17. Анхель

      Рошфор никогда не предал бы Анну. Он любил свою инфанту-солнце больше всего на свете, и скорее сам пронзил бы себя шпагой, чем позволил бы кому-то причинить ей истинный вред… но с каждым днем ревность разъедала его изнутри медленным ядом. Шевалье в Байонне продолжал писать ей письма-сонеты, но тот был хотя бы далеко; хуже всего было, что Анна начала сближаться с королем.       Если бы она разделила с Луи постель и зачала наследника, она была бы потеряна для Рошфора навсегда. Она стала бы Матерью Франции, неприкасаемой святыней в золотой клетке — и именно поэтому он пошел к Люсону. Если бы король сослал ее в монастырь, если бы развелся с ней… тогда Рошфор забрал бы ее и увез туда, где инфанта принадлежала бы только ему.       Здесь внимание Анны все больше начинали занимать другие, и в ее жизни становилось меньше места для графа. С королем она была обязана быть милой, и Рошфор готов был это терпеть, но Шеврез… эта интриганка бесцеремонно вторгалась в их общий мир, превращая его в балаган. Анна же почему-то доверяла ей, и злилась, если Рошфор пытался намекнуть на ненадежность герцогини.       Впрочем, он обожал это в инфанте; в моменты, когда Анна ставила его на место, напоминая, что он — лишь подданный, она сияла тем самым ослепительным светом Габсбургов, и он чувствовал почти физическое наслаждение, склоняя перед ней голову, в этом унижении находя высшую форму власти — власть единственного, кто видел ее истинную ярость.       Но он заигрался. Если Анна действительно закроет перед ним дверь, его план по ее спасению через монастырь рухнет. Он слишком явно продемонстрировал, что считает ее своей собственностью, и она злилась, потому что чувствовала, что он — ее единственная опора. Это пугало ее, и она цеплялась за Шеврез, за этого поэта-аббата из Байонны, лишь бы не признать, что в этом дворце у нее нет никого, кроме Рошфора.       Люсон боялся, что прямое обвинение Анны сплотит вокруг нее остатки испанской партии, и тогда Рошфор подсказал ему другой ход. Он сам нашел каллиграфа в зловонных переулках Медвежьей улицы, лично проверил, как тот выводит изящные петли, в точности копируя манеру Анны, и каждое слово в поддельном письме было согласовано с ним. Рошфор знал: когда патруль у ворот Сен-Жак — его патруль — найдет эту сумку, мир Анны рухнет, и тогда в тишине кельи, когда последний ее друг исчезнет, а Шеврез сбежит в Англию, он пришел бы к ней, оставшись у нее единственным в мире.       Идея с покушением тоже принадлежала ему — или, по крайней мере, он позволил Люсону поверить, что это его собственная гениальная задумка. Рошфор сам отобрал стрелка, сам указал на окно в доме мясника и сам рассчитал траекторию так, чтобы пуля лишь задела золоченое дерево балдахина над головой короля. Епископ должен был шепнуть Луи, что Анна призвала убийц к своему мужу — но все пошло прахом.       Стрелок целился не в короля. Слишком низко. Слишком вправо. Решив сорвать двойной куш или просто обезумев от вида королевского атласа, он целился в Анхель, и когда грянул выстрел, Рошфор едва не обезумел. Если бы какой-то незнакомец не сбил ее с ног, накрывая собой…       Рошфор уже заколол того стрелка — ворвался в каморку и вырвал ему гортань прежде, чем тот успел попросить пощады, но это не принесло облегчения. Он хотел лишить Анну короны, но чуть не лишил жизни… и, что это хуже, покушение не стало причиной размолвки короля и королевы. Наоборот, Луи вдруг вспомнил, что он — мужчина и муж, и, кроме того, этот спаситель… Лица Рошфор не разглядел, но ярость, с которой Анна приказала остановиться, когда его шпага была у горла незнакомца, до сих пор звенела в ушах. Мушкетер? Слишком изящен. Слуга? Слишком дерзок. Арамис был в Байонне, никакая лошадь не проскакала бы этот путь так быстро… но в любом случае у Анны появился защитник, которого Рошфор не учел.       Все пошло не так еще два дня назад, когда его курьер, который должен был якобы случайно упасть с лошади у ворот Сен-Жак, просто не явился. Рошфор ждал его до рассвета, но дорога оставалась пуста, и письмо, которое должно было стать неоспоримой уликой, исчезло вместе с человеком. Праздник Тела и Крови стал их последним шансом: если письма нет, нужно было создать событие настолько громкое, чтобы оно само по себе стало доказательством измены. Выстрел, паника, кровь на мостовой — находка писем в покоях Анны стало бы еще более веским доказательством измены.       Но стреляли не в короля, а письмо, которое должна была подбросить камеристка… исчезло. Как и сама камеристка.       У Маргариты не было причин бежать с поддельными письмами. Если бы она испугалась, она бы приползла к графу. Если бы ее перехватил Ришелье, он бы уже торжествующе тряс бумагами перед носом Луи. Значит, ее убрали.       Анна не могла убить свидетеля и спрятать тело за десять минут. Шеврез? Мария способна на многое, но бесследно стереть человека с лица земли, не оставив даже запаха крови…       Это точно был кто-то другой. Кто-то зашел в Лувр, устранил его агента и вынес улики прямо под носом у гвардии.       Рошфор подставил ее под пулю, не смог защитить и позволил какому-то незнакомцу ее спасти.       И если она догадается, что Рошфор предавал ее… хотя он позаботился, чтобы все следы вели к Люсону, Анна не была глупа и могла увидеть что-то, что он пропустил. Тогда ему конец. Она не пощадит его, даже если любит — наоборот, это станет лишь более веским поводом для ненависти в ее глазах. Она просто прикажет этому незнакомцу в лохмотьях перерезать Рошфору горло прямо в коридоре, и он даже не поднимет шпагу, чтобы защититься, потому что заслужил эту казнь.       Значит, теперь он должен играть роль оскорбленной преданности так виртуозно, чтобы любая тень сомнения разбилась о его отчаяние, и как можно скорее найти того спасителя с праздника — и искать камеристку до тех пор, пока не перевернет каждый камень в сточных канавах Лувра.       Раздав приказы самым верным людям, Рошфор поспешил в покои Анны, уверенный, что она напугана и сердита, как дьявол; он утешил бы ее, извинился, что не успел защитить, остался бы с ней до рассвета… но Анны не было в Лувре. Когда он, пренебрегая приличиями, откинул полог кровати, обнаружил, что постель даже не была смята.       Королева Франции не может просто исчезнуть из охраняемого дворца, если только ее не увел кто-то, кто знает Лувр не хуже него. Кто-то, кому она доверяет. Конечно же, эта чертова Шеврез! Но куда она могла увести Анну? В Валь-де-Грас, под защиту монахинь? В особняк герцогини, чтобы вместе с ней смеяться над провалом Люсона?       Или… на тайное свидание с тем, кто спас ее жизнь?       Где бы она ни была, Рошфору нужно было закончить кое-что еще: если камеристка исчезла, а письма испарились, значит, единственным, кто был способен связать графа с подделкой, оставался каллиграф на Медвежьей улице. В ту же ночь Рошфор прибыл к нему; багряные плащи гвардейцев епископа, выставленные для оцепления, были идеальной декорацией. Они вытянулись перед ним, и Рошфор вошел в лавку, не снимая шляпы.       Узкое лезвие стилета вошло под левую лопатку каллиграфа, обрывая крик. Граф придержал обмякшее тело, не давая ему с грохотом обрушиться на пол, бережно опустил на ворох старых бумаг, и, убедившись, что на камзоле не осталось ни капли крови, принялся за уничтожение следов. Он методично перерыл рабочий стол, извлекая из тайников эскизы с характерным наклоном букв Габсбургов и черновики тех самых испанских посланий, и сжег в камине все — даже перья, которыми писалась эта ложь. Когда последний клочок пергамента почернел и рассыпался — поворошил угли кочергой, стирая любой намек на очертания букв.       В кармане убитого осталась долговая расписка на имя дельца из квартала Маре — каллиграфы часто промышляли подделкой векселей, и выглядело все так, будто он пал жертвой собственной жадности.       Утром Анна просто возникла в своих покоях — внезапно, словно соткалась из утреннего тумана. На вид абсолютно спокойная, хотя Рошфор знал, что под этим ледяным спокойствием скрывается кипящая ярость, совершенно не испуганная, несмотря на пережитое, и… пахнущая табаком и ночным ветром.       Пахнущая мужчиной.       Рошфор слишком хорошо ее изучил; возможно, кто-то другой ни о чем бы не догадался, но он знал ее до последнего жеста, и видел, как она избегает его взгляда, скрывая ту особую женскую сытость, которую невозможно подделать. Когда он осторожно попытался задать вопрос, Анна сказала, что это не его дело, и Рошфор понял, что стоит на краю — один неверный шаг, одно слишком ревнивое слово, и она подпишет указ о его аресте. Если он окажется за решеткой или в ссылке, то потеряет ее навсегда, план со спасением через монастырь рухнет окончательно, и место в ее душе и постели окончательно займет тот, с кем она провела эту ночь — поэтому графу пришлось отступить, снова возвращаясь в роль преданного слуги.

***

      Удаляясь от монастыря Дешо, Арамис лихорадочно перебирал варианты, как скорее увидеться с королевой.       Явиться, как аббат Рене, преподнеся ей дары епископа Байоннского? Позавчера Париж праздновал Тело и Кровь Христову, и прелат из Байонны, старинный союзник испанской партии, обязан был прислать королеве знак своего почтения. То, что дар задержался на два дня, легко объяснялось кровавым хаосом на площади: он мог заявить, что не смел беспокоить ее величество, пока она оправлялась от шока после покушения. Это дало бы ему законное право войти через главный вход… но Арамис тут же с досадой тряхнул головой.       Слишком долго. Ему пришлось бы метаться по лавкам Нотр-Дама в поисках редкого молитвенника или старинного распятия, торговаться, искать подходящий ларец… Ожидать в приемной, где каждый гвардеец будет сверлить его взглядом…       Попробовать дождаться Анну в исповедальне в Валь-де-Грас? Но кто поручится, что она поедет в монастырь сегодня?       Подкупить одного из младших певчих королевской капеллы, чтобы тот передал записку вместе с литургическими текстами? Промелькнувшая мысль тут же была отвергнута с горькой усмешкой: певчие Лувра были самыми пронырливыми шпионами дворца, и даже если мальчишка не побежит прямиком к Люсону, то наверняка попадется на глаза Рошфору. Внезапная щедрость аббата из Байонны по отношению к маленькому хористу вызвала бы у него подозрение, и, кроме того, записка — это улика.       Тогда — как?..       Внезапное осознание прошило его, как разряд молнии. Леса! Те самые строительные леса у восточного крыла, которые помогли ему еще позавчера! Пробраться через ров, подняться по лесам, проскользнуть в то же самое слуховое окно, которое ведет в коридор камеристок… это было гораздо быстрее, чем игра в аббата — и гораздо опаснее. Анны могло не быть в покоях, она могла быть не одна, а если его заметят — в спину полетят пули.       Но вчера же получилось, хотя солнце стояло так же высоко, а стража была столь же бдительна. Камни восточного фасада оплетал вековой плющ, переплетаясь с балками лесов, и если вжаться в эту зеленую стену, можно было стать невидимым даже в паре футов от глаз часового. В крайнем случае, если в коридоре окажется слишком людно или если в спальню Анны зайдет король, он сможет переждать, скрытый листвой, пока тени не удлинятся.       Не думая более, Арамис поспешил к набережной, туда, где стены Лувра круто обрывались в мутные воды Сены. Выждав момент, когда патруль гвардейцев на бастионе скрылся за зубцами стены, он скользнул в тень под мостом. Там торопливо избавился от сутаны, спрятав ее в нише между камнями опоры, и перемахнув через парапет, приник к стене восточного фасада.       Пальцы впивались в раскаленный солнцем шершавый известняк, находя опору в трещинах, которые не заметил бы ни один глаз снизу. Поравнявшись с окнами залов, где звенела посуда и слышался смех пажей, он замер, глядя сквозь листья, как на бастионе блеснул мушкет часового, но тот смотрел вдаль, на Сену. Доски опасно скрипнули, Арамис застыл, и, выждав мучительную минуту, продолжил подъем, пока над головой не показался знакомый выступ карниза.       Наконец он оказался у окна между шаткими досками лесов и стеной, сливаясь с тенями барельефов. Сквозь щель в оконной раме доносились голоса.       — Вы невыносимы, Рошфор! Я не могу сделать шага, чтобы не наткнуться на вашу тень! Ваши люди проверяют даже корзины с бельем!       Арамис увидел, что Рошфор неподвижно стоит посреди комнаты.       — Я пекусь о вашей безопасности, Анхель, — глухо ответил граф. — После того, что случилось на площади…       Анхель?       Если Рошфор называл королеву так, то был уверен, что за дверями никого, а в стенах нет ушей… и это было почти мило. Анхель… ангел…       — На площади я едва не погибла, и где тогда вы были? — Анну это милое прозвище ни капли не тронуло. — Почему меня спас какой-то бродяга? Почему потом он просто исчез?       — Вы же сами приказали мне держаться в трех шагах! — почти прорычал Рошфор. — «Не на шаг, не на локоть — на три шага», помните? Я исполнял вашу волю! Я не мог быть ближе, потому что вы сами мне запретили!       Анна замолчала, и в тишине Арамис услышал, как шуршит ее платье — она, должно быть, резко отвернулась к зеркалу или к окну.       — Я приказала вам быть стражем, а не конвоиром! Если ваша верность измеряется линейкой в три шага, то грош ей цена. Бродяге не нужны были замеры, чтобы прыгнуть под пулю.       Ах, так вот оно что. Так вот почему на празднике Рошфор был таким нервным и дерганым, а Анна сохраняла демонстративное ледяное безразличие.       — Но если бы я нарушил ваш приказ, вы сами обвинили бы меня в дерзости, — вновь попытался оправдаться граф. — Я лишь…       — Вы лишь доказали, что приказ для вас важнее моей жизни, — Анна понизила голос. — Уходите, Рошфор. Сейчас же.       — Анхель, вы несправедливы…       — Вон! — рявкнула она.       Дверь хлопнула так, что в спальне тонко звякнул хрусталь.       Наступила тишина.       Подождав еще секунду, Арамис толкнул раму, раздвинул пыльные плети плюща и, балансируя на подоконнике, легко соскользнул в комнату.       Анна резко обернулась и широко распахнула глаза.       — Вы?..       — Простите мой вид, — он бросил беглый взгляд на испачканные известкой рукава и сбитые костяшки пальцев. — Сутана совершенно не годится для прогулок по карнизам Лувра.       Анна нервно перевела взгляд с его лица на открытое окно.       — Послушайте меня внимательно, — быстро заговорил Арамис. — Позавчера я сжег те письма при вас, но вчера решил найти того, кто их изготовил. Дом этого каллиграфа на Медвежьей улице… и я узнал, что вчера ночью в этот дом входил Рошфор. Скажите, он был там по вашему приказу?       — Что? — ахнула Анна. — Я вообще не говорила ему о письмах!       Арамис невесело усмехнулся.       — Значит, граф узнал о них сам. Значит, знал и про подделку, и про игру Люсона…       — О, скорее всего, знал, — вдруг задумчиво проговорила Анна. — Я же вам ничего не рассказала… я не думала, что вы будете… искать что-то.       — Я не собираюсь просто прикидываться аббатом Рене и смиренно ждать в ризницах, пока снова понадобится закрыть вас от пуль, — отрезал Арамис. — И я был бы очень признателен, если бы вы все мне рассказали.       Анна покусала нижнюю губу.       — Рошфор служит Люсону. Точнее, епископ так думает. На самом деле граф предан мне. И… пока все. Я королева, а не заговорщица, — слегка обиженно добавила она.       — Почему вы так непоколебимо уверены в Рошфоре? — тихо спросил Арамис. — О письмах знали только мы с вами. Я сжег их здесь, в этой самой комнате, на ваших глазах. Как он узнал о мастере, если вы ему ничего не говорили? Если узнал от Люсона — то почему предпочел тайно расправиться со свидетелем, не ставя вас в известность?       — Да он просто помешан на моей безопасности! — Анна досадливо взмахнула рукой. — Он просто решил устранить проблему самостоятельно! Он всегда так делает!       — Всегда так делает? — эхом повторил Арамис. — Только что я слышал, как вы сказали, что его люди проверяют даже белье. Вы сами злитесь на него за этот надзор, и что, если он следит… не только за вашей безопасностью?       — Он не может следить за мной! — Анна вскинула голову. — Он видит врагов в каждой тени, да, он невыносим в своей опеке, но он никогда меня не предаст!       — Потому что он любит вас? Но именно поэтому я спрашиваю: почему вы так уверены? Любовь — самая зыбкая почва для доверия…       — Вы просто ревнуете! — перебила его королева. — И дело не только в любви! Хотите знать? — она понизила голос. — Рошфор просил моей руки у моего отца еще в Мадриде, до свадьбы с Луи! Вы понимаете, что значит просить руки дочери короля Испании? Он не имел права даже касаться меня, но отец пощадил его, и пощадил только потому, что он слишком полезен и предан! Он мой наставник с тех пор, как я научилась читать, он знает меня с детства, он терпит все мои капризы… Вы знаете, что нас связывает, и не имеете никакого права лезть! Вы сами выбрали быть моим тайным клинком, сами предложили этот маскарад, но это не дает вам права указывать мне, кому верить, а кого подозревать!       — Именно поэтому он молчит о каллиграфе! — Арамис ударил ладонью по эфесу шпаги. — Наставник не докладывает ученице, как подметает ее путь!       — Насчет каллиграфа я с него спрошу сама! — отчеканила Анна. — И не смейте в это вмешиваться!       Всего сутки назад эта женщина сгорала в его руках и сжигала его, а теперь стояла перед ним и защищала другого… но он понимал, почему. Рошфор — это ее Мадрид, ее детство, ее основа, и она… просто не могла позволить Арамису разрушить образ графа, потому что это означало бы разрушение всей ее прежней жизни.       — Я понял, ваше величество, — глухо произнес он. — Простите мою дерзость.       Увидев, как потемнели глаза Арамиса, Анна смягчилась, коснувшись его рукава.       — В следующий раз не рискуйте так. Если вам нужно будет увидеть меня или передать весть — свяжитесь с герцогиней Марией де Шеврез. Это она помогла мне выбраться из дворца позавчера. Я верю ей так же, как себе.       — Мария де Шеврез… — повторил Арамис, вспоминая услышанные ранее обрывки слухов. — Мария Роган? Та, кого я принял за вас в тумане беспамятства?       Анна смущенно покраснела, но ничего не сказала по этому поводу.       — Через три дня, в четверг, король отправится на охоту в Сен-Жерменский лес, — еще тише прежнего заговорила она. — Двор последует за ним, но я сошлюсь на мигрень и останусь в малом павильоне Валь-де-Грас под присмотром сестер. Будьте там на закате. Но не обольщайтесь, это будет не свидание. У меня есть для вас важные поручения.       — Разумеется, ваше величество, — прошептал он, склоняясь к ее пальцам. — Я приду за вашими приказами, и, клянусь честью, ни один из них не останется невыполненным. Даже если вашим вторым поручением будет… забыть о первом.       Анна усмехнулась. Не сводя с нее взгляда, Арамис отступил к подоконнику.       — До четверга, Анхель, — бросил он напоследок.       Возмутиться на это обращение королева не успела — Арамис уже скрылся за занавесками.