14. Праздник Тела и Крови

      Париж преобразился, облачаясь в торжественные одежды из шелка и солнечного света.       Фасады домов вдоль пути следования процессии исчезли под складками гобеленов и ковров, вывешенных из окон, мостовые усыпали миллионы лепестков алых роз, белоснежных лилий и синих васильков, сотни кадильниц извергали сизые облака ладана и мирры, которые медленно поднимались к шпилям Нотр-Дама. Над отражающими небесную лазурь водами Сены плыл торжественный колокольный звон. Всюду колыхались знамена ремесленных цехов и церковные хоругви, расшитые жемчугом. На перекрестках в зелени березовых ветвей и мирта утопали репозитории, золотые чаши и распятия на них ослепительно вспыхивали под лучами солнца — свет озарял каждый карниз и каждую горгулью, и город был похож на небесный Иерусалим.       В праздники Анна ощущала тоску по Испании особенно остро.       Дома этот день был суровее и торжественнее. Процессия двигалась под палящим солнцем в звенящей тишине, нарушаемой лишь шелестом знамен и мерными ударами барабанов, впереди шли гиганты, изображавшие королей разных частей света, и большеголовые в гротескных масках, которые пугали ее в детстве… а вот Тараск не пугал, наоборот, механический дракон ей нравился. Нравилось и то, что на спине чудища восседала кукла, по наряду которой мадридские дамы судили, что будет модно носить в этом году, и Анна часто представляла себя так же верхом на драконе… и если в Париже Дары несли в изящных сосудах, то в Испании это была огромная многоярусная башня из чистого золота и серебра, настолько тяжелая, что ее везли на специальной платформе — она сияла на солнце так ослепительно, что казалось, будто само Божество спустилось на улицы, вместо цветов усыпанные горько пахнущим розмарином и тимьяном.       Двери покоев распахнулись, и на пороге появился Луи в парадном камзоле из белого атласа, расшитом золотыми лилиями. Подойдя к королеве, он коснулся губами ее пальцев.       — Мадам, вы сегодня бледны. Вас пугает шум?       — Просто я все еще помню тишину Мадрида в этот час, — Анна заставила себя улыбнуться.       — Тишину… — задумчиво повторил Луи, глядя на залитую светом площадь. — Понимаю, французская радость порой бывает изнурительна, но посмотрите на свет. Сегодня он падает так, что даже старые камни Лувра кажутся живыми. Это великий день, и я счастлив, что разделю это шествие именно с вами.       Улыбка Анны стала искренней. Луи предложил ей руку — королевская чета должна была возглавить процессию, благословляя народ и олицетворяя единство Франции и Бога.       — Вы готовы? Толпа ждет свою королеву.       Анна положила руку на его локоть.       — Я готова, сир.

***

      Створки главных ворот Лувра распахнулись.       — Да здравствует король! Да здравствует королева!       Луи и Анна вышли под сенью балдахина из пунцового бархата, который несли высшие сановники Франции. На прямом июньском солнце их короны сияли тысячами искр — бриллианты короля метали холодные синие молнии, жемчуга и сапфиры в волосах королевы казались застывшими каплями небесной лазури.       Арамис стоял, прислонившись спиной к серой стене дома на углу улицы Сент-Оноре, стараясь слиться с тенями гобеленов. Загнанный почти до смерти конь был оставлен в грязном стойле на окраине города, сапоги покрывала корка пыли трех провинций, лицо осунулось и почернело от дорожного загара, и если бы он сейчас показался на глаза Анне, она могла его и не узнать.       Анна…       Ей было уже девятнадцать, и она стала неоспоримо, ослепительно красивее. Арамис жадно всматривался в ее лицо, запоминая каждую черточку: высокие скулы, точеный подбородок, глубокий взгляд больших глаз, в которых теперь читалась не только грусть, но и воля, плотно сжатые в привычном придворном спокойствии губы… Она сочетала в себе хрупкость и несокрушимое достоинство, которое заставляло толпу склоняться не только из почтения к сану, но и перед ее красотой.       Она прошла так близко, что Арамис почувствовал — или ему так показалось сквозь запах ладана — знакомый шлейф жасмина. На мгновение ее взгляд скользнул по толпе, задержавшись на темном углу, где он стоял, и его пронзил страх, но Анна не изменилась в лице — все-таки не узнала, и это было к лучшему. Если бы она вскрикнула или хотя бы вздрогнула, гвардейцы короля изрубили бы его на месте.       Луи что-то тихо сказал ей, и королева склонила голову набок, отвечая ему.       Рошфор следовал за там, где и полагалось — в трех шагах за ее правым плечом, и явно был не в своей тарелке. Его рука то и дело ложилась на эфес шпаги, пальцы нервно постукивали по ножнам, взгляд метался по толпе с подозрительностью, граничащей с паникой, и пытался поймать взгляд Анны, но королева упорно смотрела только на Луи или на святые Дары. — похоже, между ними произошла размолвка.       Арамис едва не рассмеялся — судьба королевы Франции сейчас зависела от того, сможет ли он договориться с этим взвинченным и оскорбленным в лучших чувствах испанцем, но если бы шевалье подошел к нему сейчас, граф проткнул бы его раньше, чем Арамис успел бы произнести «Байонна» — просто чтобы сорвать на ком-то злость. Нужно было дождаться момента, когда процессия достигнет репозитория у собора Святого Германа — там неизбежно получится затор, а охрана ослабит бдительность на время молитвы короля.       Шевалье начал медленно пробираться сквозь толпу, стараясь держаться параллельно линии движения свиты.       Вдруг торжественный ритм процессии споткнулся. Мальчики-хористы замолчали и начали оглядываться, и внезапно из боковых улиц в нарядную толпу горожан хлынули оборванцы, вооруженные чем попало: тяжелыми палками, кузнечными молотами, короткими ножами.       — Смерть испанке! — выкрикнул кто-то.       — Хлеба!       — Долой австрийскую выскочку!       — Очистим дворец от крыс!       Золоченые алебарды стражи бессильно заколыхались над морем лохмотьев и грязных рук. Миллионы лепестков роз взметнулись в воздух в диком вихре, перемешиваясь с пылью. Кто-то опрокинул чашу с ладаном, пространство заволок сизый дым, сверкающие хоругви рвались и падали под ноги беснующейся толпе.       Рошфор рванул шпагу из ножен, но его тут же захлестнула волна нападающих. Королевский балдахин опасно накренился. Анна вцепилась в локоть Луи, с ужасом глядя, как в десяти шагах от нее сбили с ног какого-то гвардейца.       Арамис увидел движение в окне над площадью.       Черное дуло мушкета целилось то ли в короля, то ли в королеву… в нее, прямо в ее белое атласное платье…       — Берегитесь!       Его крик утонул в грохоте выстрела.       Пуля выбила каменную крошку из колонны в дюйме от головы короля.       Сбивая с пути дворян, Арамис в два прыжка преодолел разделяющее их расстояние.       Второй выстрел грянул почти сразу.       Он бросился наперерез, врезаясь в Анну всем телом, сбил с ног, накрывая своим плащом, и они рухнули на мостовую, усыпанную лепестками роз и раздавленных лилий. Пуля вонзилась в деревянное древко балдахина прямо в то место, где секунду назад была ее голова.       Толпа в ужасе бросилась врассыпную, топча хоругви и цветы. Гвардейцы палили в окна, Луи прикрывали щитами верные люди, с верхних этажей домов посыпались стекла.       Анна смотрела на Арамиса широко распахнутыми глазами, и он видел свое отражение в ее зрачках. Сквозь едкую гарь пороха и запах ладана до него доносился тонкий аромат жасмина и амбры, на бледной щеке застыла слезинка, длинные ресницы подрагивали, свет играл в золотистых прядях, выбившихся из-под жемчужной сетки… несмотря ни на что, он не мог не любоваться ею.       — Вы… — шепнула Анна. То ли испуганно, то ли сердито, Арамис не понял.       — Прочь от нее, собака!       Холодное острие шпаги Рошфора замерло в волоске от его шеи, еще секунда и граф бы просто его заколол, не разбираясь, видя только то, что кто-то посмел сбить с ног королеву, и неизвестно, спасая или убивая…       — Стойте! — вскричала Анна.       Шпага замерла так резко, словно Рошфор наткнулся на невидимую каменную стену — кончик лезвия коснулся воротника Арамиса, но не оставил даже царапины, и шевалье внутренне содрогнулся от изумления: такая мгновенная покорность приказу была возможна только при абсолютном подчинении. Неужели он настолько ей предан, что одно ее слово заставляет его замереть?       Впрочем, Арамис остановился бы так же — даже если бы его шпага уже начала входить в грудь врага, этот гортанный властный голос превратил бы его в неподвижное изваяние.       — Вы ранены, мадам? — хрипло спросил Рошфор.       — Благодаря этому человеку — нет.       — Анна!       Арамис вовремя отпрянул в сторону. Король опустился на колени рядом с ней и судорожно схватил за плечи, проверяя, цела ли она.       — Вы не ранены?       — Со мной все хорошо, Луи, — тихо ответила Анна.       Как только появился король, Арамис стремительно и бесшумно отступил в тень, прижавшись к камню портала за спинами гвардейцев и наблюдая, как Луи бережно отряхивает пыль с рукава жены, глядя на нее с нескрываемым обожанием. Пальцы короля задержались на ее щеке, проверяя, не задело ли осколком, и Анна удивительно нежно улыбнулась, накрыв ладонью его руку.       Неужели Луи на самом деле любит ее?       Но разве может быть иначе? Разве солнце может не притягивать к себе все живое?       Рошфор застыл рядом, готовый по первому слову королевы броситься в огонь. Луи помог ей подняться, поддерживая под локоть, встал так, чтобы прикрывать своим телом от окон, и начал поправлять жемчужную сетку, запутавшуюся в золотистых волосах, шепча слова утешения. Арамис пролетел через полстраны на загнанном коне, чтобы спасти ее… ее любил король, ее любил граф, ее любил он, Арамис — вся Франция, казалось, вращалась вокруг этой женщины.       Золотистый свет заката разрезало алое пятно сутаны епископа Люсонского.       — Сир! Мадам! Хвала небесам, вы невредимы!       Арамис впервые видел этого человека — знал о нем лишь по едким эпиграммам парижских острословов и тревожным шепоткам в казармах. Высокий, пугающе сухощавый, он напоминал древнего святого и одновременно искушенного демона, и во взгляде глубоко посаженных глаз не было ни капли той притворной доброты, которую он расточал в словах.       — Ваше величество, — обратился он к Луи, — город охвачен безумием. Нельзя оставлять королеву на виду у толпы. Здесь каждый нищий может оказаться убийцей.       — Я защищу свою жену! — вспыхнул король. — Вы видели, гвардия Рошфора справилась…       — Гвардия Рошфора допустила выстрел в упор, сир, — ядовито заметил Ришелье, бросив мимолетный взгляд на графа. — И королеву спас какой-то безвестный бродяга, который теперь бесследно исчез. Мадам, — он повернулся к Анне, — ради вашего же спокойствия и безопасности короля, я настаиваю на вашем немедленном возвращении в Лувр с сопровождением моих людей. Ваши покои будут охраняться с особой тщательностью до тех пор, пока мы не найдем того человека в лохмотьях и не узнаем, чьи приказы он исполнял.       Это было сказано тоном, не терпящим возражений, и подозрительно напоминало почетный арест.       Луи нахмурился, колеблясь, и Арамис понадеялся, что король возразит епископу, но звучало это разумно, и он сдался.       — Епископ прав, Анна, — произнес король с сожалением. — Я должен остаться здесь, чтобы навести порядок и успокоить народ, а вы возвращайтесь во дворец. Рошфор, вы проводите королеву…       — С вашего позволения, сир, — перебил Ришелье, — граф Рошфор нужен здесь для дознания. Мои гвардейцы справятся.       Пальцы епископа сомкнулись на ее локте, и в глазах Анны вспыхнул протест — она была дочерью Габсбургов, королевой Франции, и эта публичная опека была сродни унижению. Арамис живо представил, какие именно проклятия на испанском звучат в ее голове, но она промолчала, быстро глянув в сторону Рошфора. Граф едва заметно качнул головой, и тут же Анна смиренно опустила ресницы, позволяя Ришелье вести себя.       Внутри Арамиса вскипела горькая смесь восхищения и острой зависти от этого безмолвного понимания — Рошфор знал, когда ей нужно промолчать, она знала, что за его холодным кивком стоит абсолютная гарантия безопасности… что удивительного, если он был с ней еще в Мадриде и у него было столько времени, чтобы изучить ее до последней черточки?       Он встряхнул головой, прогоняя наваждение — сколько бы времени ни было у Рошфора раньше, прямо сейчас у Арамиса его не было. Подойти к графу он не мог — за ним следили ищейки Люсона. Обыск в покоях Анны начнется сразу, как только за ней закроется дверь; очевидно, что фальшивое письмо было не одно. При этом, если его поймают в коридорах Лувра — казнят раньше, чем он успеет открыть рот.       Что же делать…       …оказаться в ее покоях раньше. Подняться по лесам, оставшимся у восточного крыла, пробраться через слуховое окно в коридор камеристок, найти то самое второе письмо, которое Ришелье наверняка подбросил через подкупленную служанку, и остаться в комнате, чтобы встретить того, кто придет за этим посланием… но не убивать. Мертвец в покоях королевы тоже будет для нее приговором.       — Benedictus Dominus Deus meus, qui docet manus meas ad proelium, et digitos meos ad bellum… — прошептал Арамис, коснувшись пальцами лба, груди и плеч. — И помилуй мою душу, если я снова выберу королеву вместо Тебя.

***

      Тени гвардейцев отчетливо ложились на матовое стекло дверей, напоминая решетки темницы. Анна начала мерить комнату быстрыми шагами, сжимая кулаки в бессильной ярости.       Мир словно перевернулся с ног на голову. Буквально — все поплыло, в ушах прогремел выстрел, совсем рядом оказалось его лицо… откуда он взялся? Он не должен был быть здесь! Он не имел права… но если Арамис вовремя спас ее — то знал, что будут стрелять?       Почему толпа прорвала оцепление именно там? Почему стрелок знал, куда целиться?       Если бы не шевалье…       Анна остановилась у окна, вцепившись пальцами в бархатную портьеру. Мысли путались, вспыхивая в голове отдельными кусочками мозаики. Арамис, Ришелье, Луи, Рошфор, выстрел, розы, крики, солнце, так много солнца в этом чертовом холодном Париже…       Вдруг окно, которое она считала закрытым, с трудом подалось. В узкую щель ворвался сырой речной воздух и шум далекой площади. Кто-то снаружи подтянулся на подоконнике, и сначала на паркет упала тень, а затем внутрь, едва не задев плечом портьеру, за которой замерла королева, ввалился человек.       Анна застыла, сквозь щель в бархате видя спутанные темные волосы, испачканные известкой и пылью.       Человек медленно выпрямился, не оборачиваясь, потянулся рукой за пазуху, проверяя сохранность какого-то свертка, и издал тихий смешок, больше похожий на стон облегчения.       Анна сделала шаг из своего укрытия.       Арамис вздрогнул так, словно ему под лопатку вогнали стилет, резко развернулся, инстинктивно вскидывая руку для защиты — и встретился с ее взглядом.       Он выглядел как грешник, восставший из ада — лицо в полосах засохшей грязи и пороховой копоти, камзол порван на плече, ладони содраны в кровь о веревки строительных лесов…       — Вы… — голос Анны сорвался.       Вдруг в тишине коридора за дверью раздался торопливый стук каблучков.       Рванув Анну за руку, Арамис затащил ее в нишу окна, скрытую за портьерой. Она оказалась прижата спиной к холодному оконному стеклу, и открыла рот, чтобы то ли позвать на помощь, то ли задать вопрос, но горячая ладонь мгновенно накрыла ее губы.       — Тише, мадам… ради всего святого…       Дверь спальни скрипнула, и в комнату вошла камеристка. Анна вспомнила, что ее зовут Маргарита, и что она была протеже госпожи де Ланнуа… дамы, преданной Марии Медичи. Пару месяцев дубликат ключа от секретера королевы исчез на сутки, а потом нашелся под ковром, и Маргарита тогда краснела и лепетала о своей рассеянности… а после вдруг начала носить слишком дорогие вещи — жемчужное ожерелье и шелковые чулки, которые она не могла бы позволить себе на свое жалованье. На вопросы других слуг Маргарита отвечала, что это подарок тетки из Лиона…       Маргарита быстро подошла к секретеру, оглядываясь на запертую дверь, лихорадочно зашарила в ящике с платками, достала конверт, проверила печать и, облегченно всхлипнув, сунула его глубже под подкладку.       Арамис бесшумной тенью скользнул из-за портьеры, за один прыжок оказался за спиной девушки, зажал ей рот и намертво перехватил запястье, мешая нащупать засов.       — Тише, дитя, тише… — почти успокаивающе прошептал он камеристке на ухо. — Пискнешь — и я не посмотрю на то, что ты носишь чепец. Твой хозяин в красной сутане далеко, а я здесь.       Анна вышла из-за портьеры, подошла к секретеру и вытянула оттуда конверт. Маргарита издала приглушенный стон, ее колени подогнулись, но Арамис рывком удержал ее на весу.       Королева поднесла письмо к свету. Увидела печать — точную копию своей собственной, увидела знакомый наклон букв, которые никогда не писала… Так значит, все это был заговор? Ришелье хотел убрать ее, расчищая путь для Медичи… подкупил ее слуг… не погнушался даже покушением на убийство короля, и если бы не Арамис…       — Ты знала, что в этом письме, — Анна не спрашивала. — Ты знала, что за это меня обезглавят на Гревской площади.       Маргарита отчаянно замотала головой, пытаясь что-то промычать сквозь пальцы Арамиса. Анна кивнула шевалье.       — Дайте ей сказать.       Арамис ослабил хватку, вместо этого приставив кинжал девушке под ребра.       — Мадам… пощадите… отец Жозеф… он сказал, это для блага Франции… — зашептала камеристка, захлебываясь слезами. — Он сказал, вас просто отправят в монастырь в Мадриде… я не хотела…       — Отец Жозеф, — Анна горько усмехнулась. — Значит, приказ пришел от правой руки епископа?       В коридоре за дверью послышался приглушенный смех гвардейца и бряцание шпор. Анна внимательно смотрела на камеристку, и Арамиса пронзило ледяной иглой понимания — она прикажет ему убить эту девушку. В ней проснулась беспощадная кровь Габсбургов, не знающая жалости к изменникам… и он подчинится, хотя мысль об этом была противной. Одно дело — убить мужчину, даже если это безоружный курьер, и совсем другое — перерезать горло или сломать шею рыдающей девчонке.       Но Анна на него даже не посмотрела — она сделала шаг к Маргарите.       — Ты знаешь, что тебя ждет на допросе у де Жюссака, когда он не найдет письма? — почти ласково спросила королева. — Тебя обвинят в краже документов короны. Это будет дыба, раскаленное железо… а потом тебя повесят под улюлюканье черни, и епископ пальцем о палец не ударит, чтобы тебя спасти. Ты уже мертва. Но ты можешь умереть иначе.       Камеристка посмотрела туда, куда Анна указала взглядом — на туалетном столике стоял флакон из темно-синего стекла.       — У тебя есть одна минута, пока гвардия не вошла в эту дверь, — ледяным тоном закончила Анна. — Умри как дворянка, сохранив остатки чести, или живи еще час, чтобы молить о смерти в подвалах Бастилии.       Шевалье, пораженный этой смесью величия и жестокости, по кивку Анны медленно убрал руку от рта девушки и отступил на шаг.       Маргарита, шатаясь, бросилась к столику и судорожно прижала флакон к губам. Арамис думал, что Анна отвернется, но она не пошевелилась, глядя, как камеристка оседает на пол.       — Заберите ее, — наконец приказала королева. — Ее не должны здесь найти. Пусть решат, что она сбежала вместе с письмом… ах да.       Письмо, которое подложила Маргарита, отправилось в камин. Арамис выхватил из-под плаща второй пакет и швырнул следом за первым. Теперь улик не существовало и Ришелье мог сколько угодно приходить с обыском — он нашел бы лишь пустой секретер.       — В полночь, — проговорила Анна, глядя в огонь. — В монастыре Кармелиток на улице Сен-Жак. Настоятельница предана мне. Скажете, что вы привезли весть из Вальядолида. Вас проведут в исповедальню бокового придела и там мы сможем поговорить.       Арамис молча поклонился, подошел к телу Маргариты, стараясь не смотреть на ее застывшее лицо, и рывком перекинул через плечо, скрывая мертвую девушку складками плаща.       Анна застыла у камина, бледная настолько, что ему стало немного страшно — вдруг ей плохо — но ей не было плохо, она была в ярости. В такой ярости, что у него пробежали мурашки по спине.       — ¡Vete! — прошипела она. — ¿Qué diablos espera? ¡Váyase ya! И упаси вас Бог попасться, loco!       Услышав эти знакомое, почти домашнее «loco», Арамис окончательно успокоился — это все еще была его Анна, и то, что она ругалась именно на испанском, значило, что он все еще способен лишить ее пресловутого габсбургского самообладания.       Более не медля ни секунды, он удобнее перехватил тело девушки и шагнул в пустоту окна.