился король… и вы больше не один. У вас есть я. У вас есть Рошфор — он предан вам до безумия и рискнул жизнью сегодня ночью, чтобы защитить вашу честь… У вас есть верные мушкетеры… Позвольте мне помочь вам.       Луи смотрел на нее так, словно видел впервые.       — Зачем вам это? Зачем вам входить сюда, рисковать и пачкать руки в этих интригах… что вы хотите получить взамен? Мою подпись под новым договором с Мадридом? Главенство в совете?       — Мне нужно… — Анна замялась, подбирая слова, — мне нужно знать, что в Лувре есть хотя бы один человек, который не предаст меня. И я хочу, чтобы мы были заодно, потому что нам обоим больше не на кого опереться.       Луи долго молчал, всматриваясь в ее лицо, словно пытаясь найти там тень корысти, и пару мгновений Анна нервничала от этого пристального взгляда, но потом поняла — он просто ею любуется.       — Вы… вы очень храбрая, Анна, — наконец проговорил он, осторожно сжимая ее ладонь в ответ. — И вы правы… Значит, я могу доверять вам… и им? Рошфор предан вам, но вы говорите, что он рискнул жизнью ради моей чести?       Анна кивнула, не отпуская его руки.       — Да. Он понимает, что вы — моя единственная защита.       — А этот мушкетер… д’Эрбле… вы говорите, он вступился за престиж французской гвардии?       Анна снова кивнула. Король нервно усмехнулся.       — Выходит, пока мой лучший друг воровал мои письма, эти два безумца резали друг друга, споря, кто из них готов умереть за меня первым? Это глупо, но… но это лучше, чем ложь. Скажите, Анна… они сильно ранены?       — К счастью, Бог хранит тех, кто хранит короля, — мягко ответила она, сильнее сжимая его пальцы. — Раны болезненные, но не смертельные. Больше всего пострадало их самолюбие.       Во всяком случае, Анна на это надеялась. Арамис выглядел ужасно; она спросила у своих гвардейцев, выживет ли он (все же его смерть от руки Рошфора превратилась бы в политический скандал и она старалась убеждать себя, что волнуется только об этом), и они ответили, что, судя по всему, если не начнется горячка, он будет жить.       — Я хочу, чтобы они поправились, — твердо добавил Луи. — Но не вздумайте выпускать их слишком рано, и передайте Рошфору, что я ценю его верность, но если он снова решит поучать моих мушкетеров сталью, я прикажу его высечь.       — Я передам ему каждое ваше слово, сир, — Анна склонила голову.       Король прижал к губам тыльную сторону ее ладони.       — Завтра мы созовем Совет и вы будете сидеть по правую руку от меня.       Анна изумленно расширила глаза.       — Сир… это место традиционно принадлежит первому министру или…       — Это место принадлежит тому, кому принадлежит доверие короля, — перебил ее Луи. — Я хочу, чтобы они знали, что отныне каждое их решение будет проходить через ваш суд так же, как и через мой. Вы видели правду там, где я был слеп, и теперь мы будем смотреть на Францию вместе.       Вместе… внутри Анны что-то затрепетало. У нее будет настоящая власть? Король доверяет ей…       …он доверяет ей, а она делит постель с Рошфором и целует Арамиса… с другой стороны, Анна не знала, как проводит ночи Луи — один или нет, но он был мужчиной и ему было можно.       О Рошфоре все равно никто никогда не узнает, а Арамис… ему не стоило оставаться в Париже. Не после всего случившегося. Пока он был арестован именем королевы, она имела полное право распоряжаться его судьбой, и… она могла просто приказать перевести его по службе, например, на границу с Наваррой. Никаких объяснений, никаких прощаний, ничего; это жестоко, но иначе было нельзя.       — Благодарю вас, Луи, — тихо сказала Анна. — Клянусь, я оправдаю ваши надежды.