12. Вы придумали меня

      Лувр был пуст. Огромные залы заливал багряный закатный свет. Анна шла по анфиладе, не встречая никого по пути, шла, не зная куда, пока не увидела приоткрытую дверь в свою опочивальню.       Балдахин над кроватью был сорван, и бархатные складки валялись на полу, словно поверженные знамена.       Арамис ждал ее, сидя на краю ее постели, ослепительно красивый в своей наготе.       Анна хотела возмутиться, напомнить, кто она, позвать стражу — но голос пропал. Арамис поднялся с грацией хищника, подошел вплотную, и королева вздрогнула — от него исходил такой жар, что воздух вокруг дрожал.       — Здесь нет Рошфора, — шепнул он ей в губы, начиная медленно расшнуровывать ее корсаж. — Здесь нет короля. Нет Франции. Только этот миг, который я украл у Бога.       Анна попыталась оттолкнуть его, но не смогла — или не хотела? — и он повалил ее на смятые шелка. Его ласки были жадными и отчаянными, каждый поцелуй выжигал на коже клеймо, Анна целовала его в ответ со злой нежностью, кусая за губы и пытаясь заглушить стон.       — Скажи это… — прошептал он. — Скажи…       — Да… — сорвалось с ее губ и эхом разлетелось по пустому Лувру. — Maldita sea… да!       В момент высшего накала, когда ей показалось, что она действительно умирает, глаза Арамиса вдруг вспыхнули рубиновым светом — и он исчез.       Анна проснулась одна в своей огромной постели. На губах все еще горел вкус недозволенного поцелуя.       Какого черта?       Она его не знала. Он ее не знал. Она же определилась, она же выбрала, она же правда любила Рошфора, она говорила ему о любви искренне, какого черта ей снился Арамис? Почему именно так? Почему в этом сне ей было хорошо? Почему она хотела…       Нет, резко оборвала себя Анна, она ничего не хотела. Это был сон. Просто сон и все. Она больше не имеет права рисковать. Шевалье уедет на границу с Наваррой и она о нем забудет, и он о ней тоже. Может, он уже думает о ней совсем не так, как думал, может, когда он понял, что его Прекрасная Дама действительно способна отправить его в темницу — наконец в ней разочаровался. Легко просить казни, зная, что за это не последует ничего, серьезнее пощечины, а когда казнь становится вероятной реальностью, все меняется.       Хватит, в который уже раз повторила себе Анна. Это должно закончиться.       Это не должно было даже начинаться.

***

      Карета мерно покачивалась на булыжниках парижских мостовых. Мария Роган сидела напротив Анны, подперев щеку рукой, и наблюдала, как королева поправляет выбившуюся прядь и проводит кончиками пальцев по шее, словно проверяя, не осталось ли там слишком явного следа от губ Рошфора.       — Вы сияете, ваше величество, — первой нарушила тишину Мария. — Полагаю, граф оправдал… ваше милосердие?       Анна бросила на нее быстрый предостерегающий взгляд.       — Шарль — мой самый верный союзник, и его возвращение было необходимо Франции.       — О, разумеется, Франции, — Мария сузила глаза. — Граф снова у ваших ног, Люинь пал, вы правите в Совете… но что вы намерены делать со вторым?       — С кем? — деланно непонимающе спросила королева.       Мария на мгновение лишилась дара речи, пораженная этой холодностью. Этот вопрос прозвучал настолько естественно и безразлично, что ей стало почти страшно — такая степень самоконтроля граничила с жестокостью. Словно Арамис был не живым человеком, рискнувшим всем ради нее, а досадным насекомым, о существовании которого приличной даме не стоило и помнить.       — Вы поняли, о ком я, и мы только что проезжали мимо поворота на Сен-Жермен, — посерьезнела герцогиня. — Вы освободили Рошфора, но что будет с шевалье д’Эрбле?       — О нем позаботятся, — отрезала Анна, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады. — Теперь он будет нести службу на границе с Наваррой.       — С Наваррой?! — Мария подскочила на сидении, уже не в силах скрывать возмущение. — Вы отправляете его в ссылку? После всего, что произошло?       — После всего, что произошло, он мог отправиться на плаху! — вспыхнула королева. — Эта ссылка — самое милосердное, что я могу сделать!       Боже, она правда в это верила… Мария горько рассмеялась, всплеснув руками.       — О, ваше величество, как же плохо вы знаете мужчин! Да плаха была бы для него лучше! Лишить его Парижа, двора, возможности хотя бы раз в месяц увидеть край вашего платья в толпе! Да это же самая изысканная пытка! Каждый день он будет просыпаться и понимать, что королева выбросила его за ненадобностью, как только ее верный союзник Рошфор вернулся в ее постель!       Щеки Анны стали пунцовыми.       — Как вы смеете?       — Смею, потому что я единственная скажу вам правду! — Мария порывисто схватила Анну за руки. — Вы думаете, я сужу по слухам? Я была там! Этой ночью, после того, как мы были в Венсене, я пробралась в его келью в Сен-Жермен!       — Вы — что?.. — румянец королевы мгновенно сменился мертвенной бледностью.       — Я видела его, — тихо произнесла герцогиня. — Он был в лихорадке и звал вас. Он бредил вами, Анна! Он умолял вас не уходить… Он хватал меня за руки, думая, что я — это вы, и требовал… боже, он требовал признать, что вы хотели поцеловать его!       — Что?.. — Анна смогла произнести только это, беспомощно уставившись на Марию.       — Он говорил о каком-то огне, который теперь навсегда между вами… О том, что он готов на любую муку, лишь бы вы не смели называть его чувства милостыней… Он бросал вызов самому небу, называя вас своей! — безжалостно продолжила Мария. — И знаете, что я сделала? Я ответила ему вашим голосом! Я подтвердила каждое его безумное слово, потому что иначе он не дожил бы до утра!       — Вы… — глаза Анны распахнулись так, словно Мария ее ударила. — Вы посмели… вы притворились мной? Вы говорили ему… боже, Мария, скажите, что вы не сказали ни слова о любви… если вас слышали, если вы подражали моему голосу…       — Вы даже сейчас в первую очередь думаете о власти! — вскричала герцогиня. — Даже сейчас, Анна! Даже когда я говорю вам о человеке, который на волоске между жизнью и смертью! Вам не страшно, что он умрет в Наварре с вашим именем на губах, зная, что вы его предали, вам страшно, что об этом узнают в Совете!       — Я думаю о своей жизни! — Анна быстро оглянулась по сторонам, словно даже в карете их мог кто-то слышать. — Как вы не понимаете?       — О, я все прекрасно понимаю! — с ядовитым негодованием отозвалась Мария. — Ваша жизнь — это покой в Лувре, благосклонность Рошфора и право отдавать приказы, не глядя в глаза тем, кого вы казните своей милостью!       — Тогда что, по вашему, я должна делать? — прошипела Анна. — Скажите, если вы так хорошо знаете мужчин и цену верности! Дайте мне совет, который меня не уничтожит!       — Оставьте его при себе! — Мария снова схватила похолодевшие ладони королевы. — Сделайте его своим личным чтецом или секретарем в Сен-Жермене или Фонтенбло… Сделайте его аббатом! Тогда вы сможете видеться с ним под предлогом духовных бесед!       Глаза Анны распахнулись еще шире, хотя, казалось, это было невозможно. В карете повисло молчание.       — Вы просто сошли с ума, — наконец печально произнесла королева. — Оставить его… видеться с ним… Я же говорю, вы не понимаете! Рошфор…       — О, ваш Рошфор!..       — Рошфор испанский подданный! — резко перебила ее Анна. — Он любит меня! Если он поймет, что я специально спрятала шевалье, чтобы держать при себе — а он поймет — он просто убьет его! Испанский граф убьет французского дворянина! Вы представляете, какой из этого могут раздуть скандал?       — Поверить не могу, вы все еще о политике…       — Да, о политике! — Анна снова не дала герцогине договорить. — Если кто-то нашепчет королю, что мой духовный наставник рассказывает мне вовсе не о любви к Богу, меня сошлют в монастырь, и будет…       — Да Луи скорее обрадуется поводу вернуться к своим собакам…       — И будет война! — выкрикнула Анна ей в лицо. — Вы не знаете моего отца! Он любит меня, он гордится мной, и если меня здесь унизят, он двинет терции! Умрут тысячи, а вашего Шевреза, которого вы так любите, обвинят в шпионаже и отправят в Бастилию просто чтобы он не мешал королю собирать налоги на армию! Поэтому не смейте обвинять меня в трусости!       Марию бросило в дрожь — об этом она не подумала. И правда, Анна же не просто королева, за ней стоит Испания… Если на одной чаше весов — бредящий юноша с прекрасными глазами, а на другой — мир в Европе, выбор был более чем очевиден.       — И если хоть одна живая душа узнает о вашем визите в Сен-Жермен… — голос Анны стал таким острым, что Мария поежилась. — Если кто-то пустит хоть тень слуха о том, что вы шептали в той келье… я уничтожу вас. Клянусь честью Габсбургов, я сотру вас в порошок. Я вышлю вас из Франции и сделаю так, что само ваше имя станет проклятием. Несмотря на то, что уже считаю вас подругой, и… — последнее она добавила почти беззвучно, — и несмотря на то, что я вам благодарна.       Мария смотрела на нее с настоящим страхом. Никаких сомнений не оставалось, Анна бы правда так сделала… и была бы права. Она смотрела на мир совсем иначе, выше страстей и любви, она мерила все политикой, и ее ли была в том вина, если ее учили этому с младенчества, и если каждый ее шаг и есть — политика?       Но… если Анна была бы полностью безразлична, она бы так не злилась.       — Значит, вам все-таки не все равно? — одними губами спросила Мария.       Анна отвернулась к окну.       — Я уже сказала и больше не намерена повторять. Шевалье д’Эрбле отныне будет нести службу на границе с Наваррой, и я не желаю слышать его имени даже от вас.       Мария притихла. Анна прикрыла глаза и тут же увидела Арамиса — таким, как запомнила в то утро у Дешо, в одной рубашке, испачканной землей и кровью, по скуле текла багровая струя, он упал на колени и смотрел на нее снизу вверх с таким восторгом, будто к нему явилось божество… и хотя герцогиня — романтичная дура, она не стала бы врать; Арамис правда бредил ее именем.       Анне снова стало стыдно — ни один из этих мужчин не обвинил ее, ни Рошфор, ни шевалье. Они ненавидели друг друга, но им даже в голову не пришло обратить хотя бы часть этого гнева на нее. Рошфор принял ее поцелуй с другим, почти как должное, а Арамис… его Анна совершенно не понимала. Преданность графа была объяснима, а его — нет. Он мог выбросить королеву из головы на следующий же день после того, как спас ее в том лесу. Или после того, как читал ей Ронсара в зимнем дворе Блуа. Или вообще не брать ее в голову.       Но если уж он правда настолько влюблен и предан, Мария права в одном — разбрасываться таким нельзя. Ссылку в Наварру можно обыграть иначе. Граница с Испанией всегда была осиным гнездом, и Анне было бы выгодно иметь там свои глаза и уши. Он будет ее шпионом, и никто не заподозрит, что опальный мушкетер продолжает служить королеве, которая его сослала… И если ей когда-нибудь понадобится верная рука на юге, чтобы нанести удар или передать секретное послание отцу, минуя всех министров… у нее будет он.       Тогда она сможет снова увидеться с ним. Все же он арестован ее именем, и она имеет полное право сообщить ему о ссылке лично… и совсем не потому, что хочет посмотреть ему в глаза.

***

      Анна позаботилась о том, чтобы в этой келье их не слышал даже Рошфор, но все же, открывая дверь, чувствовала странный трепет.       Полумрак рассеивал лишь тонкий луч света из узкого окна. Арамис сидел на низком табурете, опираясь спиной о стену, и, услышав шелест платья, медленно поднял голову. На скуле еще виднелся след эфеса, лицо было бледным, как фарфор, и эта бледность странно гармонировала с темными тенями под глазами. Он казался изваянием печали, но в то же время в нем чувствовалась скрытая сила; в ее сне он сидел почти так же, только на кровати и без рубашки, вообще без всего… Анна усилием воли заставила себя забыть об этом.       — Ан… — сорвалось с его губ прежде, чем он успел опомниться, и тут же он склонил голову, пряча глаза. — Ваше величество. Простите… я, должно быть, еще не вполне пришел в себя.       Анна сомкнула губы. Если он помнил то, что Мария наговорила ему — он должен верить, что королева пришла подтвердить все это, и на одно безумное мгновение ей захотелось так и сделать, и она сама ужаснулась этому желанию.       Арамис поднялся — осторожно и чуть скованно, рана на боку еще тянула — и преклонил колено, склонив голову так, что пряди темных волос закрыли лицо.       — Встаньте, шевалье, — произнесла Анна, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я здесь, потому что сама наложила на вас арест, и сама же должна объявить вам о вашем наказании.       — Помилуйте, ваше величество, разве может быть наказание страшнее того, что я уже перенес? — он медленно выпрямился, не сводя с нее взгляда. — Вы здесь и после этого плаха покажется лишь неудобным изголовьем. Или, — Арамис склонил голову набок, — вы придумали для меня нечто более изысканное, чем смерть? Если вы пришли сказать, что я должен забыть о вашем существовании, то боюсь, это вам неподвластно. Вы можете распоряжаться моей жизнью, шпагой и телом, но не можете запретить о вас думать.       Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок — эта его манера сочетать покорность слуги с бесстыдством влюбленного сбивала с толку, и ей нужно было немедленно вернуть разговор в русло политики.       — Как только лекари позволят вам сесть в седло, вы отправитесь в гарнизон Байонны, — отчеканила она.       — Байонна? — Арамис приподнял бровь. — Что ж, это довольно поэтично. Но если вы надеетесь, что там я стану примерным солдатом и забуду, ради кого обнажил шпагу у Дешо, то вы сильно переоцениваете лечебные свойства гасконского воздуха.       — О нет, я надеюсь на другое, — Анна сомкнула губы и решилась, продолжая быстрым шепотом, — Мне нужен мой человек на перевалах Пиренеев. Те письма, что я не смогу доверить официальным курьерам, Рошфор будет передавать моим доверенным людям, они — вам в Байонну, а вы, лично или через верных гасконцев, будете переправлять их через границу прямо к испанскому двору. Кроме того, Беарн и Наварра кишат гугенотами и дворянами, которые только и ждут повода для мятежа. Вы будете следить за каждым местным бароном — кто берет английское золото, кто готовит поход через горы, кто шепчется против моего брака с королем… и я должна знать это раньше, чем доклады лягут на стол Луи. И наконец, под видом досмотра и охраны рубежей вы будете встречать тех, кого я укажу и передавать им мои устные распоряжения — те, что нельзя доверять даже самой надежной бумаге.       Арамис молчал несколько секунд, и в тишине было слышно, как за окном кричит какая-то птица — и наконец в уголках его губ промелькнула все та же дерзкая улыбка.       — Государственная измена? Шпионаж, тайная переписка за спиной короля и сомнительные связи с гасконскими контрабандистами под покровительством испанской короны… А я-то боялся, что в Байонне мне будет скучно!       — Молчите! — быстро приказала Анна.       — Клянусь вам честью дворянина и спасением своей души, что ни одно ваше письмо не попадет в чужие руки, — серьезно проговорил он, и, помолчав секунду, добавил, — Спасибо, мадам.       Спасибо?.. Снова — спасибо?       — За что? — вырвалось у королевы, хотя она и так догадывалась, что он ответит, и ей нужно было просто развернуться и уйти.       — Вы сами обрекаете себя постоянно думать обо мне, — усмехнулся Арамис. — Каждый раз, диктуя письмо отцу, каждый раз, когда в Совете заговорят о безопасности южных границ…       — Я буду думать о Франции! — вспыхнула Анна.       — Но и обо мне тоже! — он шагнул ближе. — Вы отсылаете меня не потому, что я вам безразличен!       — Замолчите! — снова потребовала она, но он не замолчал.       — Рошфора вы отослать не можете, он — ваш пес, но я — мушкетер короля, я едва не лишил жизни вашего верного графа и по всем законам этого дворца я должен был быть в Бастилии или в безымянной могиле под Сен-Жерменом… Но вы придумали целую шпионскую сеть и выстроили сложнейшую игру, лишь бы у вас был законный повод посылать мне депеши… Зачем такие сложности для того, кто вам неприятен?       Да как он смеет…       — Вы целовали меня, потому что хотели этого, — продолжил Арамис. — И сейчас, делая меня своим тайным шпионом, вы признаете, что я вам нужен. Что я нравлюсь вам настолько, что вы готовы рискнуть головой! И как же я рад, что теперь буду служить вам, замерзать на перевалах и рисковать петлей, зная, что вы обо мне думаете…       Он серьезно? Он правда серьезно? Он не издевается? Он действительно сумасшедший? Он ее почти не знает!       — Да замолчите же! — взорвалась Анна. — Вы себя слышите? Вы меня просто придумали! Вы придумали какую-то Прекрасную Даму, которой хотите служить! Вам нравится эта роль мученика! Вы любите не меня, а свою одержимость! Вы хуже Рошфора… тот хотя бы знает, кому служит! Вы что, думаете, я буду плакать над вашими письмами? Я буду вас использовать, слышите? Использовать ради блага моей семьи и чести! И если придется вами пожертвовать, я это сделаю! Я уже это делаю, черт вас побери, а вы рассказываете мне, как этому рады!       Выслушав ее, он поднял руку, коснулся края рубашки там, где под тканью скрывалась повязка, и коротко рассмеялся.       — Это же и есть предел моих мечтаний. Вы правы, я безумец, и для меня нет участи сладостнее, чем стать пылью под колесами вашей колесницы. Пожертвовать собой ради вас — это не наказание, Анна. Используйте меня, будьте жестокой, будьте расчетливой, швыряйте меня в самое пекло испанских интриг, пусть я буду вашим кинжалом, который вы однажды сломаете и выбросите… — он понизил голос до едва различимого шепота, — но пока я в вашей руке, я буду знать, что я вам принадлежу.       Внутри Анны что-то треснуло и разлетелось на части.       — Прекратите! Замолчите! Вы не понимаете, что говорите! Я не святая и никогда ею не была! Я играла с вами, неужели вы не поняли? Там, в библиотеке, когда просила почитать стихи — мне было скучно! Мне хотелось посмотреть, как далеко вы зайдете! Я бы играла с вами и дальше, если бы вы не устроили эту нелепую дуэль! Вы думаете, я изнывала от тоски, пока вы были здесь? Я даже не вспоминала о вас, а если вы слышали какой-то нежный голос в лихорадочном бреду… это была не я, это была Мария Роган!       Арамис вздрогнул.       — Я жестокая! — бросила Анна ему в лицо. — Я расчетливая! Я — Габсбург! Не смейте приписывать мне милосердие! Я посылаю вас в Наварру не из любви, а потому что мне нужен верный раб, который не задает вопросов, ясно вам?!       Мельком она поймала себя на том, что срывалась так очень редко, и никогда не позволяла себе так кричать при ком-то незнакомом, и это тоже злило — какого черта он так ее выводит?       — Вы закончили, мадам? — тихо спросил Арамис, когда Анна устала ругаться.       Сейчас ей полагалось наконец-то уйти, но она не пошевелилась.       Арамис шагнул к ней так, что оказался почти вплотную.       — Вы так отчаянно пытаетесь казаться чудовищем, чтобы я перестал вас обожать… Анна, Габсбурги не приходят в тайне в монашеские кельи, чтобы кричать на своих рабов от боли и страха быть разоблаченными. Если бы вам было все равно, вы бы прислали приказ через капитана гвардии… если бы вы меня не вспоминали, вы бы не знали, что я бредил… — он опустил голову, почти касаясь губами ее виска. — Вы просто защищаетесь. Но какой бы вы ни были, это все равно ничего не меняет — мой бог не обязан быть добрым, чтобы я продолжал в него верить.       — Я вас ненавижу, — беспомощно сказала Анна.       — Разумеется, — прошептал Арамис ей на ухо. — Ведь ненависть — это единственное, что по силе может сравниться с тем, что вы на самом деле чувствуете. Она так же горяча и так же заставляет кровь закипать в жилах… Потому что так ненавидят тех, кто имеет над нами власть, тех, чье отсутствие причиняет боль, тех, кого…       — ¡Maldito seas! ¡Que el cielo te castigue por tu insolencia! — резко оборвала его Анна и хотела оттолкнуть, но лишь уперлась ладонями в его грудь. — ¡Eres un loco tonto! Откуда вы только взялись на мою голову?       Лицо Арамиса вдруг осветилось такой искренней радостью, что королева осеклась на полуслове.       — Наконец-то вы заговорили на испанском… Я влюбился в ваши проклятия еще полгода назад. Вы были так великолепны в своем бешенстве, что я в ту секунду понял, что пропал.       — Как вы смеете… — прошипела Анна, чувствуя, что к глазам подступают слезы ярости. — Вы запомнили это? Вы полгода держали в памяти эту грязную сцену?       — Я запомнил каждое ваше «puto», — нежно подтвердил Арамис. — Клянусь, Анна, вы так прекрасны в своем гневе, что я готов отправиться в Наварру пешком, если в каждом письме будет хоть одна капля этого яда.       Анна замерла, глядя на него с тихим ужасом — его было невозможно обидеть или оттолкнуть, он даже ее гнев воспринимал с обожанием. Гнев, угрозы, описание казней и пыток… возможно, его бы оттолкнуло равнодушие, но у Анны просто не получалось быть равнодушной.       — Вы невыносимы, — прошептала она уже на французском.       — Я ваш шпион, ваше величество, — ответил Арамис, отступая на шаг. — Шпионы по определению не могут быть приятными людьми.       Королева невольно залюбовалась им — растрепанные темные волосы падали на высокий лоб непокорными прядями, упрямый подбородок тронула темная щетина, ресницы бросали длинные тени на бледные щеки, в глазах цвета южной ночи полыхала смесь фанатичной преданности и жадного желания. Вдруг весь мир сузился до этого мужчины — изможденного, дерзкого и невыносимо красивого; Анне захотелось провести пальцами по его волосам, откидывая со лба, погладить по щеке, коснуться губ — просто потому, что он был здесь, потому что он смотрел на нее как на божество, и потому что… потому что.       Его зрачки расширились и он осторожно сделал шаг к ней, очевидно, уловив перемену в ее лице. Анна приподняла подбородок, глядя снизу вверх.       — Вы зашли слишком далеко, шевалье.       — Да, и оттуда нет возврата, — ответил он, притягивая ее к себе.       Анна хотела податься вперед, накрывая губами его губы, но медлила, сама не зная, почему. Хотела, но не двигалась, завороженно глядя в его глаза.       Наклонившись, Арамис поцеловал ее — властно, глубоко и собственнически, и мир окончательно перевернулся. Все, что она пыталась отрицать — сны, злость, страх, влечение — слилось в один ослепительный всплеск, и Анна ответила ему с неожиданной для самой себя страстью, запустив пальцы в волосы и прижимаясь так близко, как только могла. У его губ был горьковатый вкус вина и лихорадки, Анна всхлипывала в его рот, впивалась пальцами в плечи, он шептал между поцелуями что-то бессвязное — обрывки молитв, ее имя, латинские слова, звучащие, как заклинания…       Неужели это и правда была любовь? То самое чувство, о котором говорила Мария?..       Мария слышала, как он звал ее… вдруг Анна ощутила жгучую ревность к герцогине, такую, что сама испугалась этой вспышки и первой разорвала поцелуй, прижавшись лбом к плечу Арамиса.       Как она могла ревновать? Почему она обо всем забывала, целуя его?       Что с ней происходит?       — Что с вами? — его голос прозвучал эхом ее мыслей. — Я обидел вас? Или… вам дурно?       Анна резко отстранилась.       — У вас есть три дня, — отчеканила она, лихорадочно поправляя воротник платья. — Ровно три дня, чтобы лекари поставили вас на ноги. На рассвете четвертого дня вы должны покинуть монастырь и взять курс на юг, и если через эти чертовы три дня вы все еще будете в пределах десяти лиг от Парижа, я прикажу Рошфору вас казнить!       Не дожидаясь ответа, Анна почти выбежала из кельи.