11. Безумные сны в Духов день

      Над Парижем стоял гулкий звон колоколов всех сорока приходов, перекрываемый басовитым рокотом Нотр-Дама. Утреннее солнце слепило, отражаясь в до блеска начищенных кирасах гвардейцев, выстроившихся живым коридором от ворот до самой королевской часовни. Фасады дворца украсили алыми полотнищами с золотыми лилиями, высаженные в кадках померанцы наполняли внутренние дворы дурманящим ароматом, по галереям медленно текла процессия кавалеров Ордена Святого Духа.       Анна в который раз осталась разочарована Францией — в Испании Духов день отмечали гораздо роскошнее. Там весь двор облачался не в синие и золотые тона, а в красный цвет Христовой крови и пламени, Эскориал утопал в алом бархате, через купола церквей прихожан осыпали настоящим дождем из лепестков красных роз, повсюду звучали пороховые вспышки, петарды и громкое пение, на площадях ставили пьесы, где Святой Дух, Вера и Грех становились живыми… а здесь все было холодно, чопорно и будто не по-настоящему. Вместо неистового экстаза, от которого содрогались своды соборов в Мадриде, гранды падали ниц, а народ кричал от восторга — шуршание накрахмаленных брыжжей и сухой шепот молитв, голуби, выпущенные под купол, испуганно бьющиеся в облаках ладана, и Луи, такой бледный, словно сам стал бесплотным духом.       Впрочем, народ праздновал и здесь — на Гревской площади и у рынков улицы заполняли толпы, лилось вино, а на перекрестках ставили майские деревья, украшенные лентами, вокруг которых пары кружились под свист дудок и грохот барабанов. К вечеру, когда жара спала и небо над Сеной окрасилось в тревожный багрянец, начали зажигаться огни, на бастионах загрохотали салюты и Лувр засиял тысячами свечей.       Луи ушел к себе сразу после вечернего приема — у него разболелась голова, и до утра король вряд ли проснулся бы. Проводив его к дверям опочивальни и обменявшись пожеланиями спокойной ночи, Анна тут же поспешила в свою гардеробную, где ее уже ждала Мария.       — Быстрее, ваше величество, — шептала герцогиня, затягивая на королеве шнуровку простого серого платья. — Карета ждет у малых ворот. Я сказала караульным, что еду в Сен-Жермен молиться о здравии короля, и что со мной моя камеристка, давшая обет молчания.       Вместе они проскользнули по потайной лестнице мимо дремлющего пажа и гвардейцев. Город гудел, пороховой дым салютов смешивался с речным туманом, за стенами Лувра, спал ее муж, считавший ее своим ангелом-хранителем, она правила Францией по правую руку от короля, но ехала к человеку, который посмел устроить резню из-за того, что она поцеловала другого… это пугало и пьянило, но больше страха Анна чувствовала азарт.

***

      Рошфор стоял у окна, вглядываясь в чернильную тьму Венсенского леса, и даже не шелохнулся, когда лязгнул замок в двери. Анна застыла на пороге, осматривая его.       Тонкий батист рубашки, натянутый на плечах, был почти прозрачным, свет одинокой свечи золотил край темных волос, выбившихся из хвоста, на плече белела повязка. Анна знала каждый дюйм его тела, и, глядя со стороны, чувствовала странную собственническую гордость — даже находясь под арестом, этот человек принадлежал ей. Не короне, не Испании, а лично ей, и ей вдруг захотелось подойти со спины и прижаться щекой к его лопатке, но она осталась на месте.       — Уходите, — не оборачиваясь, бросил Рошфор. — Я сказал офицеру, что не нуждаюсь в услугах лекаря этой ночью. Оставьте вино и проваливайте.       Анна невольно улыбнулась.       — Я рада, что вам стало лучше.       Услышав ее голос, он дернулся так, будто это был выстрел, но обернулся медленно, как через силу.       — Анхель…       Анна ждала гнева или обиды, но он смотрел скорее неверяще, восхищенно, и… со стыдом.       — Ваше величество… Зачем вы пришли? Зачем подставлять себя под удар во второй раз за неделю… ради меня?       Боже, это она была виновата, она ждала ревности, скрытого гнева — ибо он не посмел бы на нее кричать или как-то иначе выражать злость явно, но он даже не сердился. Он раскаивался. Насколько же сильно он ее любит, если после всего — раскаивался?       — Шарль, — вырвалось у нее. — Вы невозможны. Вы действительно думали, что я просто оставлю вас здесь?       За один шаг Рошфор приблизился к ней — поцеловать или просто коснуться. Анна сама метнулась к нему, обнимая так, что граф покачнулся.       — ¡Dios, no vuelvas a hacerme esto nunca más! — потребовала она, цепляясь пальцами за его рубашку. — ¡Maldito seas, Rochefort! Не смей больше так рисковать собой! Ты хоть понимаешь, что я чувствовала? Если бы ты погиб, от меня бы ничего не осталось! Eres lo único que me pertenece de verdad! Ненавижу тебя за это!       Граф прижал ее к себе так крепко, будто хотел спрятать внутри, и зашептал в выбившиеся из-под чепца волосы:       — Mi Reina… Mi vida… ¿Me odias? ¡Bien! ¡Odiame! Но не требуй, чтобы я сохранял разум, когда вижу тебя с другими! Не заставляй меня делить тебя! ¡Maldita sea! Когда этот дьявол коснулся тебя, он коснулся моей души!       Анну окатило волной жгучего стыда — все же она заигралась во власть, не подумав, чего это может стоить, и вот какой была цена… Ей каким-то чудом повезло выйти из этого еще и победительницей, но если бы не Мария Роган… а если бы один из дуэлянтов убил другого, не спасла бы ни Мария, ни доказательства измены Люиня.       — Perdóname, — прошептала королева. — Прости меня. Я…       — Хватит, — перебил ее Рошфор. — Вы королева. Вы просто… брали то, что принадлежало вам в тот миг. Это я виноват, что оставил вас одну. Это я позволил этому рифмоплету морочить вам голову, и этого больше не повторится. Считайте, что этого просто не было. Больше никто не посмеет довести вас до слез, Анхель.       От этого обещания Анне по-настоящему захотелось плакать — он ее даже не обвинял. Даже не упрекнул. Наоборот, он винил себя, а она о нем тогда и не думала, она ни о ком и ни о чем не думала…       — Te amo, — вырвалось у нее. — Maldita sea, te amo…       Лицо Рошфора исказилось, как от боли. Анна почувствовала, что он дрожит, и это снова отозвалось внутри вспышкой страха и торжества.       — Молчи, — взмолился он. — Не говори этого здесь.       — Скажу, где посчитаю нужным! — отрезала она.       Граф коротко рассмеялся.       — Вы всегда делали только то, что считали нужным… — он склонился к ней так, что их кончики носов соприкоснулись. — Говорите… но знайте — произнеся это здесь, в этой дыре, вы окончательно превратили меня в своего пса. Вы подтвердили мое право убивать за вас. Вы сами поставили клеймо на мою душу.       — У тебя всегда было это право и это клеймо, — Анна осторожно коснулась кончиками пальцев повязки на его плече. — Оно в твоей крови. Ты же всегда был моим… ты готов уничтожить весь мир ради моей улыбки… ты берешь на себя мои грехи, даже не спрашивая разрешения… Cuánto te amo por esto…       Окончание фразы утонуло в его губах — Рошфор притянул ее к себе, запустив пальцы в волосы, накрыл приоткрытый рот поцелуем, и Анна ответила так же жадно, закрывая глаза. Он целовал, стирая с ее губ чужие прикосновения, и ей правда хотелось, чтобы это стерлось, исчезло и растаяло, как сон в весеннюю ночь — те строки Ронсара в библиотеке. Этого не было. Был только Рошфор.       Разомкнув поцелуй, он прижался лбом к ее лбу.       — Te amo más que a mi propia alma… У меня уже нет души, Анхель, она у тебя. Я жажду твоих грехов, я люблю и твою чистоту, и твою жестокость, каждую твою слезу и каждый твой каприз…       Анна крепче сжала в пальцах воротник его рубашки. Сорвать бы прямо сейчас… но нельзя, не здесь, не сегодня, она не может быть в Венсене долго.       — Иди, — Рошфор будто прочитал ее мысли. — Идите, моя королева.       Анна заставила себя шагнуть назад.       — Уже этим утром тебя освободят. На рассвете сюда прибудет офицер с личным приказом короля.       Рошфор с изумлением поднял брови.       — Люинь пал, — добавила она, не скрывая торжествующей улыбки. — Луи уничтожен его предательством и теперь ищет опору. Я убедила его, что ваша дуэль с шевалье была спором о том, кто из вас вернее служит его величеству.       — Пал? — переспросил он. — Так быстро?..       Анна улыбнулась еще шире.       — Я забыла сказать еще одно — спасибо тебе. Все эти слухи о прачках и о твоем пьянстве, — она тихо хихикнула, покачав головой. — Это потрясающе.       — Мои слухи — это просто пыль в глаза лакеям, — Рошфор смотрел на нее так, будто у него на глазах у нее за спиной распахнулись крылья. — Но вы… Вы за три дня сделали то, на что у принцев крови уходили годы.       Анна гордо вскинула голову.       — Сделала! И теперь я в королевском совете по правую руку от Луи… понимаешь?       — Боже, Анхель…       Не сводя с нее глаз, Рошфор опустился на одно колено.       — Я всегда знал, что в вас течет кровь императоров… но даже в самых смелых мечтах не смел надеяться, что вы возьмете Лувр так скоро.       Анна склонилась к нему, обхватила ладонями лицо и оставила на губах еще один быстрый поцелуй.       — Как только тебя освободят, приезжай к монастырю кармелиток на улице Сен-Жак. Там есть неприметная калитка в глубине сада, и мой человек проведет тебя через старый монастырский ход в мои покои. Я хочу, чтобы ты смыл с себя запах крови и… чтобы снова почувствовал, кому именно принадлежит твоя жизнь.       Не дожидаясь ответа, ибо ответ знала и так, королева вышла в коридор, не оборачиваясь, и знание, что Рошфор все еще стоит на коленях, провожая ее взглядом, заставляло ее ликовать и трепетать одновременно.

***

      Несмотря на то, что рану прижгли раскаленным железом и туго перевязали полотном, к исходу пятого дня заточения в Сен-Жермен Арамиса настигла лихорадка.       Стены кельи словно медленно сжимались, перед глазами плыли золотые лилии, превращающиеся в брызги крови на испанском плаще… а потом стены раздвинулись и исчезли совсем.       …Анна стояла в конце длинного коридора, и ее корона казалась отлитой из застывшего пламени. Она сама была огнем, живым пламенем, испанским теплым солнцем…       «Я скучаю по солнцу Кастилии».       Арамис шагнул к ней — шаг прозвучал в голове так гулко, как удар колокола.       — ¡No me toques! — печально прошептала королева. — Hijo de mil demonios… Maldita sea tu alma…       Как же красиво и поэтично звучали ее проклятия…       Анна протянула к нему руки, словно не гнала, а звала к себе, и он шагнул к ней снова, игнорируя колокольный звон и боль в висках, но между ними выросла тень, заслоняя ее, и она исчезла — остался лишь запах фиалок и пороха.       — Анна! — прохрипел Арамис, метаясь по соломе.              Она склонилась над ним, и на пылающий лоб упали холодные слезы, превращаясь в обжигающие капли расплавленного воска. Ее золотые волосы накрыли рану, пытаясь остановить кровь, которая все равно просачивалась сквозь пальцы, пачкая королевский атлас.       — Os odio con toda mi alma… И смерть в твоих объятиях…       Видения сменялись одно за другим, наплывая волнами.       …он был в затопленном соборе — холодная вода доходила до пояса. Анна стояла на алтаре в доспехах из чистого серебра, держала в руках его шпагу, и клинок светился таким же призрачным светом, как луна над монастырем Дешо.       — Вы проиграли, Рене, — ее голос эхом отразился от сводов. — Вы искали мою душу, но нашли лишь сталь.       Она замахнулась, и удар пришелся точно в раненый бок, но вместо боли он почувствовал невыносимый жар, словно она влила ему в жилы расплавленное золото.       …он был в саду, но вместо цветов на кустах висели окровавленные ленты и разбитые эфесы шпаг. Анна сидела за шахматной доской, где все фигуры были живыми людьми. Она передвинула фигурку мушкетера, и тот с криком упал в бездну.       — Жертва ради королевы… — ее глаза стали красными, как рубины. — Вы — всего лишь пешка, которую я отдала, чтобы спасти своего коня.       Анна указала пальцем в сторону, где в тени кипариса стоял Рошфор, и глаза графа вдруг медленно вытекли, заливая чернилами весь сад.       — Анна, пощадите… — простонал Арамис, захлебываясь, но чернила затопили его с головой.       …вокруг простирались объятые пламенем руины Трои. Среди кровавого неба и криков умирающих, среди обломков мраморных колонн, она стояла, облаченная в белое платье, и лавровый венец в ее руках чернел, осыпаясь пеплом.       — Кассандра…       Анна обернулась к нему, но смотрела не на него, а сквозь — на грядущие годы войн, казней и предательств.       — Ты не слушал меня, Рене. Я же предсказывала тебе гибель.       За ее спиной с грохотом разрушились стены великого города. Арамис стоял перед ней на коленях посреди пепелища, вокруг скакали призрачные всадники, но он видел лишь ее бледное лицо и исходящее от нее пламя.       — Анна…       Анна сделала шаг к нему.       — Ты просишь смерти?       — Прошу! — лихорадочно прошептал он, ловя ее ладони. — Прошу, позволь мне умереть в твоих объятиях!       И тогда все окончательно рассыпалось, кроме ее имени.

***

      Мария Роган была бесконечно благодарна Анне, и в ее преданности королева теперь могла не сомневаться — и, казалось, не сомневалась, раз уж доверяла организовать побег в Венсен к Рошфору. В конце концов, Анна знала о любви Марии к Шеврезу и у Анны было ровно столько же возможностей уничтожить герцогиню (если не больше), чем у Марии после того, как она стала невольной свидетельницей ссоры ее мужчин. Выбора у королевы, кроме как довериться, почти не было, но она могла быть спокойна, предавать ее Мария не стала бы ни за что на свете.       И все же прямо сейчас она действовала без ведома Анны. Скорее всего, королева не была бы довольна, узнав об этом, но и оставить все так, как есть, Мария просто не могла.       Анна даже не вспоминала об Арамисе. Ни единого слова. Когда герцогиня попыталась намекнуть ей на Сен-Жермен — холодно ее оборвала, побледнев, как полотно, и все. Она сорвалась из Лувра в Венсен посреди ночи, вернулась с горящими глазами и следом поцелуя на губах, и, очевидно, выбрала из двоих именно графа — что было неудивительно, тот знал ее еще с Мадрида, заботился о ней и защищал ее. Арамиса Анна едва знала, проявлять чрезмерное внимание к нему было опасно — она возвысилась, но ее положение все еще было зыбким, и Мария все это понимала, но… нельзя же просто взять и вычеркнуть человека из жизни, даже если знакомство длилось недолго.       Он же ее любил. Она была его солнцем, на которое он взглянул, зная, что ослепнет, и Мария поражалась этой любви — редкой, чистой и абсолютно самоубийственной, а габсбургское хладнокровие Анны ее даже немного пугало. Оставить настолько влюбленного мушкетера гнить в келье, даже не удостоив коротким «он жив?» было сродни медленной казни.       Поэтому Мария и была здесь.       В простом платье из темной шерсти и крестьянском плаще с капюшоном никто не узнал бы в ней герцогиню — она даже намеренно сутулилась, подражая кающейся грешнице. Монастырский привратник получил через ее доверенное лицо пожертвование на украшение алтаря в Духов день вместе с запиской. Чтобы за ней не следили, Мария наняла фиакр на другом конце города, сменив по пути трех извозчиков, а последнюю милю до аббатства прошла пешком по грязи, прячась в тенях. Кроме того, был Духов день, в монастыре шла праздничная служба и звуки церковного хора заглушали скрип засовов.       Испанцам из личной гвардии Анны, стоящим у двери, Мария передала через послушника корзину с вином от «благодарной прихожанки» — в вино была подмешана добрая доза макового сока, так что когда она наконец скользнула в холодный коридор, стражники уже спали, привалившись к стене.       Достав из-под плаща связку ключей, она вставила один в замок, тенью шмыгнув в келью.       Единственным источником света здесь была крошечная лампада в нише под распятием, и ее коптящий огонек озарял лишь часть пола и край соломенной постели.       Шевалье д’Эрбле напоминал сломанную куклу. Когда-то ослепительно белая рубашка превратилась в бурые лохмотья, лицо побледнело до синевы, на скулах горели два лихорадочных пятна, похожие на следы от пощечин. Он метался, судорожно перебирая пальцами солому.       Марии стало страшно — если рана воспалилась и по жилам пошел яд гнили, то он уже покойник. Дрожащими пальцами она осторожно отодвинула край грязного полотна на его боку, ожидая увидеть черные края и воспаленную плоть, но рана была чистой. Края стянулись, прижженная кожа была сухой и розовой, без признаков гноя.       Значит, это была лихорадка духа?       — Нет… не стреляйте… — сорвалось с его губ. — Анна… закройте глаза… я не хочу, чтобы вы видели…       Мария присела на край каменного выступа.       Арамис вдруг резко вскинулся, широко распахнув глаза, и посмотрел на нее.       Или не на нее?       — Анна… Вы все же… спустились в этот ад…       Боже, он принял ее за королеву?       Мария закусила губу, лихорадочно придумывая, что делать, но не успела ничего придумать — Арамис потянулся к ней, коснулся капюшона, соскользнул пальцами к щеке.       — Анна… Как я счастлив… я так хотел умереть в ваших объятиях… Кассандра…       А это еще кто? Мария удивленно приподняла брови — ни о какой Кассандре она пока что не слышала. Неужели у него есть еще кто-то? Но почему нет, он красив и наверняка очаровал не одну даму до того, как во Франции появилась королева…       — Вы так радовались… помните… когда я читал вам Ронсара…       Ах, так это из стихотворения?       Арамис неожиданно резко схватил ее за руку и с силой притянул ближе, почти касаясь губами губ, и быстро заговорил:       — Я чувствовал, как дрожали ваши руки… Я знаю, что мой поцелуй выжег на вашей душе клеймо… Я люблю вас так, что само небо должно содрогнуться от такой наглости! Вы моя… Не смейте жалеть меня! Я пролью всю кровь до последней капли, лишь бы вы знали, что никто и никогда не посмеет любить вас так, как я!       Мария содрогнулась — настолько это было сокрушительно и запредельно. Она знала сотни мужчин, которые умели красиво лгать, и десятки тех, кто умел красиво умирать, но она никогда не видела человека, который превратил бы свою агонию в такой триумф. Как можно не обожать его за одну только эту дерзость объявить королеву своей? И как же он ее любит… Это было похоже на ту самую любовь, о которой писали в древних книгах — безжалостную, ослепляющую, не признающую ни титулов, ни преград, ни самой смерти. Он не жаловался на несправедливость, он ничего не просил, он заявлял свои права… Марии стало ясно, почему Анна молчит об Арамисе — о таком не говорят в светских беседах. Такое либо прячут в самую глубокую бездну души, либо сгорают в этом заживо, а она не могла позволить себе сгореть.       Арамис потянул Марию на себя так, что она чуть не упала ему на грудь.       — Скажите это! — попросил-потребовал он. — Скажите, что тот поцелуй не был милостыней! Я видел ваш взгляд, когда читал вам те строки… Скажите, что вы целовали меня, потому что хотели этого! Потому что в тот миг вы забыли о троне, о Мадриде, о Рошфоре… Скажите, что вы чувствовали… что вы до сих пор чувствуете этот жар! Признайтесь… хотя бы здесь, где нас слышат только камни и Бог… вы ведь любите меня? Хотя бы на краткий миг, хотя бы как сон, от которого больно просыпаться…       Как она могла сказать «нет» или промолчать? Он же видел в ней Анну. Он думал, что перед ним Анна, и, казалось, что если поймет, что его богиня не явилась к нему — просто умрет. Мария закусила пересохшую губу. Ответить… это тоже был риск, если королева узнает, она будет в ярости… но Арамис в горячке, он, может, ничего и не запомнит. Услышит то, чего хочет, успокоится и заснет… и примет это за сон, он же не дурак, он должен понимать, что Анна не явилась бы сюда посреди ночи.       Решившись, Мария опустилась на колени рядом с его ложем. Нужно было вести себя так, как королева — она успела изучить ее манеру поведения. Никакой нежности и мягкости — сталь и шелк; она обхватила лицо шевалье ладонями, властно заставляя смотреть на себя, и заговорила, подражая голосу Анны:       — Замолчите, безумец! Как вы смеете требовать признаний от своей королевы? Вы едва не погубили нас обоих!       Арамис замер, ошеломленный этой внезапной вспышкой гнева. Мария склонилась к его уху.       — Да, я хотела этого поцелуя, и я ненавижу себя за это каждое мгновение, когда смотрю на графа или молюсь перед распятием. Вы заставили меня забыть, кто я есть. Вы довольны?       Шевалье начал расслабляться — словно из него вытащили раскаленный прут. Похоже, это было именно то, что он хотел услышать.       — А теперь спите, — приказала Мария. — Спите и забудьте, что я была здесь.       Его голова тяжело упала на ее ладонь. Руки бессильно соскользнули на солому, лихорадочный блеск в глазах погас и он провалился в глубокий сон.       Мария поднялась с колен, вытирая испарину со лба и чувствуя какую-то странную колючую… зависть?       Она любила Шевреза и Шеврез любил ее, и теперь, когда ее брак с Люинем был почти аннулирован, ничего не мешало им быть вместе. Она считала себя счастливой женщиной, купалась в обожании и знала себе цену, но прямо сейчас она завидовала Анне.       Арамис знал ее всего полгода и был готов заживо сгнить здесь ради одного воспоминания о ее взгляде. Это было какое-то идолопоклонство… но какое! Ей стало обидно за саму себя — собственные романы, даже самые страстные, казались теперь какими-то мелкими, слишком земными и понятными, потому что в них не было этого священного безумия… и Анна этого не ценила.       Мария прекрасно понимала, на каком острие ножа балансирует королева — ей всего семнадцать лет, она в чужой стране, она замужем за королем всего полгода, риск был огромен, и все же… если бы она выбрала шевалье, а не Рошфора… она бы потеряла покой. Возможно, потеряла бы корону… но разве власть стоит того, чтобы растоптать это обожание?       Анна всего лишь девочка… но Мария знала, что если бы на месте Анны была она сама, она бы не позволила такому мужчине оставаться в забвении.       Решительно развернувшись, она пошла прочь по темному коридору — маковый сок уже почти перестал действовать на стражников, и нужно было скорее возвращаться в Лувр.