18. Оружие ее величества

      План выстроился у Анны в голове стройно и четко.       Люсон хотел подбросить ей фальшивые письма? Отлично, в эту игру можно играть вдвоем. Если у епископа обнаружат письмо от высокопоставленного испанского гранда, адресованное верному другу в Париже, и, хотя там не называют имен, все сказанное слишком явно указывает на Люсона… с намеками, что тот получает золото из Мадрида в обмен на развал союза Франции с протестантами… и не только… Медичи ему не поможет, Медичи первой отречется от него, чтобы самой не попасть под подозрение в симпатиях к Габсбургам, а Луи отправит его в ту самую захудалую епархию в Пуату, откуда он с таким трудом выбрался.       Все детали идеально становились на свои места — пока Арамис не рассказал про странности с Рошфором.       В то, что Рошфор мог предавать ее, Анна не верила. Это было невозможно. Он обожал ее так, что иногда ей становилось страшно, он умер бы сам, но не допустил, чтобы ее как-либо обидели, а если допустил бы, то точно не по собственному желанию. И все равно внутри стал грызть червячок сомнений: если он знал про планы Люсона… почему тогда не говорил ей? Чтобы защитить? Чтобы она не беспокоилась?       Или?       Он перетряхивает белье перед прачечной и лично досматривает корзины камеристок, и как мог не заметить, что у Маргариты появились слишком дорогие для нее шелковые чулки и украшения? Он видит врагов даже в тенях, и пропустил такой очевидный намек на подкуп? И главное — если он знал о каллиграфе и о письмах, почему допустил саму попытку подбросить их?       А если он не знал?       Нет, невозможно, он знал даже то, сколько раз Анна повернулась во сне, и пропустил измену в ее покоях?       Тогда… либо его хваленая бдительность дала осечку именно в тот момент, когда на кону стояли ее жизнь и честь, либо он позволил этому случиться.       В любом случае, больше безгранично доверять ему Анна не собиралась. Не в этом. Она будет улыбаться ему, позволять проверять белье и рычать на пажей, пока за его спиной Арамис и Мария будут плести петлю для Люсона.

***

      — И как вам теперь наш воскресший шевалье? Три года в Байонне, кажется, пошли ему на пользу!       Колеса кареты мерно погромыхивали по булыжникам дороги, ведущей к аббатству Валь-де-Грас. Мария де Шеврез сидела напротив королевы, лениво обмахиваясь веером, и внимательно следила за Анной, которая нарочито сосредоточенно разглядывала проплывающие за окном серые стены парижских предместий.       — Мария… — королева устало нахмурилась.       — Что? — усмехнулась та. — Три года назад в этой самой карете вы едва не приказали высадить меня на мостовую, когда я предлагала вам сделать его духовным наставником. А теперь? Теперь вы сами едете в Валь-де-Грас, ссылаясь на мигрень, чтобы встретиться с ним. Я же говорила! Я говорила, что такие мужчины, как он, не исчезают просто так!       — Он узнал о заговоре… — напомнила Анна, сама толком не зная, почему возражает.       — О да! — восхищенно перебила ее Мария. — Узнал и за три дня прибыл из Байонны в Париж! Вы только вдумайтесь в это! Триста лье за семьдесят два часа! А тот выстрел? Я ведь стояла всего в пяти шагах. Если бы он не врезался в вас, укрыв своим телом… Этот человек проскакал полстраны, спас вас от эшафота и пули, и неужели в ту ночь после праздника в монастыре кармелиток вы просто обсуждали козни епископа?       — Мария! — вспыхнула Анна.       — Вы переспали с ним, и не смейте этого отрицать! — герцогиня торжествующе хлопнула веером по ладони.       Анна открыла рот, чтобы бросить резкую отповедь, но Мария вдруг мечтательно прикрыла глаза.       — Знаете… В тот вечер в келье, когда я пришла к нему вместо вас… когда он схватил мою руку и поцеловал… боже, в этом было больше власти, чем во всех указах вашего мужа. Его губы обжигали, как клеймо. И я тогда подумала: если он так бредит, то как же он любит?       К щекам Анны прилил румянец. Мария не имела права обсуждать ее личную жизнь… но, с другой стороны, без герцогини ничего этого бы не случилось. И, наконец, почему Мария легко могла говорить о таких вещах, а Анна — нет?       Разозлившись на себя за эту несвоевременную скромность, королева отчеканила:       — О да, он любит так, что в ту ночь я забыла свое имя! Он не просто берет то, что хочет, он отдает себя всего, и со мной никогда такого не было… вы это хотели услышать?       Мария всплеснула руками, громко рассмеявшись.       — Боже мой, Анна! Вот теперь я узнаю в вас дочь короля Испании! Этот огонь… Эта жажда! Наконец-то вы перестали быть мраморной статуей! О, я знала, что за этим его кротким взором скрывается бездна!       Карета качнулась в последний раз и замерла. Тишину монастырского двора нарушал лишь далекий перезвон колоколов.       — Я никогда не была мраморной статуей, — тихо сказала Анна. — Думаете, с Рошфором все было менее горячо? О нет, Мария. Разница лишь в том, что с Рошфором я беру сама — хотя он и позволяет мне взять все, а Арамис и берет, и отдается.       Мария посмотрела на подругу долгим изучающим взглядом.       — Теперь я понимаю… — наконец медленно произнесла герцогиня. — Теперь я понимаю, почему они оба так безнадежно вами одержимы. У вас лицо херувима, характер конкистадора, и в постели, как выяснилось, вы понимаете больше, чем все куртизанки Парижа вместе взятые… Ни один из них больше никогда не сможет даже посмотреть на другую женщину. После вас все остальные — как пресная вода после выдержанного хереса.       Анна довольно усмехнулась.

***

      Арамис ждал Анну в павильоне, скрытом за стеной цветущего жасмина и старыми липами, прислонившись спиной к ионической колонне, увитой диким виноградом. На каменном столе рядом лежали бумаги и распятие — декорации для духовной беседы на случай, если кто-то из сестер решит заглянуть внутрь; впрочем, это место располагалось вдали от келий монахинь и главных аллей, где могла бы прогуливаться настоятельница, и риск, что им помешают, был невелик.       Утром они с Портосом отправили д’Артаньяна к тому самому каллиграфу — Арамис надеялся, что мастера получится запугать или подкупить, но оказалось, что каллиграф мертв. Официальная версия гласила, что беднягу закололи за поддельные векселя, и, возможно, так и было, но, скорее всего, свидетеля просто убрали — чисто и вовремя, и, возможно, это сделал Рошфор.       Это было плохо — смерть каллиграфа означала, что ниточка, ведущая к фальшивым письмам, оборвалась, оставив их в неведении относительно того, какие еще козыри припрятаны в рукаве у Люсона.       Но, когда Арамис увидел королеву, все мысли о трупах, фальшивых векселях и интригах епископа выветрились из головы. Она возникла в проеме павильона как ангельское видение — огромные глаза сияли чистотой, хрупкий силуэт казался невесомым, он был готов преклонить колени перед этим совершенством…       Ангельское видение подошло к нему почти вплотную, и вместо кротости в ее взгляде Арамис увидел решимость игрока, идущего ва-банк.       — Мне нужно, чтобы вы написали письмо, которое выглядело бы так, будто его писал испанец, — сказала Анна вместо приветствия.       Арамис вскинул бровь.       — Это же опасно. Если Люсон или его ищейки перехватят такую бумагу, у них в руках окажется прямое доказательство вашей измены…       Анна хищно усмехнулась.       — О, Люсон обнаружит это письмо. Скажу больше, он должен его обнаружить. Это письмо будет адресовано ему.       — Вы хотите сказать… — Арамис невольно вздрогнул.       — Именно. Пусть этот испанец благодарит епископа за неоценимые услуги Мадриду и обещает новые транши. Более того, в письме должно быть сказано, что часть суммы уже была выплачена. Недавно Люсон купил несколько поместий, и пусть теперь попробует доказать, что не на испанское золото — потому что и так получил средства на это не законным путем.       Арамис перевел взгляд с Анны на чистые листы бумаги, лежащие на столе. План был дьявольски хорош — когда король увидит, что траты епископа чудесным образом совпадают с благодарностями из Мадрида, оправдания только усугубят вину.       — Когда же оно должно быть обнаружено? И, что важнее всего — как?       — Через месяц, — улыбка королевы стала ласковой. — Когда в Париж прибудет посол Испании.       — Почему прибудет посол? — недоуменно переспросил Арамис.       — Потому что на дочь короля Филиппа совершили покушение, — четко произнесла Анна. — Мой отец уже должен был узнать об этом и теперь пришлет своего человека, чтобы убедиться, что я в порядке, и Франция должна быть благодарна, что это всего лишь посол, а не терции. Если бы я погибла, Испания немедленно объявила бы войну, — тихо добавила она, глядя ему прямо в глаза. — Понимаете? Когда вы спасли меня, вы спасли от кровавой бойни две страны.       Арамис поднял на нее взгляд.       — Это лишь счастливая случайность. Если бы ради вашего спасения мне пришлось бы лично разжечь пожар новой войны или предать огню весь Париж, я бы сделал это, не дрогнув.       — О, перестаньте, — вспыхнула королева. — Не отвлекайте меня! Садитесь и пишите! — она схватила со стола чистое перо и вложила ему в руку.       Кончики его губ дрогнули в торжествующей улыбке — так, значит, это ее отвлекает?       — Как прикажете, ваше величество, — смиренно отозвался Арамис, опускаясь на каменную скамью. Анна сделала шаг ближе и встала у него за спиной.       — Начните с того, что «Его превосходительство может быть уверен в неизменном расположении Мадрида», — продиктовала она ему на ухо. — Напишите, что Его Католическое Величество глубоко ценит те сведения, которые Люсон передал через аббата Скалья. Я слышала, что епископ ненавидит этого савойца.       Арамис быстро вывел строки.       — Добавьте подробностей о деньгах, — продолжила Анна, положив руку ему на плечо. — Напишите, что векселя на двести тысяч ливров, обналиченные в Лионе в прошлом месяце, были лишь первым взносом за затягивание осады Ла-Рошели.       Арамис внутренне вздрогнул; обвинить Люсона, что он сам затягивает войну против протестантов, которую проповедует как святой долг — это значило выставить его предателем веры в глазах короля.       — Вы беспощадны, Анна, — не оборачиваясь, тихо заметил он.       — Пишите дальше, — приказала королева. — «Мы ожидаем, что в день прибытия нашего посла, епископ предпримет шаги, чтобы у короля не возникло подозрений относительно… инцидента на празднике».       — Но, Анна, — нахмурился Арамис. — Разве кто-то в Мадриде стал бы пытаться убить вас?       — Ты подпишешь это письмо именем герцога де Уседы, — проговорила королева. — Отец давно хочет его убрать. Уседа слишком глубоко запустил когти в государственную казну, но он популярен у грандов, и поэтому отцу нужен повод, который не вызовет бунта… но он не мог найти повода. Теперь найдет.       — А почерк? — быстро спросил Арамис. — Я же не могу подделать почерк.       — Зато его мог подделать герцог, — хмыкнула Анна. — Я же сказала — отцу нужен повод. Люсон нанимал каллиграфа для фальшивок, якобы написанных моей рукой, потому что у Луи не было и до сих пор нет ни малейшего желания разводиться со мной или отправлять меня в ссылку. Нужно было заставить его поверить в мою измену. В случае Уседы будет достаточно любого клочка бумаги, которое отец предъявит совету грандов.       — И Уседе нужна ваша смерть?       — Ему нужна война, а отец не объявит войну Франции, пока я королева. Кроме того, если мое место освободится, у Уседы на примете уже есть пара племянниц или податливых девиц из рода Гусманов.       — Господи, Анна… — Арамис обернулся на нее. — Вы…       — Пишите, — она ткнула пальцем в бумагу. — «…со смертью инфанты падет последний барьер, удерживающий Мадрид от священного похода. Король Филипп, ослепленный горем, примет любую кандидатуру новой супруги для Луи, которую мы ему предложим, и тогда обе короны окажутся в наших руках».       Арамис вывел последнюю фразу, чувствуя, как по спине пробегает холод. Это было безупречно. За это Филипп III сотрет Уседу в порошок, а если это увидит Луи XIII…       — «Ваш преданный брат во Христе и соратник по великому делу, Уседа», — продиктовала Анна подпись.       — Луи обвинит Люсона в организации войны, — прошептал Арамис. — За такое не ссылают. За такое казнят на Гревской площади, предварительно лишив сана.       В глазах королевы сверкнуло что-то страшное.       — Вот что бывает с каждым, кто осмелится угрожать крови Габсбургов.       Арамис лишь восхищенно покачал головой, заканчивая писать.       — Как это обнаружат? — спросил он, отложив перо.       — О, это не обнаружат. Никаких попыток подбросить в шкатулки или уронить перед стражей, — фыркнула Анна. — Это послание принесут официально и передадут из рук в руки… вы сделаете это.       — Я? — Арамис вопросительно вскинул бровь.       — В свите посла будет великий инквизитор или кто-то не менее значимый из духовных лиц Мадрида, — продолжила королева. — Все будет выглядеть так, будто вы, в силу своего положения и связей в Париже, имея доступ к канцелярии епископа Люсона, случайно обнаружили этот ужасающий заговор против дочери католического короля и, раздираемый противоречиями между верностью Франции и долгом перед Богом и истинной верой, принесли его своим братьям по сану.       Арамис не уставал ею восхищаться.       — Это безупречно. Они примут меня как спасителя, а когда увидят подпись Уседы…       — Именно, — улыбка Анны стала веселой. — Они ворвутся к Луи с требованием немедленной расправы.       — А если все пойдет не так? — посерьезнел Арамис, убирая письмо во внутренний карман сутаны и поднимаясь из-за стола. — Тогда… обещайте, что не станете меня спасать. Отрекитесь от меня, скажите, что я — безумец, шпион Ришелье или Мадрида, кто угодно.       — Кажется, я уже говорила, что так и сделаю, — королева сомкнула губы. — Но мне не нравятся ваши пораженческие настроения. Мне нужен человек, который верит в мою победу так же сильно, как в своего Господа, а не который уже присматривает себе место на Гревской площади.       — Ваше величество, я лишь хочу, чтобы вы были готовы…       — ¡Cállate! — рявкнула Анна.       Арамис осекся на полуслове.       — Я запрещаю вам примерять на себя роль мученика, пока я не дала на то своего согласия! — отчеканила она, шагнув ближе и вцепившись в его предплечья. — Мне не нужна ваша голова на плахе! Вы меня поняли? Я. Вам. Запрещаю!       Губы сами собой растянулись в улыбке — Анна Австрийская только что подписала смертный приговор для двух могущественных мужчин с таким спокойствием, словно передвинула пешки на доске, но за его жизнь цеплялась отчаянно и почти по-детски. Арамис подался вперед, заставляя ее немного откинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.       — Если вы будете так страстно запрещать мне умирать, я могу вообразить, что нужен вам здесь вовсе не для того, чтобы подделывать письма испанских грандов.       Анна резко дернула плечом, высвобождая руки, и отступила на шаг.       — Не обольщайтесь, Арамис. Если пойдет не так — вам конец. Я не пошевелю и пальцем, чтобы вытащить вас из Бастилии и забуду ваше имя прежде, чем палач прикоснется к топору.       — Да… — тихо протянул он, улыбаясь еще шире. — Несомненно, вы именно так и поступите, синьора… но вы расстроитесь. Признайтесь, Анна, вы будете безутешны.       Она вспыхнула, и Арамис сразу понял, что прав. Лицо королевы могло быть нечитаемой маской, но если она не пыталась сдерживаться, все ее чувства были заметны.       — Именно поэтому! — вдруг выпалила Анна. — Именно потому, что я… не желаю испытывать подобные чувства, вы не имеете права на ошибку!       Арамис не смог сдержать торжествующего смешка и шагнул еще ближе, так что их тени на полу слились в одну.       — Признайтесь, Анна… вы меня любите.       Королева смотрела на него так, будто хотела ударить, поцеловать и прикончить одновременно.       — Если ты сейчас же не замолчишь, — прошипела она, — я лично прикажу Рошфору казнить тебя за оскорбление величества!       — Кстати, о Рошфоре, — мгновенно посерьезнел Арамис. — Не хочу показаться излишне ревнивым или подозрительным… Но вы намерены доверить ему тайну этого письма? Каллиграфа, которого Люсон нанял, чтобы подделать ваш почерк, нашли мертвым в его лавке. Он был убит ночью после праздника Тела и Крови… и, возможно, его убил граф.       На лице Анны отразилась целая гамма эмоций — от испуга до ярости, и Арамис подумал, что, хотя она говорила, что спросит Рошфора об этом — все-таки не спросила.       — И еще одно, — вспомнил шевалье. — Я не могу вечно прятаться от него по углам монастырей. Вам придется объяснить ему мое присутствие.       — О, — Анна взмахнула рукой. — Насчет вас я просто поставлю его перед фактом.       Арамис скептически изогнул бровь.       — Вы уверены, синьора? Уверяю вас, вам не нужны два трупа ваших самых верных слуг.       Анна покачала головой.       — О нет. Разве вы не помните? Еще в Блуа, три года назад. Он ненавидел вас уже тогда, ненавидел всей душой, и что же? Вместо того, чтобы убить, он учил вас дестрезе. Вы забыли, что это был мой приказ?       Арамис хотел напомнить Анне, что после этого Рошфор все же сорвался, назначив ему дуэль у Дешо, и если это было, когда граф увидел их поцелуй в библиотеке, то теперь он должен будет взбеситься еще сильнее… но вспомнил, как Рошфор за долю секунды остановил лезвие шпаги, лишь услышав окрик королевы.       — Если я прикажу ему охранять вас ценой собственной жизни — он это сделает, даже если будет плеваться кровью от ярости, — самодовольно заключила Анна. — Что же до письма… этого я ему не доверю.       — Вы все же подозреваете его? — тихо спросил Арамис.       Анна повела плечом.       — Нет. Просто… зачем вмешивать еще и его? Он и так сделает то, что я скажу. Мне достаточно того, что подробности знаете вы. Даже Мария не будет знать все.       — Значит, только я? — в его глазах заплясали лукавые искорки. — Только опальный мушкетер в поношенной сутане удостоен чести знать, как именно королева Франции собирается обвести вокруг пальца половину Европы?       — Это не то, во что посвящают многих, — нахмурилась Анна. — Не считайте, что вы незаменимы.       — Но я незаменим, разве нет? — мягко спросил он, склонив голову набок. — Вы же доверили это письмо именно мне. И, кроме того… кажется, вам было слишком хорошо в моих объятиях.       Она очаровательно краснела, очаровательно злилась и Арамис просто не мог отказать себе в удовольствии ее подразнить.       Анна быстро отвела глаза, закусив губку.       — Я… поддалась чувствам, вот и все.       — Видите? — вкрадчиво произнес он. — Вы сами это сказали, причем уже во второй раз. Вы испытываете ко мне чувства. За одну ночь я смог заставить Анну Австрийскую забыть о долге. Разве Рошфор вызывает у вас хотя бы тень такого румянца?       — Это не ваше дело! — еще ярче вспыхнула королева. — Я вам уже говорила! Вы прекрасно знаете, что между нами с Рошфором! Вы знали это с самого начала! Вы не имеете никакого права ревновать!       Взяв ее за руку, Арамис заставил разжать пальцы, сжимающие кружево на платье.       — О, я не ревную. Ревность — удел тех, кто не уверен в своей победе.       — А вы, конечно, уверены? — усмехнулась Анна.       — Просто… в ту ночь вы приехали ко мне, ничего не сказав ему. Вы поставите его перед фактом моего возвращения, прекрасно зная, что он будет в ярости. Вы доверяете мне тайну, которую не доверили ему… И почему? — он коварно улыбнулся. — Потому что вы снова выбрали меня. Как и в ту ночь.       — Cállate… — смущенно буркнула королева.       — Как же очаровательно звучит ваш испанский, — восхищенно прошептал Арамис. — Это «cállate» стоит десяти признаний в любви на французском. Оно звучит как приказ… и как мольба одновременно. Вы приказываете мне молчать, потому что боитесь, что я скажу вслух, о чем вы думаете каждую секунду с той ночи?       Анна сузила глаза.       — И о чем же, по вашему, я думаю?       Арамис сделал шаг к ней, приближаясь почти вплотную.       — О том, как я стоял перед вами на коленях в той темной нише, и мои губы были там, куда никто в этом королевстве не смел даже смотреть. О том, как рвали ворот моей сутаны, требуя раздеться… — он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони, медленно ведя вниз к шее. — О том, как угрожали стереть мое имя из истории, если бы я посмел прервать это наслаждение хотя бы на секунду. И сейчас… вы же снова чувствуете то же самое.       — Я вас казню, — растерянно пролепетала Анна.       Он обхватил ладонями ее лицо.       — Казните прямо сейчас. Ну же, ваше величество. Заставьте меня замолчать.       — О, — певуче протянула королева. — Так вот чего вы хотите? Вы ведь сами думаете о той ночи каждую секунду. Вы хотели этого три года… и теперь сами изнываете от желания сорвать эту сутану, но вынуждены держаться… и напрашиваетесь на поцелуй, чтобы хоть на мгновение унять этот пожар. Я права?       — Да, — просто ответил Арамис. — Вы правы.       Анна дразняще улыбнулась, касаясь кончиками пальцев его груди.       — Тогда попросите меня. Скажите, что вам невыносимо стоять так близко и не иметь права коснуться моих губ. Скажите, что умоляете о милости.       — Но вы же сами хотите меня поцеловать… Или ударить за наглость, — он склонил голову, издевательски-покорно подставляя ей щеку. — Можете ударить. Можете поцеловать… можете сделать и то, и другое.       Анна подумала, что он сам напросился.       Звук хлесткой пощечины эхом отразился от каменных сводов павильона. Голова Арамиса дернулась в сторону. Когда он повернулся, торжествующе улыбаясь, Анна схватила ворот его сутаны, притянула к себе и поцеловала так, что земля будто ушла у него из-под ног.       Этого Арамис не ожидал, хотя знал, насколько она может быть горячей.       Пальцы королевы запутались в его волосах, сжимая почти до боли, ладонь властно и уверенно легла на горло, скользнула ниже по груди — она касалась его, как хозяин касается своего оружия, и он вдруг вправду почувствовал себя инструментом в ее руках, плавясь в этой испепеляющей страсти Кастилии. Мир вокруг перестал существовать — не было больше стен павильона, не было монастыря, не было даже опасности, осталось только золотое пламя, в котором он тонул.       Прекратилось это так же внезапно, как и началось. Анна отстранилась первой, поправляя выбившиеся из прически пряди с таким видом, словно не она только что едва не сорвала с него сутану. Арамис остался стоять, тяжело навалившись плечом на мраморную колонну и смотрел на эту женщину, которая только что так легко завладела его телом и волей.       — Боже мой… Теперь я понимаю, почему ваши предки покорили половину мира.       — Так теперь вы будете думать еще и об этом? — деланно удивилась Анна. — Что ж… думайте.       Арамис смотрел на нее, не отводя глаз. Она сделала шаг к дверям и замерла, обернувшись через плечо.       — Помните каждое мое прикосновение, — приказала королева. — Горите в этом ожидании, как в чистилище, и ждите… ждите той секунды, когда я снова захочу вас увидеть. До свидания, шевалье.       Тяжелые юбки прошелестели по мрамору. Арамис остался один в пустом павильоне с горящим следом на щеке, окутанный ароматами жасмина и амбры.       Какая женщина…       Быть инструментом в таких руках было намного лучше и приятнее, чем получить титул маршала Франции.