13. Тысяча дней в золотой клетке

«Государь и отец мой,

      Пользуясь случаем отправить верного человека к границам ваших владений, спешу уверить вас в моем неизменном почтении и любви. Прошло уже три года с тех пор, как я покинула Мадрид, но мне все еще снятся залитые солнцем галереи Эскориала.       Здоровье мое крепко, насколько это возможно в климате, где солнце столь редкий гость. Дни мои текут размеренно: месса, чтение, рукоделие и редкие выезды на охоту. Мой супруг проявляет ко мне всю подобающую нежность и заботу, окружая вниманием.       Весна в этом году была долгой и капризной, а лето — жарким. Я часто вспоминаю наши прогулки в садах Аранхуэса. Порой я все еще слышу звон гитар и смех сестер…       Молюсь за Ваше благоденствие и за процветание нашей родной земли. Пусть Господь хранит Вас в здравии на долгие годы.

Ваша верная и любящая дочь, Анна».

      Прежде чем прижать печать, Анна на мгновение закрыла глаза.       Прошло три года, но она все еще так же скучала по Испании, как в первые месяцы брака с Луи. Полюбить Францию у королевы не получилось, хотя здесь было и что-то хорошее. Например, танцы — более легкие и игривые, чем торжественные испанские паваны. И платья — Анна не могла не признать очарование французского стиля; ей нравились мягкие шелка, кружева шантильи, открытые плечи и легкие ткани. Ей нравились вечера, когда в галереях звучали лютни, а придворные состязались в остроумии, ей нравились здешние нравы — поначалу Анну коробило от этого, но она быстро привыкла к свободе.       Луи изменился. Королева не заметила, когда, просто в один день в его осанке и взгляде появилась та спокойная уверенность, которая делает мужчину королем. Он по-прежнему увлекался музыкой и кулинарией, мог часами расписывать эскизы для придворных балетов, он был таким же добрым, но эта доброта становилась величием. Он умел слушать и начинал видеть людей насквозь.       Анна уважала Луи и испытывала к нему искреннюю симпатию, но… предавать глупца было бы легко, а предавать достойного человека ей было искренне стыдно.       Впрочем, иногда ей казалось, что если Луи и догадается о ее отношениях с Рошфором, то скорее закроет на это глаза, испытав некое облегчение. Они жили в смежных покоях, разделенных лишь тонкой дверью, но Луи не переступал порог ее спальни уже вечность. Анна не слышала ни шепота о фаворитках, ни двусмысленных намеков на фаворитов — король был одинок, и не посещал ее постель, видимо, из-за пережитого в первую ночь, отравленной присутствием Марии Медичи, которая стояла за занавесками, словно надсмотрщик в конюшне. После этого Луи либо не мог быть мужчиной, либо не хотел, и с одной стороны Анне тоже не слишком хотелось — король стал красивым, но был чужим — а с другой… ей необходим был наследник. Она ехала в Париж, думая, что подарит жизнь многим детям, она боялась этого, помня, что ее собственная мать умерла в родах, но прошло три года, и за это время у нее не было ни шанса забеременеть от мужа.       Флорентийская банкирша так жаждала консумации брака, что отравила сыну плотские желания на всю жизнь. Анна чувствовала искреннее злорадство, думая, что Медичи заперта в Блуа, но королева-мать умудрялась усложнять ей жизнь и оттуда.       Точнее, не она лично, а ее ставленник. Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье — он возвысился так высоко, что его красная мантия застилала Анне солнце. Он был везде. Он знал, сколько сахара она кладет в утренний шоколад и какие письма приходят к ней из Мадрида, знал и о холодности в королевской спальне, и пока у Франции не было дофина, положение Анны оставалось зыбким… но, хотя Ришелье сумел втереться в доверие к Луи и неустанно плел против нее интриги, в одном он просчитался.       Он полагал, что Рошфор — его человек.       Как Рошфор умудрился заверить кардинала в преданности, для Анны до сих пор оставалось загадкой, но так и было. Ришелье думал, что граф докладывает ему о каждом ее шаге, но на самом деле Рошфор скармливал кардиналу лишь те крохи, которые позволяли Анне оставаться вне подозрений… и ей, и ему.       Все эти три года Рошфор грел ее постель, и она любила его — он единственный понимал ее без слов, его преданность была абсолютной, Анна была смыслом его существования, но… иногда эта любовь казалась ей золотой клеткой. Он контролировал каждый ее шаг, он знал, с кем она говорит, что она ест и о чем молчит, и его забота порой напоминала домашний арест.       Анна достала из потайного ящика бюро другое письмо — то, что пришло неделю назад. Официально это было донесение об активности испанских войск у границ Байонны — сухие цифры, перемещения полков, состояние гарнизонов… Но для того, кто знал код, текст превращался в нечто иное.

«…Здесь, на юге, солнце столь же ослепительно, сколь и беспощадно. Оно выжигает землю, не оставляя тени, где можно было бы укрыться от зноя. Я часто вспоминаю прохладный аромат северных лилий, которые цветут в закрытых садах, недоступные для простых смертных. Их аромат преследует меня в каждом сне, и даже молитва не приносит облегчения, ибо Господь сотворил совершенство лишь однажды, и с тех пор небо пустует…»

      Королева провела подушечкой пальца по слову «лилий». Это было так безрассудно — вплетать подобные признания в официальный отчет, и Рошфор, проверявший ее почту, наверняка видел эти строки… но молчал. Возможно, он считал это пустой романтикой или просто упивался тем, что Арамис далеко, а он — здесь, в ее постели, и имеет право касаться того совершенства, о котором мушкетер может только слагать стихи.       Отложив письмо шевалье, Анна позвонила в серебряный колокольчик. Через минуту боковая дверь, ведущая в гардеробную, приоткрылась, и в комнату впорхнула Мария де Шеврез — ее брак с Люинем был аннулирован и она наконец смогла стать женой того, кого любила.       — Вы звали, ваше величество? — герцогиня грациозно присела в реверансе.       Анна протянула ей письмо.       — Это отцу. Передай его со своим курьером.       — Как прозаично, — протянула Мария, принимая конверт. — А я надеялась на тайный шифр, который решит судьбу Европы… Но раз уж мы играем в порядочность — Клод как раз отправляет своих людей на рассвете.       В коридоре послышались размеренные шаги — Рошфор возвращался на свой пост у ее дверей после вечернего обхода, и, увидев Марию, недовольно сомкнул губы.       — Герцогиня, — процедил граф, едва склонив голову. — Не знал, что вы все еще здесь. Час для визитов поздний, даже с учетом ваших… свободных нравов.       Мария улыбнулась, демонстративно помахивая конвертом с королевской печатью.       — Шарль, вы как всегда очаровательны в своей грубости! Мы с королевой как раз обсуждали прелести южного климата и я любезно предложила Анне доставить весточку ее отцу.       — Я уже подготовил курьера, ваше величество, — Рошфор проигнорировал колкость Шеврез, глядя прямо на Анну. — Вам не стоило беспокоить госпожу герцогиню столь пустяковым делом.       Он протянул руку ладонью вверх, ожидая, что Мария отдаст ему письмо. Анна знала, что Рошфор не доверяет герцогине, и ей казалось, что это недоверие больше похоже на ревность, причем взаимную; Мария сжала конверт, не собираясь отдавать, и воздух в кабинете словно заискрил от напряжения.       — Давайте не будем превращать семейную переписку в повод для дуэли, — устало прервала не начавшийся спор Анна. — Письмо отправится с людьми герцога.       Мария одарила Рошфора победным взглядом и отвесила Анне исполненный притворной покорности реверанс. Когда дверь за ней закрылась, граф повернулся к королеве.       — Вы неосторожны, Анна. Вы же знаете, что Ришелье ищет любой повод, чтобы обвинить вас в заговоре, а эта женщина — идеальный инструмент в его руках, даже если сама об этом не подозревает… и зачем вам ее посредничество? У вас есть я. Мои курьеры доставили бы это письмо в Эскориал быстрее, чем курьеры ее мужа-рогоносца, — Рошфор сжал кулаки. — Вы подпускаете эту интриганку слишком близко.       — Вы забываетесь, Шарль, — холодно прервала его Анна. — Я — ваша королева, а не пленница, и если я решила доверять Марии де Шеврез, мне не нужно спрашивать у вас на это разрешения. Ступайте к дверям.       Рошфор уже развернулся, чтобы исполнить приказ, но вдруг увидел край листа, небрежно оставленного на бюро, сделал стремительный шаг назад, и схватил бумагу прежде, чем королева успела произнести хоть слово протеста.       — Шарль, положите на место! Это государственная переписка!       Он будто не услышал, читая написанное, и его губы искривились в презрительной усмешке.       — «Совершенство, после которого небо пустует»… Какая изысканная наглость. Значит, пока я здесь вычищаю грязь за Ришелье, этот святоша упражняется в кастильском слоге? Так вот почему вам не нужны мои курьеры?       Анна побледнела, закусив губу — Рошфор уже не раз так забывался, и ей это совсем не нравилось. Ей всегда удавалось провести черту, напомнить ему, где его место, но одергивать приходилось все чаще и чаще. Когда-то он боялся лишний раз посмотреть в ее сторону, а теперь…       — Положите. Письмо. На место, — отчеканила она. — Вы слишком заигрались в хозяина. То, что вы допущены в мою постель, не дает вам права читать мои письма и устраивать мне допрос, и если вы еще раз позволите себе рыться в моих бумагах — отправитесь охранять конюшни, ясно вам?       На мгновение ей показалось, что он ответит дерзостью, но Рошфор лишь медленно положил измятый лист обратно на бюро и низко склонил голову.       — Прошу простить мою… чрезмерную бдительность, ваше величество. Я лишь хотел убедиться, что вы в безопасности.       Анна коротко и зло рассмеялась.       — О да, вы заботитесь о моей безопасности! На прошлой неделе вы отослали моего нового духовника обратно в аббатство, даже не дав ему переступить порог, и только потому, что он показался вам слишком молодым! А случай на охоте в Венсене? Когда вы приказали гвардейцам окружить мой паланкин так, что я не могла видеть даже леса, потому что в кустах якобы мелькнула подозрительная тень, которая на деле оказалась обычным оленем? И так происходит постоянно! Весь двор шепчется, что королева находится под домашним арестом у собственного капитана охраны!       — Анхель, я…       — Кем вы себя возомнили? — перебила его Анна. — Думаете, стали моим валидо?       — Этому духовнику было двадцать пять, и он смотрел на вас слишком сальными глазами! — отрезал граф. — А в Венсенских лесах прятались наемники герцога Савойского, и я не собирался проверять, олень в кустах или убийца! Если быть вашим валидо означает брать на себя всю ненависть этого мира, чтобы вы могли спать спокойно — то да, я им стал!       Он еще и оценивает, кто как на нее смотрит! Анна ударила ладонью по столу так, что зазвенели приборы.       — Не смейте повышать на меня голос! Я не назначала вас своим валидо! Вы — мой подданный, и если продолжите в том же духе — забудете дорогу даже в этот коридор!       Рошфор рухнул на колени с глухим стуком и склонил голову так низко, что копна светлых волос почти коснулась подола ее платья.       — Анхель… Ваше величество… Простите…       Анна в который уже раз испугалась такой перемены; он мог просто повиноваться ее гневу, но если она злилась по-настоящему… с одной стороны, это все еще льстило. С другой — она не считала, что заслуживает такого преклонения, и можно было извиниться спокойнее. Или вообще держать себя в руках и не трогать ее письма и ее окружение. Анна хотела это сказать, но Рошфор смотрел на нее с такой мукой, что гнев начал растворяться в жалости.       — Моя любовь к вам лишает меня разума, — лихорадочно заговорил он. — Я вижу опасность в каждом шорохе, я вижу врага в каждой тени, и это не жажда власти, клянусь всеми святыми Испании! Это страх… вечный страх потерять вас. Если вы закроете предо мной эту дверь, я не проживу и дня. Казните меня, если хотите, прикажите мне броситься на мечи Ришелье прямо сейчас, но не лишайте меня права защищать вас!       Анне захотелось коснуться его плеча, но она сдержалась.       — Встаньте, Шарль.       Рошфор поднялся, не смея поднять на нее глаз. Анна протянула ему руку и он припал губами к тыльной стороне ладони.       — Я прощаю вас, — сказала она. — Но завтра во время процессии вы будете держаться строго на три шага позади меня. Не на шаг, не на локоть — на три шага. Вы не будете отдавать приказы моим дамам и не будете закрывать мне обзор.       — Но, Анхель…       — Никаких «но»! — отрезала Анна. — Если вы снова выставите меня пленницей перед всем Парижем — это будет последняя ночь, когда вы вошли в эту комнату. Вы меня поняли?       Рошфор нехотя склонил голову.       — Теперь ступайте, — Анна отняла руку. — И прикажите подать мне вина и свежих фруктов.

***

      Июнь выдался очень жарким. Солнце зависало над Бискайским заливом, немилосердно опаляя зноем — не помогал даже ветерок с Атлантики. Древние стены Байоннского собора Сен-Мари сияли белизной в мареве, обычно полноводная Адур обмелела, вершины Пиренеев покрыла дымка и казалось, что время остановилось в палящем зное, запахе сухих трав и звоне цикад.       Вечер тоже не приносил спасения и прохлады. Сумерки медленно сползали с гор, окрашивая речные воды в цвет запекшейся крови. Арамис устроился на поваленном стволе дуба в низине у дороги на Сен-Жан-де-Люз, среди зарослей дикого мирта и лаванды. С возвышенности над дорогой в просветах между дубами открывался вид на пики Пиренеев, где за горами лежала родина королевы, и когда знойный день угасал, он приходил сюда, чтобы в одиночестве прочесть вечернее правило и, возможно, написать несколько строк, которые позже превратятся в зашифрованные отчеты. В этом пограничье он чувствовал себя на своем месте: ни здесь, ни там, между долгом и чувством, между влюбленным и любимым.       Анна писала сухие письма, как полагалось, но Арамис вчитывался между строк: когда она писала о делах, слова были сухими и колючими, но когда речь заходила о южной границе, почерк становился мягче и округлее. Иногда она задавала вопросы, казавшиеся праздными: «Цветет ли еще миндаль в долинах?» или «Так же ли холоден ветер с Атлантики в это время года?» — и это были вопросы вовсе не о погоде. Бумаги неизменно пахли жасмином и амброй, а в холодные зимы, когда ледяной ветер заставлял камни в гарнизоне трескаться, письма приходили чаще и часто по совершенно пустяковым поводам — будто ей просто нужно было получить ответ и убедиться, что он не замерз где-то и не подхватил лихорадку.       Ей не было все равно. Наоборот, он был здесь, потому что она чувствовала… вряд ли то же самое, но все же Арамис был уверен, что королева, как минимум, начала в него влюбляться, и испугалась этого, и поэтому решила воздвигнуть между ними сотни лиг и цепи Пиренейских гор. Если бы она хотела избавиться от него, она могла бы сделать это очень легко, но вместо этого она наделила его властью и превратила их связь из опасного романа в государственную тайну.       Возможно, она надеялась, что время все изменит, и, возможно, для нее так и было, но последнее письмо все еще пахло ее духами и среди официальных строк промелькнуло совершенно неуместное «Я скучаю по солнцу Кастилии»… и никто не смог бы обвинить ее, потому что она говорила просто о солнце.       Арамис закрыл глаза, представляя, как солнечные лучи золотят ее волосы, но в мечты ворвался резкий топот копыт. Всадник гнал коня во весь опор, не жалея ни животного, ни себя, и Арамис мгновенно подобрался, бесшумно исчезая в зарослях мирта.       Всадник показался на повороте — он пригибался к шее коня, то и дело оглядываясь назад, словно за ним по пятам гнались все демоны преисподней… или гвардейцы кардинала. Арамис замер там, где дорога сужалась, зажатая между крутым косогором и обрывом, и когда всадник поравнялся с кустами лаванды, шагнул вперед прямо под копыта.       — Стойте, сударь! Вы скачете так, будто за вами горит Франция! Позвольте узнать, в чем причина такой спешки?       Конь вскинулся на дыбы, едва не сбросив седока. Невысокий человек в невзрачном плаще вскрикнул от неожиданности и потянулся к седельной кобуре, но Арамис успел первым, направив дуло пистолета ему в глаза.       — Держите руки на виду, сударь, — мягко произнес шевалье. — Я не разбойник. Я лишь… любопытный путешественник.       Заподозрить в нем мушкетера было нельзя — в простом камзоле из серого сукна, кожаных сапогах и плаще он вправду выглядел скорее заезжим дворянином или аббатом, сменившим рясу на дорожный костюм ради безопасности.       — Кто вы такой? — прохрипел всадник. — У меня подорожная, подписанная интендантом провинции! Вы не имеете права!       — О, видите ли, сударь, когда человек гонит лошадь по горной дороге с таким неистовством, у него за спиной либо долги, либо грехи, либо новости, способные перевернуть мир, а я по натуре своей ужасно не терплю недосказанности, — певуче произнес Арамис, делая полшага вперед и не убирая пистолета. — Интендант сейчас ужинает в своем особняке, а мы с вами — в этой чудесной низине, где свидетелями нашей беседы будут лишь горы. Если ваша совесть чиста, а в сумке лишь отчеты о закупке фуража — я лично подсажу вас в седло и пожелаю доброго пути. Но если там нечто иное… — он протянул свободную руку ладонью вверх. — Сумку, сударь. Добровольно. Мне бы очень не хотелось огорчать вашу лошадь видом крови.       Курьер дрожащими руками потянулся к кожаному ремню. Арамис перебрал ворох подорожных, квитанций и заурядных донесений — и застыл, найдя на самом дне конверт с круглой печатью из алого сургуча. Он ожидал найти здесь что угодно — шифровки испанских шпионов, грязные секреты интенданта, приказы Ришелье, но личная печать королевы Анны на письме, которое курьер вез от границы вглубь Франции, а не наоборот?       Невозможно.       Арамис поднес письмо к лицу, ища тот самый аромат жасмина и амбры, но конверт пах лишь сургучом, дорожной пылью и едкой горечью чернил.       Больше не заботясь о правилах приличия, он сломал печать, развернул лист и пробежал глазами строки — и почувствовал, как по спине пробегают иголки страха.       Письмо было адресовано королю Филиппу III.

«…Ситуация во Франции более невыносима. Армия Ришелье истощена. Если ваши полки перейдут границу у Бидассоа в конце этого месяца, я гарантирую, что верные мне люди откроют ворота Байонны и Перпиньяна. Настало время вернуть дочь Испании в родной дом, даже если для этого придется сжечь Париж…»

      Это был ее почерк, тот же наклон, те же изящные петли, но она не могла это писать.       Значит, это подделка.       Но чья?       Арамис вспомнил слухи о неком Армане Жане дю Плесси, епископе Люсонском, которого теперь все чаще называли Ришелье — он был ставленником Медичи и недавно возвысился при дворе, и если Медичи, пока томящаяся в Блуа, хотела вернуться к власти, ей нужно было разрушить доверие короля к Анне. Опорочить ее, обвинить в государственной измене, доказать, что она готова впустить испанские терции в Байонну… тогда Луи сам подпишет указ о разводе и на месте Анны окажется другая — та, что более выгодна королеве-матери или самому Люсону.       — Спускайтесь, — коротко приказал он курьеру.       Почуяв перемену в голосе незнакомца, тот ударил коня шпорами, надеясь прорваться, но Арамис перехватил узду, дернув на себя. Конь заржал, вставая на дыбы, и всадник, не удержавшись, повалился назад. Арамис наступил сапогом ему на грудь. В лучах закатного солнца блеснуло лезвие стилета.       — Откуда у тебя это письмо? Кто дал его тебе?       — Я… я не знаю! — взвизгнул курьер.       Кончик стилета вошел под ноготь и лес огласил пронзительный крик, но тут же захлебнулся.       — Человек в рясе! Больше не знаю… клянусь…       Птицы с шумом сорвались с веток дубов. Арамис даже не поморщился, сильнее нажимая на рукоять.       — Это был превосходный почерк, — продолжил он, игнорируя стоны. — Его годами оттачивают в канцеляриях. В канцеляриях епископа Люсона, не так ли? Или это был человек из свиты Марии Медичи?       — Я не знаю…       Он резко провернул лезвие и курьер забился в конвульсиях.       — Не ври! Кто передал тебе этот пакет? Говори, и ты умрешь быстро!       — Клерк… из канцелярии… — всхлипнул курьер. — С печатью… Он сказал, что это приказ от того, кто выше всех в Лувре, кроме короля… что гвардейцы будут ждать у ворот Сен-Жак… Я должен был упасть с лошади… чтобы они нашли сумку!       Арамис побледнел — Ришелье не собирался отправлять письмо в Испанию, он просто хотел, чтобы его якобы случайно обнаружили… чтобы измена стала публичной и неоспоримой… Если курьер не лгал, то Ришелье мастерски подставил под удар и Рошфора — граф считался тенью королевы, и если ее признают виновной, отправится на плаху вместе с ней. Судьба Рошфора сама по себе волновала Арамиса не больше, чем судьба придорожного камня, более того, мысль о том, что высокомерный граф может оказаться на эшафоте, была почти приятной, но без него Анна останется абсолютно беззащитной.       Шевалье убрал окровавленный стилет. Курьер хрипел, глядя на него с животным ужасом.       — Пожалуйста… вы обещали… Вы обещали быстро…       — Да, — тихо произнес Арамис. — Я обещал.       Он почти нежно поддержал голову курьера, словно собирался принять последнюю исповедь.       — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…       Стилет вошел под основание черепа, мгновенно обрывая крик и жизнь. Тело дернулось и обмякло.       Арамис поднялся, вытирая лезвие о плащ убитого. В лесу снова стало тихо, лишь конь курьера неспокойно бил копытом, чуя запах смерти.       Через три дня наступал праздник Тела и Крови, и, скорее всего, Ришелье планировал обнаружение письма именно к торжествам, когда король будет на виду у всего народа, а значит — времени почти не было. От Байонны до Парижа более двухсот лиг, обычная почтовая карета преодолевала это расстояние за неделю, курьеры королевской почты — за четыре-пять дней, но загоняя лошадей до смерти.       У Арамиса было семьдесят часов — если скакать днем и ночью, делая лишь короткие остановки на почтовых станциях. Кроме того, он не мог оставить рапорт, предупредить капитана и даже намекнуть товарищам об отъезде, так что его исчезновение обнаружат к утренней поверке, и по его следу, возможно, пустят погоню — он состоял на службе в мушкетерском полку и был прикомандирован к приграничному гарнизону Байонны. Уйти со своего поста без приказа, не дождавшись смены, да еще и прихватив казенную или — что еще хуже — чужую лошадь, означало оказаться вне закона. Если его поймают до того, как он достигнет Лувра — расстреляют у ближайшей стены как дезертира.       Но если это цена за ее спасение…       Он обыскал седельные сумки убитого — помимо официальных бумаг там нашлось немного золота и сменный плащ; то и другое пригодилось бы. Быстро стащил тело в заросли мирта и забросал ветками — оставлять просто так было и грешно, и заметно — и вскочил в седло чужой лошади. Его собственный конь, оставленный чуть поодаль, был свеж, но нужен был запасной скакун, чтобы не терять скорость до первой крупной станции в Мон-де-Марсан.       Более не оглядываясь, Арамис пустил коня в галоп.