16. Шпага под сутаной

      Закрепиться в Париже Арамису удалось легко. Письма от епископа Байоннского, добытые — неважно, какими путями — еще на границе, открыли перед ним двери, недоступные для простого смертного. Его приняли как одаренного теолога, чьи изыскания в области святого Августина требовали тишины и уединения, и он не выбрил тонзуру — многие аббаты, имеющие сан лишь номинально для получения бенефиция, позволяли себе сохранять шевелюру. Он снял комнату на улице Вожирар — достаточно близко к семинарии, чтобы считаться благочестивым жильцом, и достаточно далеко от Лувра, чтобы не наткнуться на патруль Рошфора.       Теперь главной задачей Арамиса было выстроить собственную сеть связей, способную противостоять Люсону. У епископа была целая армия тайных агентов, и чтобы переиграть его и отца Жозефа, нужно было найти слабое звено в их безупречной цепи, и начать можно было с того, кто написал поддельные письма, уничтоженные в камине королевы. Искусный каллиграф, способный до мельчайших черточек имитировать почерк Анны Австрийской, не мог быть обычным монахом — такой талант стоил дорого и требовал особого присмотра, а талантливые мошенники любят комфорт, хорошее вино и азартные игры, так что стоило просеять парижские притоны, игорные дома и сомнительные канцелярии, где подделка векселей соседствовала с написанием изящных сонетов.       Поэтому Арамис решил связаться с Портосом.       Благодаря своим бесконечным интригам с госпожой Кокнар, супругой прокурора, Портос был вхож в дома судейских чиновников и мелких клерков Дворца правосудия, где обретались лучшие мастера пера, которые днем переписывали указы, а ночью могли за горсть золотых сотворить «подлинное» письмо испанского короля. Кроме этого, Портос обладал уникальным талантом заполнять собой все пространство, привлекая всеобщее внимание блеском своей перевязи, громовым хохотом и спорами о чести. Пока он бы шумно проигрывал экю в таверне, отвлекая на себя внимание шпионов Рошфора, Арамис смог бы задать нужные вопросы. И, наконец, в мире, где Арамису приходилось лгать на каждом шагу — Богу, королю и самому себе, — ему был жизненно необходим человек, чей дух был прост и чист, как удар шпаги. Портос не стал бы задавать лишних вопросов о морали или политике. Если Арамис скажет, что честь королевы в опасности, тот пойдет на штурм самого ада, даже не поинтересовавшись, почему его лучший друг вдруг сменил мушкетерский плащ на сутану.       Арамис быстро набросал несколько строк письма в манере случайного знакомого, просящего о встрече по делу о «незаконченном пари и долге чести», нанял уличного мальчишку за пару су, велел передать пакет господину в самой невероятной перевязи в казармах на улице Старой Голубятни и теперь ожидал в полумраке задней комнаты трактира «Сосновая шишка». Под черной тканью на бедре привычно покоилась шпага. Мушкетер, играющий в священника, священник, играющий в шпиона… Он умер для мира, но никогда еще не ощущал себя настолько живым.       Дверь трактира с грохотом распахнулась. Новая перевязь Портоса ослепительно сверкнула в полумраке.       — Где этот безумец, который смеет напоминать мне о долгах?! — взревел он, хлопая ладонью по эфесу шпаги. — Я готов платить, но только железом!       Арамис поднял голову так, что капюшон сутаны упал, открывая лицо.       — Неужели ты так быстро забыл мой почерк? Или блеск нового золота ослепил настолько, что не узнаешь старых друзей?       Глаза Портоса расширились, рот приоткрылся, и Арамис быстро прижал палец к губам, заставляя великана замолчать.       — Ни слова больше! Для тебя я — аббат Рене, и если тебе дорога твоя голова — а еще больше моя, — забудь имя, которое только что хотел выкрикнуть.       Портос замер, смешно выпучив глаза, оглянулся на закрытую дверь и наконец осторожно опустился на хлипкий табурет, жалобно хрустнувший под его весом.       — Ты же должен быть в Байонне! И что это за маскарад? Почему на тебе платье пономаря?       — Я здесь тайно, — тихо заговорил Арамис. — Официально я все еще в гарнизоне на границе, и если кто-то узнает, что я в Париже, это будет стоить мне головы.       Портос мгновенно посерьезнел.       — Говори, — коротко бросил он, придвигаясь ближе к столу. — Что нужно делать? Кого побить? Кого заколоть?       — Пока — никого, — качнул головой Арамис. — Сталь нам еще понадобится, но сейчас мне нужно другое. Против одной очень высокопоставленной особы плетется заговор. Кто-то очень могущественный и очень осторожный решил, что может диктовать свою волю Франции, подделывая письма. Мне нужно найти человека, который способен имитировать почерк так искусно, что это кажется колдовством.       Портос нахмурился, пытаясь переварить услышанное.       — Клянусь честью, это звучит как работа для крыс из Дворца Правосудия! Но если ты говоришь, что это важно…       — Это важнее всего, — отчеканил Арамис. — Такой мастер наверняка проигрывает огромные суммы в кости или тратит их на шелка для сомнительных дам, и я готов биться об заклад, что он обретается где-то поблизости от судейских архивов или в тени больших канцелярий. Ты ведь часто бываешь у господина Кокнара… Его клерки знают всех столичных мошенников, имеющих отношение к перу и бумаге. Может, кто-то внезапно разбогател за последние недели, или кого-то взяли под опеку люди в красных или серых плащах…       Портос задумчиво поскреб подбородок.       — Клерки Кокнара — те еще проныры, — пробасил он. — Есть там один малый… тощий, как церковная крыса, но глаза так и шныряют. Он как-то хвастался, что знает умельца с улицы де ла Каландр, который может переписать долговую расписку так, что сам заимодавец признает ее своей.       Арамис медленно кивнул.       — Выясни все об этом умельце. Где он спит, с кем пьет и кто платит по его счетам… но если заметишь за собой тень — уходи.       Портос подозрительно прищурился.       — Ладно, каллиграфа я тебе найду, но не пытайся скормить мне эту постную кашу про одни лишь государственные тайны. Ты светишься так, будто только что сорвал банк в самом дорогом игорном доме Европы, или… — он сделал многозначительную паузу. — Я видел этот твой взгляд лишь раз, когда ты сочинял стихи для племянницы теолога. Кто она?       — Есть тайны, которые опасно даже шептать в подушку, не то что произносить в трактире, — мягко улыбнулся Арамис. — Скажем так: я нашел свое спасение.       — Так я и знал! — Портос торжествующе хлопнул себя по бедру. — Женщина! И, судя по твоей мине, женщина необыкновенная!.. Стой, — усмешка вдруг сползла с его лица. — Ты же не хочешь сказать, что это… Она? Та самая, из-за которой ты скрестил шпаги с испанцем? Та, что заставила тебя уехать на край света?       Арамис почти незаметно кивнул, и Портос невольно перекрестился.       — Клянусь всеми святыми и нечистыми…       — Теперь ты понимаешь, что на кону?       — Понимаю, — Портос резко поднял голову. — И понимаю, что один я могу не сдюжить. Тебе нужен не только мой кулак, тебе нужна голова Атоса.       Арамис нахмурился, собираясь возразить, но Портос не дал ему вставить ни слова.       — Послушай меня! Пока ты пропадал в своей Байонне, мы с ним сблизились. Я ручаюсь за него как за самого себя.       — Атос слишком проницателен, — покачал головой Арамис. — Он может понять все с первого взгляда, а эта тайна принадлежит не только мне.       — Именно поэтому он нам и нужен! — Портос азартно подался вперед. — Он благороден до мозга костей. Он скорее отсечет себе руку, чем выдаст секрет! К тому же, Атос сейчас… скажем так, ищет повод, чтобы его жизнь снова обрела смысл, кроме созерцания дна бутылки. Дай ему этот повод.       Арамис медленно провел ладонью по лицу — мысль была пугающей, но логичной.       — Хорошо, — наконец произнес он. — Найди его, прощупай почву. Расскажи о друге в беде, но не называй имен и не упоминай сутану, пока не будешь уверен, что он готов вступить в игру.       Вдруг Портос хлопнул себя по лбу.       — Чуть не забыл! Мне придется ненадолго отвлечься от твоих каллиграфов. Один желторотый гасконец имел наглость меня оскорбить. Представляешь? Прямо на улице!       Арамис поднял бровь.       — И ты, разумеется, назначил ему встречу?       — Разумеется! — Портос горделиво выпятил грудь. — Возле монастыря Дешо, в час пополудни. Я проучу этого щенка так, что он до конца дней будет кланяться при виде мушкетерского плаща. Это не займет много времени.       Когда дверь за ним закрылась, Арамис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Если Портоса застанут за поединком, его ждет тюрьма, и все могло рухнуть из-за какого-то гасконца и ущемленного самолюбия великана… но если он явится туда, как аббат Рене, то сможет вовремя все прекратить. Даже самый ретивый гвардеец поостережется перечить человеку в рясе, особенно если тот начнет цитировать Священное Писание с тем ледяным спокойствием, которым Арамис владел в совершенстве.

***

      Выбитые стекла монастыря Дешо зияли пустыми глазницами. Вокруг расстилались бесплодные пустыри — идеальное место для тех, кому недосуг ехать в Пре-о-Клер; здесь дрались люди, которым нельзя было терять время. Арамису казалось, что прошла вечность с тех пор, как он сам обнажал здесь сталь против Рошфора.       Он спрятался в тени полуразрушенной монастырской арки. Атос сидел на обломке потемневшего камня, подпирая одну руку другой, как всегда, спокойный и полный того невозмутимого благородного достоинства, которое выделяло его среди прочих; Арамис решил, что Портос выбрал его в секунданты и что Атос пришел раньше; иной причины у графа находиться здесь не было. Он пришел раньше, но это было вполне в его духе — Атос питал страсть к одиночеству и тишине, а также всегда был пунктуален до крайности, когда Портос, напротив, мог задержаться у зеркала, поправляя свою великолепную перевязь, или затеять спор с трактирщиком из-за стакана вина. Возможно, Атос осмотрел местность, проверил, нет ли в кустах засады гвардейцев епископа, и теперь просто наслаждается уединением.       Пробило полдень, и на пустыре появился гасконец.       Арамис наблюдал за этим с растущим изумлением. Юноша держался с неожиданным изяществом: его поклон, при котором перо шляпы коснулось пыли, свидетельствовал о хорошем воспитании. Обычно замкнутый Атос вступил с ним в долгую учтивую беседу, гасконец начал что-то горячо и робко объяснять, жестикулируя в сторону раненого плеча графа. Пытался оправдаться или надеялся, что тот смягчит гнев Портоса? Было забавно наблюдать, как юноша с жаром что-то доказывает, а Атос слушает его с тем самым снисходительным терпения, с каким слушают исповедь нашкодившего ребенка. Впрочем, Арамис отметил про себя, что гасконец вовсе не похож на грубого задиру; напротив, в его жестах было столько искреннего почтения к ране Атоса, что это было почти трогательно.       Наконец из-за угла монастырской стены, сияя перевязью, словно золоченым иконостасом, выплыл Портос, и между ним и Атосом не возникло того молчаливого обмена ролями, который обычно происходит между бойцом и секундантом. Атос не отступил назад, не занял место в стороне, и Арамиса озарила догадка — неужели дуэль с гасконцем у обоих? Этот провинциальный сорвиголова умудрился за одно утро оскорбить Атоса и вызвать его на дуэль в полдень, а затем сделать то же самое с Портосом — на час позже?       Арамис прижал ладонь к губам, чтобы не расхохотаться вслух — мальчишка решил покончить с собой самым галантным способом.       Солнце, достигнув зенита, превратило пустырь в раскаленную жаровню. Атос медленно извлек шпагу из ножен. Юноша также встал в позицию. Портос, нетерпеливо поигрывая эфесом, грубо прервал их обмен любезностями, и шпаги наконец скрестились.       — Гвардейцы! — вдруг вскричал Портос.       Из-за угла монастыря вышли люди епископа во главе с де Жюссаком. Арамис вжался в камни — из нелепого анекдота о задиристом гасконце ситуация мгновенно превратилась в смертельную ловушку. Если Портоса арестуют, все кончено — это его единственная нить к судейским архивам, без него Арамис останется в Париже один, но дело было не только в этом; сама мысль о том, что его друг окажется в подвалах из-за какой-то уличной стычки, приводила в ярость. Арамис не мог сидеть здесь и смотреть, не мог обнажить шпагу, но…       С достоинством, подобающим высокому прелату, он вышел из тени арки наперерез гвардейцам.       — Остановитесь, дети мои! Неужели блеск металла ослепил вас настолько, что вы забыли о Боге под самыми стенами Его обители? Сын мой, — обратился он к Атосу, — неужели раны тела недостаточно, чтобы усмирить гордыню? Вы стоите на пороге вечности, а ваша рука все еще тянется к орудию гнева!       Глаза Атоса мгновение расширились от узнавания, но он сохранил непроницаемое лицо, лишь едва заметно склонив голову.       Арамис резко обернулся к Портосу, который замер, не успев закрыть рот.       — Я шел мимо этих священных стен, надеясь найти здесь тишину для молитвы, и что я вижу! Посмотрите на эти руины! — он широким жестом указал на Дешо, — Вы хотите окропить их кровью в час, когда само солнце призывает к смирению! Как вы ответите перед Создателем, если оборвете чужую или свою жизнь ради суетного спора?       Жюссак, озадаченный этим внезапным явлением, попытался вмешаться:       — Послушайте, святой отец, при всем уважении… Эти люди нарушают эдикт и мы здесь, чтобы исполнить закон…       Арамис наконец удостоил офицера взглядом — холодным, пронзительным и полным такого достоинства, что Жюссак невольно замялся.       — Закон? Эти трое дворян, по милости Божьей, еще не успели совершить греха. Разве справедливо карать за намерение, которое было пресечено словом Господним?       — А вы сами, сударь, кто будете? — прищурился Жюссак. — Ваше лицо мне незнакомо.       Арамис не отвел взгляда, выдержав паузу, достаточную для того, чтобы Жюссак почувствовал себя дерзким школьником, перебивающим учителя.       — Я — аббат Рене, гость семинарии Сен-Сюльпис, прибывший из Байонны для изучения трудов святого Августина, — спокойно проговорил Арамис. — Мое имя вряд ли известно воинам, чьи помыслы заняты лишь сталью, но хорошо знакомо отцам-иезуитам, оказывающим мне гостеприимство.       Под его тяжелым взглядом гвардейцы начали переминаться с ноги на ногу. Жюссак заколебался — если тронуть протеже иезуитов, скандал мог дойти до архиепископа.       — Уходите, — Арамис сделал широкий благословляющий жест. — Оставьте этих людей на попечение Божье.       Жюссак еще мгновение сверлил странного священника взглядом, но наконец убрал руку с эфеса шпаги.       — Что ж, аббат Рене из Байонны… Надеюсь, ваши молитвы действительно обладают силой усмирять гордыню.       Арамис стоял неподвижно, сложив руки в рукава сутаны, пока последний из гвардейцев не скрылся за поворотом. Игра была рискованной, но она сработала.       — Аббат Рене… из Байонны, — медленно произнес Атос, словно пробуя слова на вкус и добавил так тихо, чтобы слышал только Арамис, — вы мастерски выбрали прикрытие, сударь.       — Клянусь честью, господа! — выпалил гасконец. — Я готов поставить своего коня — если бы он у меня еще был — против ржавой подковы, что этот святой отец знает устройство мушкетерской шпаги не хуже, чем латынь!       Арамис медленно повернул голову к юноше.       — У вас острый язык, молодой человек. Это опасное качество для того, кто хочет дожить до ужина. В этом городе вопросы задают только те, кто готов услышать ответы, от которых седеют волосы. Вы готовы? Или мы все же признаем, что я — скромный библиотекарь, а вы — просто везучий провинциал, который сегодня не отправился в Бастилию только потому, что небо любит дураков?       Услышав, что его назвали дураком и провинциалом, гасконец побледнел.       — Клянусь дьяволом, господин аббат, в моих жилах течет кровь, которая древнее этих руин! Я приехал в Париж не для того, чтобы выслушивать наставления от человека, который называет себя библиотекарем, но раздает приказы мушкетерам короля!       Арамис напрягся; мальчишка мог быть опасен. Если он начнет болтать об этом…       — Успокойтесь, сударь, — заговорил шевалье уже мягче. — Я не знал, кто вы. Здесь так много фальшивого золота, что легко не заметить подлинный блеск. Из какого же вы древнего рода, сударь?       Приготовившийся к новой колкости гасконец осекся.       — Я — Шарль д’Артаньян, — гордо произнес он. — Мой отец — старый боевой товарищ господина де Тревиля, и если бы не те разбойники в Менге…       — Разбойники? — вкрадчиво поинтересовался Арамис.       — У меня было рекомендательное письмо от отца! — д’Артаньян с досадой тряхнул пустым кошелем на поясе. — Оно открыло бы мне двери мушкетерской роты, но оно пропало! Трактирщик сказал, что некий каллиграф с Медвежьей улицы может сотворить чудо, если описать ему содержание и почерк отца, и я искал его вчера весь вечер…       Каллиграф?..       Арамис чудом не вздрогнул.       — Клянусь бородой святого Патрикия! — Потрос подпрыгнул на месте. — Да это же тот самый…       Взгляд Атоса заставил великана осечься на полуслове.       — Именно так, господа! — воскликнул д’Артаньян, видя их неподдельный интерес и, вероятно, надеясь заинтересовать еще больше. — Вчера, когда солнце уже почти село, его лавка была заперта, и, клянусь честью, охраняли ее вовсе не городские стражники. Двое стояли у входа, двое — в переулке, и на них были плащи такого густого багряного цвета, что их не спутаешь ни с чем… гвардейцы самого господина епископа! Один преградил мне дорогу и сказал, что мастер исполняет личное поручение его преосвященства и не примет никого, даже если к нему явится сам папа римский!       Значит, этот каллиграф снова пишет что-то? Арамис напрягся.       — Пока я пытался втолковать этому багряному плащу, что мне всего лишь нужно поправить адрес на рекомендательном письме, к лавке подъехал всадник, — продолжил гасконец.       — И его, разумеется, впустили без лишних слов? — тихо спросил Атос.       — Впустили? — д’Артаньян хмыкнул. — Да они вытянулись перед ним во фрунт, словно перед самим королем!       — Опишите его, — приказал Арамис.       Гасконец наморщил лоб, пытаясь воскресить в памяти детали.       — Он весь был в черном, от сапог до пера на шляпе, но волосы очень светлые — почти как выбеленный лен…       Арамиса словно обдало ледяным холодом. Рошфор?.. Но откуда он знал? Может, Анна открылась своему верному псу? Или… или Рошфор все это время играл против нее? Если граф переметнулся к Люсону, он сейчас диктует каллиграфу новые подробности личной жизни королевы… но если нет, или если Анна сама отправила его туда, то вмешательство шевалье раскроет их обоих.       В таком случае нужно было увидеться с Анной. Как можно скорее. Она же даже не знала, что Арамис намеревался делать, она не дала ему никаких указаний, он понятия не имел, какую она ведет игру, если ведет… и если она пытается уничтожить Люсона, а Рошфор доносит об этом епископу…       Каждая секунда промедления теперь стоила головы, и ему нужно было исчезнуть немедленно, но при этом не вызывая лишних вопросов у Атоса, чей пронзительный взгляд уже начинал доставлять неудобство.       — Господа, — вдруг произнес граф де ла Фер, с трудом скрывая гримасу боли. — Полагаю, мы достаточно злоупотребили временем святого отца. Жара становится невыносимой, а моя рана напоминает о себе слишком настойчиво. Портос, ваш локоть был бы сейчас очень кстати. И вы, господин д’Артаньян, — Атос кивнул юноше, — не откажите в любезности проводить нас до улицы Феру. Мне кажется, вам есть что порассказать о гасконских обычаях… по дороге.       Д’Артаньян хотел было возразить, вскинув голову в сторону Арамиса, но Атос положил здоровую руку ему на плечо, и юноша мгновенно притих.       Арамис проводил их взглядом, удивляясь тому, что граф словно понял все без слов, уводя за собой опасность в лице слишком любопытного гасконца и слишком шумного Портоса и фактически расчищая ему путь. Впрочем, это было на руку, и он быстро зашагал прочь, скрываясь в узком проходе между стеной монастыря и заброшенными постройками.