15. Сон в летнюю ночь

      Огромная мертвенно-бледная луна висела над шпилями соборов, озаряя холодным серебром похожие на засохшую кровь пятна от розовых лепестков и белеющие саванами хоругви, брошенные в канавах.       Улица Сен-Жак в этот час казалась бесконечной. Окна старых зданий с нависающими верхними этажами были плотно заперты ставнями — Париж боялся обысков и новых стычек. Листва каштанов, растущих за монастырскими оградами, выглядела вырезанной из черного металла. На цепях кое-где раскачивались масляные фонари.       Стены монастыря Кармелиток высились в конце улицы. Лунный свет падал на готическую розу над входом в часовню, отчего витражи тускло мерцали изнутри.       Герцогиня де Шеврез совершила невозможное, выведя королеву из охраняемого Лувра, и сейчас караулила у ворот, сжимая в рукаве маленький пистолет. Анна понимала, что рискует, но имела полное право на молитву, к тому же, хитроумный план епископа превратился в досадный фарс. Он настоял на обыске ее покоев, ссылаясь на то, что преступники могли использовать камеристок королевы для передачи сигналов или хранения оружия, и на показания своих ищеек, которые якобы видели, как подозрительный человек пытался передать пакет во дворец. Луи нехотя разрешил обыскать спальню жены, но ничего не нашли — ящик секретера оказался пуст. Гвардейцы епископа перевернули каждый свиток и простучали каждую панель, но нашли лишь ароматические саше и молитвенники.       В конце концов Луи не выдержал вида перевернутых личных вещей жены, которая всего час назад едва не погибла у него на глазах, приказал прекратить это, отчитал Ришелье за подозрительность и почти выставил из покоев Анны. Насчет этого она могла больше не переживать — конечно, епископ попытался бы убрать ее снова, но пока у нее было время, и теперь она знала точно, чего он добивается.       Вопрос же с Арамисом следовало решить как можно скорее.       Анна бесшумно вошла в полумрак придела.       Арамис успел сменить лохмотья на строгую черную сутану, вымыл лицо и руки, и она замерла, рассматривая его: высокий лоб, прямой нос, аккуратно подстриженная темная бородка и глубокие глаза, в которых смирение аббата сочеталось с дерзостью дуэлянта. Он стал красивее той зрелой, хищной красотой, которая пугает и притягивает одновременно.       Медленно он опустился на одно колено, грациозно склонив голову. Анна не спешила приказывать ему подняться, глядя на то, как свет играет на темных волосах, и чувствовала странное смятение — этот человек пролетел через всю Францию, закрыл ее от пули, ворвался в ее спальню, спасая от заговора, а сейчас выглядел так, будто никогда и не покидал парижских гостиных.       — Встаньте, шевалье, — наконец тихо проговорила она.       — Вы не представляете, мадам, как долго я репетировал этот поклон в своих мыслях, — бархатисто произнес он, поднимаясь. — Правда, в моих мечтах вы не были такой бледной.       Анна закусила губу.       — Почему вы здесь?       — Потому что узнал, что Люсон примеряет на вашу шею петлю, — посерьезнел Арамис. — Три дня назад на дороге у Бидассоа я встретил курьера с тем самым письмом. Он исповедовался мне перед смертью, хотя я и не был в облачении.       — Три дня? — прошелестела Анна. — Вы должны были загнать насмерть не меньше пяти коней. Вы сами должны были упасть замертво еще у ворот Орлеана.       — Всего трех, мадам, — мягко поправил он. — Видимо, испанские заводчики в Байонне не лгали, когда говорили, что их кони выносливее французских. А что касается меня — страх за вас бодрит сильнее, чем крепкое вино.       — Вы же дезертировали, — она на миг зажмурилась. — Вы покинули гарнизон на границе.       — Это малая цена за то, чтобы сейчас видеть вас живой, — Арамис чуть склонил голову набок. — Хотя мне хотелось сбить королеву Франции с ног не ради спасения от пули наемника… но обстоятельства не оставили выбора.       Анна растерянно моргнула.       — Значит, это действительно были вы… Тот человек в лохмотьях, которого теперь ищет вся гвардия кардинала.       — Я надеялся остаться неузнанным, — Арамис изящно пожал плечами. — Но когда я увидел дуло мушкета в том окне, у меня не было времени на этикет. Простите мою грубость, мадам. Упасть на мостовую, вероятно, было не слишком по-королевски, но, думаю, куда приятнее, чем отправиться прямиком в объятия Создателя.       Анна не знала, что сказать. Он действительно спас ее — дважды, но теперь его ждал трибунал за дезертирство и суд за курьера — даже если это был враг, для закона Арамис стал убийцей подданного короны. Если Ришелье найдет его, то казнит. Рошфор тоже будет рыть землю, чтобы найти человека, который коснулся королевы раньше него… и она не сможет защитить его открыто.       — Вы понимаете, что сделали? — обреченно спросила она. — Вы не можете вернуться в Байонну, вы не можете остаться в Париже… Вы не можете явиться к де Тревилю, не можете пойти к друзьям, не можете даже снять эту сутану! Вы лишились имени и чести офицера! Теперь у вас нет ни дома, ни жалованья, ни права носить шпагу!       Арамис выслушал ее со спокойствием, которое можно было бы принять за равнодушие.       — Мадам, вы описываете мою гибель так красочно, что мне почти хочется в нее поверить.       — Потому что это и есть гибель! — Анна сжала кулаки.       — Нет, — он качнул головой. — Но вы правы, мушкетер Рене д’Эрбле сегодня действительно исчез. Его больше нет. Его честь офицера осталась на пыльных дорогах между Байонной и Парижем. Тот, кто стоит перед вами — аббат Рене.       — Аббат?..       — Вы сами сказали, что я не могу снять эту сутану — но я и не собираюсь ее снимать. У меня на руках есть рекомендательные письма от епископа Байоннского, адресованные в семинарию Сен-Сюльпис. Для всего мира я — скромный священник, прибывший в столицу для продолжения теологических изысканий под покровительством… ну, скажем, самой королевы, — Арамис усмехнулся, глядя на ее ошеломленное лицо. — Шпагу я спрячу под рясу, а жалованье… мадам, разве служение своей святыне когда-либо измерялось в ливрах? Мне не нужен дом, если у меня есть доступ в Лувр, а аббату открыты те двери, в которые мушкетер побоялся бы даже постучать.       В который раз Анна поняла, что теряется, и на этот раз разозлилась. Он играл в шахматы с самой смертью и при этом смел улыбаться…       — ¡Válgame Dios! — не выдержала она. — ¿Pero qué diablos crees? Ты хоть на секунду можешь перестать строить из себя героя баллад? Я благодарна тебе, ты спас мне жизнь, ты вытащил меня из петли, и я… я обязана тебе всем, но какого черта ты не мог просто… просто уехать? В Англию, в Испанию, куда угодно, где тебя не знает каждый второй гвардеец! Зачем тебе этот маскарад?       — ¿Irme, señora? — вдруг произнес Арамис на том же языке. — ¿A dónde? ¿A un mundo donde no brilla su sol?       Анна вздрогнула — она успела забыть, что он тоже знает испанский. Кастильское наречие добавило его тембру рокочущих мужественных нот, вибрирующее «r» и мягкие согласные превращали речь в музыку, и в произношении слышался южный акцент, который он, вероятно, отточил за три года в Байонне.       — Этот маскарад нужен для того, чтобы у вас был хотя бы один человек, который не подчиняется королю и не боится кардинала, — отчеканил Арамис. — Мушкетер связан присягой, он на виду, его перемещения записываются в дежурные журналы, но аббат… аббат — это тень. Ришелье окружил вас шпионами. Рошфор, при всем моем… уважении к его преданности, — он ядовито выделил это слово, — слишком предсказуем. Он играет по правилам, которые диктует Лувр, а я — нет. Я смогу находиться в Париже, не вызывая подозрений, смогу передавать ваши письма, смогу слушать то, что шепчут в ризницах и исповедальнях и буду вашим клинком там, где нельзя обнажать сталь.       Да что с ним не так?..       Этот вопрос, впрочем, был почти риторическим. Анна уже в который раз не знала, что делать, что говорить и куда девать глаза. Лучше бы он обвинял ее, просил какой-то выгоды, требовал спасения, что угодно, к чему она привыкла… что вписывалось в ее картину мира, что было понятным…       — Да как вы смеете возлагать на меня это бремя? — она все-таки схватила его за воротник, хотя и не собиралась. — Я вас об этом не просила! Кто сказал, что я этого стою? Уезжайте сейчас же! Тогда я смогу вас прикрыть! Клянусь вам, я найду способ убедить короля, что офицер д’Эрбле погиб при исполнении тайного поручения или пропал без вести в горах! Я сделаю вам бумаги на другое имя в Мадриде или Лондоне и вы будете свободны!       — Давайте будем честны, — Арамис накрыл ее ладони своими, — без меня вы не продержитесь и месяца. Ришелье уже занес над вами руку. Сегодняшний обыск был лишь репетицией. Он знает, что вы слабы и что защиту Рошфора легко обойти. Кто предупредит вас о яде в утреннем бокале, если об этом шепчутся в келье епископа? Кто перехватит приказ об аресте Марии де Шеврез, прежде чем его подпишет Луи? Кто станет единственным связующим звеном с вашим отцом?       — Вы ничего не получите взамен, — предупредила Анна. — Ничего, слышите? Ни титулов, ни земель, ни единого ливра, ни даже благодарности! Более того… — она пристально вгляделась в его лицо. — Если вы попадетесь гвардейцам Ришелье, если вас бросят в застенки Бастилии или потащат на Гревскую площадь — я первая подпишу ваш приговор! Я публично отрекусь от вас! Я скажу, что вы — подосланный испанский шпион, пытавшийся очернить мою честь!       Арамис поднес к губам ее ледяные пальцы.       — Тогда договорились. И вы совершенно зря меня пугаете. Если вы отречетесь от меня — значит, я хорошо выполнил свою работу, а этот ваш холод и эта сокрушительная величественность… вы понимаете, что именно это и стоит того, чтобы умереть ради вас?       Он так смотрел, что Анне захотелось или ударить его, или расплакаться, или убежать — прошло три года, но буря чувств внутри поднималась та же, что в той проклятой библиотеке под стихи Ронсара. Все, что говорил Арамис, было правильно, ей действительно был нужен такой человек именно сейчас, если бы не он — ее бы вообще здесь уже не было, но…       Но…       — Я вас ненавижу, — сказала Анна.       И поцеловала его, притянув к себе за воротник.       Арамис ответил мгновенно, словно только и ждал этой вспышки, прижимая ее к себе так сильно, что Анна почувствовала каждую пуговицу на его сутане. Когда-то ей снилось… не это, другое, иначе, но сон четкой картинкой всплыл в воображении, растекаясь теплом по телу и покалывая в кончиках пальцев. В келье стало жарче, по спине прошла дрожь, и Анна четко осознала — она его хочет.       Это было настолько плохо, что дальше просто некуда. Она замужем, Луи верил ей, Рошфор… чертов Рошфор тоже ей верил, она была в монастыре, она целовала человека в сутане, неважно, что на самом деле он не был аббатом… и ей было абсолютно все равно. Почти то же восхитительное безразличие Анна испытывала, когда застрелили Кончини, и она сама тянула к постели своего графа, но тогда она была победительницей, а сейчас — наоборот, рисковала всем.       И к черту все. У нее было время.       Анна потянула Арамиса на себя, увлекая вглубь ниши, и тут же он прижал ее спиной к стене, осыпая поцелуями шею, лицо, жадно возвращаясь к губам. Пальцы перебирали тяжелые пряди волос, ладонь уверенно скользнула по талии, сминая шелк корсажа, и Анна почти испугалась этой вспышки — и его, и себя самой.       — Стой… нет, — она уперлась ладонями ему в грудь. — Прекрати…       Он опустил голову на ее плечо, пытаясь сдержаться. От него исходила почти осязаемая жажда, он содрогался от усилий погасить в себе страсть, и внутри Анны снова все перевернулось. Когда-то с Рошфором она впервые осознала это пьянящее право брать то, что принадлежит ей по праву рождения и воли… и вместо вины или страха ее охватило почти высокомерное спокойствие. Он только что присягнул ей на верность, он отдал ей свою жизнь и честь, и если она возьмет его тело сейчас — это будет лишь еще одной печатью на их договоре. Она хотела его, красивого, сильного, до безумия преданного, и ей не нужно было разрешение ни короля, ни Бога, ни совести. Она была Анной Австрийской, и этот мужчина принадлежал ей до последней капли крови.       — ¡Al diablo сon todo! — яростно прошептала она на ухо Арамису, впиваясь пальцами в его плечи. — ¡Que se vaya todo al infierno! Я хочу вас, слышите? Я хочу вас здесь и сейчас, и ¡al diablo con esta humildad!       За этим должна была последовать вспышка страсти, Анна этого ждала и хотела, но вместо того, чтобы накрыть ее губы новым поцелуем, подхватывая на руки, Арамис принялся медленно распускать завязки ее корсажа.       — Быстрее… — приказала она и рванулась в его руках, пытаясь сама расправиться с непослушным шелком, но он перехватил ее запястья.       — Тише, señora… Не лишайте меня этого наслаждения. Я хочу запомнить каждую складку вашего платья.       Склонившись к ее груди, Арамис коснулся кончиком языка края корсажа, целуя ложбинку между ключицами. Анна вздрогнула от пробежавшей по всему телу волны жара, хотела возмутиться, но… но это было приятно, и, подчиняясь этой властной нежности, она оперлась затылком на стену, глядя на него сверху вниз.       — Dios mío… — сорвалось с его губ на испанском. — Я помнил вас в своих снах, но память не могла передать этого сияния.       Корсаж соскользнул вниз. Арамис коснулся губами ее обнаженного плеча, медленно ведя носом по коже.       — Вы — совершенство, созданное для того, чтобы короли теряли рассудок, а мушкетеры — души…       Это было восхитительно и непривычно; Рошфор тоже восхищался ею — она знала, но он не выражал этого вслух. Не так. Он никогда бы не посмел так говорить, он счел бы это дерзостью и был бы прав… а Арамис не боялся.       Не сводя с нее глаз, он опустился на колени, расстегивая платье на талии. Юбка пышным облаком осела на пол, Анна осталась в одной тонкой, почти прозрачной сорочке, и Арамис прижался лицом к ее бедру. Запутавшись пальцами в его волосах, она притянула ближе, почти не думая, что делает, и он приник губами к лону, срывая с губ Анны стон.       — Я представлял себе это… — заговорил он прямо в ее нутро. — Все эти годы в Байонне… каждую ночь… Анна… вы еще прекраснее, чем в самых грешных моих снах…       — Dios mío, — ахнула она, откинув голову назад.       — Да… ¡Hable en español, mi reina! — хрипло то ли приказал, то ли взмолился Арамис. — Скажите мне… скажите, что вы чувствуете… Я хочу слышать этот огонь…       — ¡Si te detienes, te destruiré! — Анна сжала пальцы на его волосах. — Сотру тебя в порошок… вырву твое имя из истории Франции…       Арамис прижался лбом к ее животу, содрогаясь от беззвучного торжествующего смеха.       — Боже, как же вы меня любите…       Анна почти всхлипнула, снова притягивая его к себе — замолчи, прекрати, не останавливайся. Внутри вспыхнул настоящий пожар, она будто была раскаленным солнцем, тем самым солнцем Кастилии, божеством, которому поклонялись, это было так грешно, так хорошо, так…       Солнце полыхнуло перед глазами ослепительно-белым светом. Анна судорожно сжала его плечи, сминая сутану,       — ¡Rene… por Dios!       Всхлип потонул в сводах собора.       Арамис поднял голову — на влажных припухших губах играла улыбка торжествующего демона. Анна открыла глаза, пытаясь понять, где находится, моргнула, прогоняя пелену.       Это было…       — Что это было, черт возьми?       — О… — протянул он почти удивленно. — Неужели ваш верный граф настолько… почтителен, что не посмел опускаться ниже губ? Что ж, я польщен быть в чем-то первым.       — Замолчите! — потребовала Анна. — Не смейте произносить его имя. Это не ваше дело!       — Конечно, — легко согласился Арамис. — Я понимаю. Я знаю, какую роль он играет в вашей жизни. Но… однажды наступит день, когда вы выберете меня.       Да как он смел смотреть на нее с этим невыносимым пророческим спокойствием? Даже у ее ног он умудрялся сохранять вид триумфатора, и говорил так, будто ее будущее — открытая книга, которую он же и пишет! Кто дал ему право решать за нее?       — А если нет? — с вызовом бросила Анна.       — Вы уже выбираете меня, — усмехнулся он.       — Да с чего вы взяли?!       — Вы здесь, — просто сказал Арамис. — Вы не ушли к нему. Хотя после того, что случилось, граф, несомненно, сходит с ума от тревоги, хочет увидеть вас, убедиться, что вы живы, укрыть вас своим плащом и спрятать от всего мира… но вы здесь.       — А если он знает, где я? Если он стоит за этой дверью?       Арамис издал тихий смешок.       — О нет. Если бы он был там, то убил бы меня спустя час после нашего разговора. Вы же, похоже, дорожите моей жизнью, так что даже ничего ему не сказали — и уже знаете, что скажете, когда вернетесь. Вы соврете ему в глаза или просто заткнете своей волей. Я прав?       По лицу Анны разлился жар, и снова захотелось его ударить — наотмашь, чтобы стереть эту проклятую понимающую улыбку. Он словно читал ее мысли, бесстыдно влезая в душу — и он же был прав, она действительно заткнула бы Рошфора, даже не придумывая никакой лжи…       — Ты дьявол, — прошипела она, наклоняясь к его лицу. — Ты грешный самонадеянный дьявол! Ты заставляешь меня предавать того, кто никогда не предавал меня… и смеешь этим гордиться?       Он смотрел на нее, не мигая.       Внутри Анны что-то окончательно оборвалось.       — Раздевайся! — сорвалась она на крик. — Немедленно!       Не дожидаясь, она сама рванула ворот его сутаны, и несколько пуговиц с сухим треском отлетели, прыгая по каменным плитам. Черное сукно соскользнуло с плеч, Арамис сорвал сорочку через голову, не заботясь о сохранности тонкого полотна.       Анна восхищенно расширила глаза, любуясь — он действительно был похож на падшего ангела или прекрасного дьявола, который веками искушал святых. Испанская кровь вскипела, она впилась в его губы с яростной страстью, почти кусая, обхватила руками за шею — но Арамис перехватил ее запястья, останавливая, и бережно взял лицо в ладони, медленно чертя большими пальцами по скулам.       — Despacio, mi reina… despacio. У нас есть вся ночь, — прошептал он с таким обожанием, что у Анны задрожали колени. — Я ждал этого три года… Я не позволю вам пропустить ни одного мгновения.       Это было мучительно — эта его неторопливость; Арамис начал медленно спускаться поцелуями к ее шее, скользил ладонями по спине с такой нежностью, будто прикасался к крыльям бабочки, целовал уголки губ, кончик носа, закрытые веки. Анна едва не застонала от разочарования — впилась ногтями в его плечи, оставляя красные дорожки на светлой коже, потянула на себя — казалось, что если они не сольются прямо сейчас, она просто сгорит, но он снова мягко отстранился.       — Нет. Не так, Анна.       — Я не могу… я хочу…       — Я знаю, чего вы хотите, — он снова накрыл ее рот коротким поцелуем, обрывая протест. — Поверьте мне, вам будет намного лучше, если мы не станем торопить это мгновение. Вы заслуживаете того, чтобы вами наслаждались долго… Позвольте мне показать вам, как это может быть… когда время замирает.       Анна закинула голову назад, поддаваясь этой тягучей бархатной нежности. Арамис был повсюду — губы, руки, поцелуи, он читал ее тело, как музыкант — сложнейшую партитуру, находил места, о существовании которых она и не подозревала, каждое его прикосновение отзывалось внутри, превращая ее в податливый воск. Она чувствовала прохладу камня за спиной и обжигающий жар его тела, чувствовала, как его губы вновь медленно и властно завладели ее ртом, и не было больше собора, не было опасности, не было Рошфора…       Арамис отстранился лишь на мгновение, чтобы подхватить ее под колени и спину — Анна легко взлетела на его руки и он осторожно опустился вместе с ней на импровизированное ложе из сброшенной сутаны, и не навис над ней сразу — остался на коленях, любуясь тем, как ее волосы рассыпались по черному сукну. В его глазах было столько благоговения, что Анна вновь почувствовала себя божеством, которому наконец-то приносят истинную жертву.       Это божество требовало крови; она приподнялась на локтях и резко притянула его к себе за затылок.       — ¡Inmediatamente! ¡Llévame ahora!       Наконец он подался вперед, властно и жадно прижал к сутане и вошел одним движением. Анна пронзительно вскрикнула, впилась ногтями в его спину, обвила ногами бедра, заставляя двигаться еще быстрее — так, как хотела.       Все было так, как она хотела. Арамис словно угадывал каждое ее желание — то ускорялся, то замедлялся, изнуряя ее глубокими тягучими толчками, от которых темнело в глазах; знал, когда нужно быть грубым, прижимая к жесткому камню, а когда — невыносимо ласковым, опаляя шею жарким шепотом; угадывал ее дрожь за мгновение и подхватывал ее стоны своими поцелуями.       — ¡Sí, así… más!       Мир перестал существовать — осталась только эта темная ниша, запах мускуса и ладана и ослепительный жар. Анна выгнулась дугой, перед глазами расцвели белые вспышки, Арамис крепко прижал ее к себе, поглощая губами ее крик и отдавая свой глухой и победный стон.       Все внутри него пело и содрогалось в такт ее угасающей дрожи, и он даже боялся пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую невозможную реальность. Три года он жил ее образом, выучил каждую интонацию ее писем, знал, что под габсбургской ледяной броней скрывается южное солнце, но и в самых смелых фантазиях не мог представить, что это солнце способно так выжигать, и не верил, что это происходит наяву. Что эта женщина, ради которой он убивал и дезертировал, только что требовала его с такой исступленной жаждой — так неистово, так отчаянно, что он чувствовал себя мальчишкой, впервые коснувшимся огня. В эту минуту он был готов на все — снова скакать три дня без отдыха, убить сотню курьеров, взойти на эшафот — лишь бы еще раз почувствовать, как она выгибается под ним так, будто он — единственный мужчина на свете.       — Анна… — сорвалось с его губ молитвенным шепотом.       Анна хотела приказать ему подняться, напомнить, кто она и где они находятся, но тело предавало ее — тело все еще помнило каждое его движение, и эта дрожь никак не вязалась с достоинством Габсбургов. Ее голос, сорванный криком страсти, просто не мог бы звучать достаточно холодно.       — Шевалье… — все же начала она. — Вы… вы позволили себе…       Арамис смотрел на нее в упор, и Анна осознала, какой он ее видит — как она тщетно пытается собрать осколки своего величия, лежа на его сутане.       — Я позволила вам… — поправилась она, но эта слабая попытка сохранить лицо выглядела почти жалко. Он все равно не верил в ее внезапную суровость… и даже сама Анна в это больше не верила.       — Te amo, Ana, — шепнул Арамис в ее губы.       Анна закрыла глаза, понимая, что любые ее возражения прозвучат попросту глупо. И разве ей только что не было плевать на то, можно или нельзя?       Да, она была женой Луи. Да, у нее был Рошфор — и теперь у нее был Арамис. Они выбрали ее, они считали, что ради нее стоило лгать, убивать и предавать, и если они считали ее достойной такой преданности, значит, она была достойна. Арамис сам решил стать ее клинком в тени, сам выбрал этот путь, отказавшись от чести мушкетера ради сутаны и ее секретов — что ж, если он хочет быть ее клинком, он будет и ее мужчиной. Она не станет выбирать между ними тремя.       Неважно, насколько это плохо — прямо сейчас Анне было слишком хорошо.