19. Цепной пес инфанты

      Рошфор мерил шагами галерею, и каждый шаг отдавался в ушах как удар погребального колокола.       Анны снова не было.       Гвардейцы у ворот божились, что ее величество еще час назад отбыла в Валь-де-Грас для долгой молитвы и исповеди — все выглядело так, будто она, потрясенная недавним покушением, искала утешения у Бога.       Рошфор не верил в это ни на секунду — меньше всего она нуждалась в молитвах. Она же даже не была напугана! Любая другая женщина — даже самая стойкая из придворных дам — зашлась бы в истерике, упала в обморок или, по крайней мере, лишилась бы дара речи, а Анна словно и не рисковала погибнуть. Вместо страха в ее глазах полыхала такая ярость, что Рошфора тогда бросило в дрожь.       Потом ее не было ночью, и ее не было снова, и от нее пахло кем-то чужим… и сейчас она тоже была с тем… другим? Кто это был? Спаситель с праздника? Призрак из Байонны, чудесным образом преодолевший пространство? Или кто-то новый, кого Рошфор проглядел?       Он остановился у окна, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Анна начинала вести свою игру, и в этой игре графу явно была отведена роль декорации.       Вдруг в конце коридора послышался знакомый шелест шелка. Рошфор резко обернулся.       Анна шла по галерее — одна, без камеристок, без свиты, даже без вездесущей Шеврез. В каждом ее движении виднелось то самое высокомерие победительницы, которое всегда заставляло его падать на колени, глаза сияли, губы… губы были подозрительно яркими и чуть припухшими.       Рошфор резко преградил ей путь, склонившись в поклоне, и его худшие опасения подтвердились: от Анны пахло не ладаном монастырских свечей. К аромату жасмина и амбры примешивался тот самый запах, который он уже чуял на утро после праздника.       — С вашего позволения, мадам, нам нужно поговорить без лишних ушей, — распахнув створки дверей в ее покои, граф жестом указал ей внутрь. Анна вскинула подбородок, намереваясь осадить его, но Рошфор коснулся ее локтя, заставляя войти, закрыл двери перед носом замерших в отдалении пажей и с лязгом задвинул тяжелый засов.       — Что вы себе позволяете? — вспыхнула королева.       — Я?! — не выдержал Рошфор. — Вы думаете, я ослеп? Вы пахнете мужчиной! Мужчиной, который касался вас так, как не имеет права касаться никто, кроме… кроме того, кому вы принадлежите!       — Да как вы смеете? — Анна отступила назад.       — Смею! Смею, потому что пока вы… якобы молились, я искал способ спасти вас от плахи и выжигал любую нить, которая могла привести к вам Люсона! И что я получаю взамен? — Рошфор схватил ее за плечи. — У вас губы горят от чужих поцелуев! Вы сияете так, будто этот мерзавец подарил вам весь мир! Кто он? Клянусь, я найду его и принесу вам его голову!       — Отпустите меня! — Анна попыталась сбросить его руки, но он держал крепко. — Вы забываетесь!       — Это вы, похоже, забываете, кто вы! — прошипел Рошфор ей в лицо. — Вы инфанта Испании и вы готовы отдаться любому встречному в первой же темной келье?       — Да как вы…       Анна вскинула руку для удара, но Рошфор перехватил ее запястье в воздухе и навис сверху, заставляя отступать, пока она не уперлась спиной в резную стойку кровати.       — Рошфор, это оскорбление величества! — прошипела королева. — Я позову стражу!       — Позовите! — он встряхнул головой. — Пусть все увидят ваши распухшие губы и растерзанное платье! Пусть поймут, почему ваш верный пес внезапно обезумел!       — Вы не имеете права…       — Я имею право на все, за что заплатил своей душой!       Анна почти испугалась его — до сих пор она никогда не боялась Рошфора. Злилась на него, но не боялась. Он был опасен для всех, кроме нее, а сейчас… он терял над собой контроль.       Но уже спустя миг страх превратился в привычную злость, и Анна подалась вперед, заговорив ему в губы:       — Я позову стражу, и скажу, что вы набросились на меня, посягнув на честь королевы Франции. Как вы думаете, кому поверит Луи? Человеку, который не уберег его от выстрела на площади, или своей жене, которую чуть не потерял два дня назад? Один мой крик, и вас четвертуют!       Рошфор вздрогнул — она не блефовала. Он знал ее, и видел, что сейчас она была готова уничтожить его с тем же ледяным изяществом, с каким поправляла свои жемчуга.       — Вы… вы сделаете это? После всего…       — Да, если вы немедленно не уберете руки!       Его руки бессильно упали вдоль тела и Рошфор отступил на шаг.       — Вы сочли, что я принадлежу вам? — Анна ткнула его пальцем в грудь, заставляя снова попятиться. — Вы что, возомнили себе, что я ваша собственность? Все эти ваши обыски… осмотры… проверки камеристок… Где Маргарита? Куда она делась? Почему я не слышала ни слова о ней со дня ее исчезновения?       Рошфор ощутил холодок по спине — ловушка захлопнулась. Анна все-таки знала о письмах… но ни слова не сказала ему. Если он заявит, что камеристка предала ее… тогда Анна спросит, почему он об этом знает. Если скажет, что выяснил о предательстве сам и не хотел ее тревожить — она будет в ярости за то, что он скрывал от нее нечто настолько важное. Если соврет, что девчонка сбежала…       Вдруг его словно пронзило молнией — дело было не в камеристке.       Если Анна обнаружила письма — а она их обнаружила — главным было то, что она ничего не сказала ему. Она избавилась от писем и от Маргариты с чужой помощью, и теперь задавала вопросы окольными путями, вместо того, чтобы выложить все прямо, как раньше.       У нее не было от него секретов даже в Эскориале, а сейчас…       — Я… я заподозрил ее в неверности несколько дней назад, — выговорил Рошфор, лихорадочно подыскивая слова. — Я приказал своим людям следить за ней, но в суматохе после праздника она… исчезла. Я решил не тревожить вас, пока не буду уверен…       — Где вы были в ночь после праздника? — перебила его Анна, цепко схватив за воротник и вынуждая смотреть в глаза.       Рошфору стало страшно от ее взгляда; впервые он полностью осознал, что в его инфанте течет кровь королей.       — Я раскрыл заговор! — решился он. — Да, я был там! Я узнал, что епископ готовит провокацию и что камеристка куплена! Я действовал за вашей спиной, потому что не хотел, чтобы вы жили в страхе! Я убил каллиграфа, чтобы вы остались чисты!       — Допустим, — медленно проговорила Анна. — Тогда почему вы не тронули камеристку? Почему эта дрянь посмела явиться в мои покои, чтобы подбросить в секретер улики? Как вы допустили, что она вообще приблизилась к этой двери?       Рошфор рухнул на колени.       — Простите меня! После того, как этот безумец на площади нажал на курок… я думал только о том, чтобы его найти! Я лично вырвал ему гортань! Я упустил девчонку, но, клянусь всеми святыми, Анхель, я скорее сам подставил бы шею под топор, чем позволил бы причинить вам вред! Казните меня, если считаете, что это была измена, но, клянусь, страх за вас лишил меня разума!       Анна смотрела на него сверху вниз, постепенно смягчаясь — может, он и не был виноват. Может, Люсон сказал ему о письмах или он подслушал… решил разобраться со всем самостоятельно… действительно был напуган за ее жизнь…       Осторожно она коснулась его волос.       — Допустим. Допустим, так все и было.       — Клянусь, Анхель! — он прижался лбом к ее коленям. — Клянусь спасением своей души, если она еще у меня осталась! Люсон играет в свои игры, но я… я всегда играл только за вас. Я найду эту девчонку, ни одна крыса в Париже не укроет ее от моего гнева…       — Хорошо, — протянула Анна, тронув ладонью его щеку. — Ищите. Того бродягу, который меня спас, вы ведь тоже ищете?       — Каждую секунду! — Рошфор с жаром поцеловал ее ладонь. — Мои люди прочесывают каждый притон и каждую чердачную каморку!       — Тогда у меня для них хорошие новости, — усмехнулась королева. — Они могут сосредоточиться только на камеристке.       Рошфор шире распахнул глаза. Если этого бродягу не нужно искать… ее не было в Лувре той ночью… от нее тогда и сейчас пахло мужчиной…       — Вы были с ним, — это не было вопросом. — Это он был в монастыре? Значит, пока я, как безумный, обшаривал сточные канавы Парижа, вы…       — Вам напомнить, что он спас мне жизнь, пока вы держали расстояние в три шага? — Анна не дала Рошфору подняться, обхватив ладонями лицо. — Вы либо сдержите свою ревность, либо погубите меня и себя!       По лицу графа пробежала судорога. Анна видела, какие усилия он прилагает, чтобы обуздать чувства, и ей стало его жаль — если он правда был ей верен и его вина была лишь в желании ее уберечь… она вела себя жестоко, не скрывая, что у нее появился другой мужчина, и, вдобавок, заставляя Рошфора снова быть этому другому союзником. В шестнадцать лет ей тоже было жаль, но также было и весело наблюдать, как он сгорает от ярости, вынужденный терпеть… а сейчас весело не было.       Но и стыдно уже не было. Не после того, как он на нее кричал.       — Хорошо, Анхель, — с усилием выговорил Рошфор. — Но тогда я должен знать… кто этот человек.       — Вы уже знакомы, — она почти нежно улыбнулась. — Это шевалье д’Эрбле.       Так все-таки он?..       Но он же был в Байонне. Анна не могла вызвать его приказом — полки на границе подчиняются только военному министру и королю, у королевы нет права отзывать офицеров из действующей армии для личных нужд, и это значит…       — Он дезертировал? — прошептал Рошфор.       — Он проскакал почти пятьсот миль по разбитым дорогам, загоняя лошадей до кровавой пены, закрыл меня собой от пули на площади, пока ваши люди считали ворон, и привез мне доказательства измены Люсона, которые вы даже не удосужились поискать! — отрезала Анна. — И да, он дезертировал, но если вы хотя бы намекнете кому-то об этом… я вырву вам язык лично!       — Вы так его защищаете… — Рошфор сомкнул губы.       — Он мне полезен, — королева наконец отпустила его лицо. — Ничего более, Шарль.       — О да… ничего более, — он горько усмехнулся. — Вы провели с ним ночь. У вас на губах даже сейчас горит его поцелуй… и он вам просто полезен?       Анна покраснела. Звучало это ужасно, выглядело еще хуже, и хотя Рошфор не имел права на нее кричать, она тоже… не имела права выкручивать наизнанку его душу.       — Я просто… Шарль, я…       Как оправдаться, она не знала. Как вообще можно оправдаться? Просто минутная слабость? Уже третий раз? Это не тот случай, когда можно просто холодно заявить «я так решила»…       Неожиданно гримаса боли исчезла с лица Рошфора, сменяясь уверенным спокойствием, и он плавно поднялся на ноги, оправляя камзол.       — Что ж… Если вы хотите играть с этим шевалье — играйте, мадам. Берите от него все… — он еле заметно улыбнулся. — Все равно, когда вам станет по-настоящему страшно, вы позовете не его, а меня. Я видел вас ребенком, я сделал вас женщиной, я знаю каждый ваш грех… вы можете завести себе хоть десяток мушкетеров, но я все равно останусь вашим единственным мужчиной, и так будет всегда.       Анна открыла рот, чтобы привычно одернуть его за такую самоуверенность, но так и закрыла, осознав, что ей совсем не нужны новые вспышки ревности, и что это… удобно. Ужасно плохо, но очень удобно. Рошфор фактически разрешал ей встречи с Арамисом, готовый закрывать на это глаза — разве не этого она хотела, думая, что ей нужны они оба, каждый по-своему?       — Вы ведь знаете, что я прав, — граф осторожно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Он даст вам огонь, в котором так приятно сгорать на мгновение, но я соберу пепел, возвращая вас к жизни. Я буду ненавидеть его каждой каплей своей крови… но ваша улыбка мне дороже.       В этом было столько больной преданности, что Анна чуть не расплакалась; ее рыцарь добровольно соглашается на ад ради покоя своей госпожи…       Не выдержав, она снова притянула его к себе и поцеловала, и Рошфор мгновенно ответил, жадно стирая с ее губ следы чужих прикосновений.

***

      Место пропавшей Маргариты заняла некая Констанция Бонасье — жена галантерейщика, который держал лавку на улице Могильщиков. Бонасье не был знатен, но был богат, его сукно шло на плащи королевских гвардейцев, и его верность епископу Люсону не вызывала сомнений. Это и открыло Констанции двери дворца.       Анна не сомневалась, что новенькая камеристка — очередная шпионка, но в целом мадам Бонасье произвела на нее неплохое впечатление. Она кланялась низко, но смотрела на королеву без подобострастия — с искренним, почти детским восхищением, как на ожившую легенду. От Констанции исходило ощущение тепла и какой-то деятельной доброты, и она очень старалась быть полезной, а еще — не прятала глаз, и Анна приблизила ее к себе не только чтобы узнать поближе, но и просто потому, что Констанция была симпатичной.       Ночь прошла на удивление спокойно, без кошмаров и безмолвных теней за пологом кровати. Проснувшись, Анна увидела, что мадам Бонасье уже на ногах — собранная, свежая, в безупречном платье, она бесшумно двигалась по комнате, подготавливая утренний туалет королевы.       — Доброе утро, ваше величество, — тихо произнесла она, поднося к кровати серебряный поднос с чашей теплой розовой воды. Анна приподнялась на локтях, наблюдая, как ловко и уверенно Констанция расставляет флаконы с притираниями.       — Вы рано встали, — заметила королева, подставляя руки под воду. — Неужели в доме галантерейщика принято подниматься до рассвета?       — Привычка, мадам, — Констанция осторожно промокнула ее пальцы полотном. — В лавке мужа дела начинаются рано, да и мне хотелось, чтобы к вашему пробуждению все было идеально.       Анна внимательно всмотрелась в лицо камеристки через отражение в высоком зеркале и заметила, что та как-то нервно расправляет кружева ночной сорочки.       — Что с вами? — спросила королева. — Вы кажетесь встревоженной.       Констанция прижала полотенце к груди и бросила быстрый взгляд на двери спальни.       — Мадам… я… не хотела омрачать ваше утро, но… Когда я шла из прачечной, то заблудилась в переходах северного крыла, и там увидела вашего верного графа.       — Рошфора? — напряглась Анна. — И что же? Он напугал вас?       — Не меня, мадам, — Констанция покачала головой. — Он прижал к стене молодого аббата… отца Рене. Я никогда не видела в глазах человека такой ненависти.       Мысленно Анна хмыкнула — ну конечно… но одновременно с этим внутри кольнуло страхом — вдруг эти два одержимых ею безумца снова вздумают устроить дуэль?       — Он сказал, — продолжила Констанция, — что… что пока отец Рене пользуется милостью… королевы, но…       — Говори все! — потребовала Анна. — Все, что ты слышала!       Констанция вздрогнула и процитировала:       — Он сказал: «Пока ты пользуешься милостью королевы, но не вздумай радоваться. Это ненадолго. Настанет день, когда она сама прикажет тебя казнить. Когда ты станешь ей в тягость, она уничтожит тебя собственной рукой».       — А что сказал аббат? — спросила Анна, искренне надеясь, что Арамису хватило ума не переходить на личности в Лувре, где стены имели уши, и хорошо, если в этот раз только уши Констанции.       — Он улыбнулся так, словно видел графа насквозь, и… — камеристка понизила голос до шепота. — Он сказал: «Или же она прикажет казнить тебя. Разница между нами лишь в том, что я приму эту смерть с благодарностью за то, что она была в моей жизни, а ты… ты захлебнешься собственной желчью, потому что считаешь, что она тебе принадлежит».       Анна накрыла лицо ладонью, не зная, на кого из них больше злиться.       Неужели нельзя устраивать разборки вне Лувра? Париж такой огромный, почему они выясняют все именно здесь?       — Ваше величество, простите мне мою дерзость… — прошептала Констанция, пытливо заглядывая Анне в лицо. — Но что происходит между этими двумя? Что сделал этот аббат графу Рошфору? Он ведь священник!       — Священник, — повторила Анна, потирая виски. — Видите ли, Констанция… Граф Рошфор знает меня очень долго. В Эскориале он был моим наставником, здесь он охраняет меня, и… думает, что это дает ему право вести себя как… — подбирать слова приходилось очень осторожно, — …как будто я все еще инфанта под его опекой.       — О да, — кивнула Констанция. — Он велел мне выбросить флакон с маслом померанца и жасмина, который я принесла вчера, и заявил, что вы должны душиться только амброй и розовой водой. Якобы… якобы парижские ароматы скрывают в себе заразу. Но это же просто духи!       Анна закусила щеку, вовремя сдержавшись, чтобы не выругаться на испанском. Рошфор любил ее и она чувствовала вину за то, что причинила ему боль, но это все равно не давало ему права решать за нее даже то, чем она должна пахнуть.       — Вы выбросили тот флакон? — ровным тоном спросила королева.       — Нет, мадам, — быстро ответила Констанция. — Я его спрятала.       — Отлично. Именно им я и буду пахнуть, — усмехнулась Анна.       — Но, мадам… — побледнела Констанция. — Граф же почувствует. Он же в ярость придет! Он смотрел на этот флакон так, будто в нем был яд, а не масло…       — Он что, здесь король? — раздраженно перебила ее Анна. — Он всего лишь мой подданный, который забыл свое место! Что еще вы от него слышали?       — Он приказал мне пересчитывать свечи, — Констанция нервно сцепила пальцы. — Каждое утро и каждый вечер. И записывать, сколько дюймов воска сгорело в каждом подсвечнике за ночь.       Анна зло рассмеялась.       — Так граф намерен отслеживать и мою переписку? И какой же изящный способ! Насчет писем он тоже дал вам указания?       — О, это было первым приказом. Он сказал, что каждое письмо, даже самая крошечная записка от прачки или поставщика, должно быть сначала доставлено в его кабинет. Якобы бумага может быть пропитана неким смертоносным составом и он должен сначала проверить…       Анна не выдержала.       — ¡Maldito sea! Он лезет даже в это! Поверить не могу!       — Но яд… — заикнулась Констанция.       — Нет никакого яда! А если есть, это обнаружит дегустатор! — отрезала королева, выбираясь из постели. — Не слушайте его! Все письма должны сразу попадать ко мне! Все ароматы, которые мне нравятся — остаются на месте! И не вздумайте пересчитывать свечи!       — Но, мадам… — камеристка едва не выронила флакон. — Если я нарушу его приказ… он же меня уничтожит. Я всего лишь жена галантерейщика, я для него — ничто!       Анна схватила ее за плечи.       — Тогда врите ему! Улыбайтесь, кланяйтесь, подавайте пустые конверты, если потребуется, но делайте то, что приказываю я, вы меня поняли?       Констанция вздрогнула, глядя на королеву широко раскрытыми глазами.       — Вы боитесь его, да? — Анна почти хищно оскалилась. — О да, боитесь. Он правда страшен в гневе и способен запугать кого угодно… но сам Рошфор боится меня! Защищает, да, опекает, пытается следить за мной… но он боится меня до дрожи.       — Простите мою глупость, но мне казалось… — пролепетала Констанция с искренним замешательством, — казалось, что вы сами немного его побаиваетесь… я видела, как вы на него смотрите…       — Что?!       Камеристка испуганно отшатнулась, увидев, как изменилось лицо госпожи.       — Я — Анна Мария Мауриция, инфанта Испании, инфанта Португалии, эрцгерцогиня Австрийская из дома Габсбургов! Я — королева Франции и Наварры, и вы думаете, что я буду ходить по струнке перед собственным слугой?!       Ошеломленная Констанция быстро опустилась в низком реверансе.       — Да, ваше величество. Теперь я… теперь я понимаю.

***

      Арамису удалось понравиться Люсону. Образованный молодой священник, тонко чувствующий нюансы испанской политики и обладающий манерами, которые заставляли даже самых гордых дворян Лувра выпрямлять спины, заинтриговал епископа. Ему выделили небольшую келью в том крыле, где обычно останавливались высокопоставленные клирики, он числился приглашенным теологом, работающим над трактатом, который якобы должен был восславить французскую церковь, и, как человек, имеющий бенефиций и не связанный строгим монастырским уставом, мог посещать приемы и гулять в садах.       Рошфора трясло от злости, но он проверил рекомендации аббата Рене и поручился за его благонадежность. Королева Франции имела право на исповедника, способного понимать тонкости ее культуры — это должно было благотворно сказаться на ее душевном спокойствии. Аббат из Байонны формально был французским подданным, что снимало обвинения в связях с иностранными агентами, но происхождение из приграничных земель и блестящее владение кастильским диалектом делали его незаменимым посредником между небом и душой Анны.       Так Арамис получил статус экстраординарного духовника королевы, что давало ему не только право беспрепятственного входа в ее покои в любое время дня, но и освобождало от надзора обычных дворцовых священников. Рошфор лично утвердил график их встреч, собственноручно подписав пропуск.       Один меткий выстрел из-за угла или внезапный удар кинжалом в темном переходе могли бы решить проблему с этим лже-аббатом, но он был дорог Анне, и, судя по всему, полезен, и если его не станет, подозрение падет на графа в ту же секунду.       Но… можно было убрать его иначе. Рошфор прекрасно знал свою инфанту — знал ее гордость, знал, как она обидчива и вспыльчива, и что в своей любви требует абсолютного поклонения. В детстве она могла разбить драгоценную вазу только за то, что та неправильно отразила свет. Если она увидит хотя бы тень измены, если ей покажется, что этот кастильский соловей поет любовную ересь в другие уши — Арамису конец. Тогда Анна не будет его защищать, тогда она сама отошлет его в самую глухую провинцию, или даже подпишет приказ о казни, не принимая никаких оправданий.       Нужно было лишь найти повод для ревности — или создать; в Лувре было достаточно жадных до внимания красавиц.