20. Леди Кларик

      Кабинет Люсона в его парижском особняке тонул в полумраке, несмотря на полдень. Рошфор стоял у окна, изучая носки своих сапог.       Со дня покушения на Анну и провала плана с письмами епископ не заговаривал о новой попытке устранить королеву, и граф тоже ни на что не намекал, но, похоже, снова что-то готовилось.       — Луи больше не тот мальчик, которого можно было запугать тенью матери, — монотонно заговорил сидящий за столом Люсон. — Изгнав Люиня, он вообразил, что обрел свободу… и он доверяет Анне, поэтому она остается недосягаемой. Развод с ней возможен только в одном случае — если она станет опасна для целостности Франции.       — Она может быть опасна? — насторожился Рошфор. — Пока между Испанией и Францией мир…       — Да, но вы забываете об остальном мире, — Люсон сложил пальцы под подбородком. — Если Испания и Англия заключат союз через брак принца Уэльского и инфанты Марии Анны, Франция окажется зажата в тиски. Мы окажемся в кольце территорий под властью Габсбургов и их новых союзников. На юге — Мадрид, на севере — Фландрия, на востоке — Империя, а теперь еще и Ла-Манш… Этот союз превратит Францию в провинцию, пока наш король увлечен охотой, музыкой и прекрасными глазами жены.       — И что же вы намерены делать, монсеньор? — прищурился Рошфор. — Вы хотите разрушить этот брак? Но пока это лишь дипломатические маневры.       — Именно. Пока ничего не решено, и не решится, если Лондон перестанет доверять Мадриду, а Луи увидит, что его супруга ведет игру у него за спиной. Нужно создать видимость заговора… или же заговор может быть настоящим.       — Настоящим? — граф вскинул бровь. — Вы хотите, чтобы королева действительно совершила предательство?       — Брак принца Уэльского и инфанты — это мечта Габсбургов и триумф ее отца. Больше никаких фальшивых писем. Нужно сделать так, чтобы она написала подлинные. Если ее грамотно подтолкнуть — шепнуть, что от ее слова зависит успех переговоров между Лондоном и Мадридом… что она может стать спасительницей католической веры в Англии… она сама пойдет на контакт с англичанами.       — Я не смогу ее подтолкнуть, — Рошфор криво усмехнулся, отходя от окна. — После того случая с письмами она… она мне больше не верит.       — У нее появился новый духовник, этот аббат из Байонны… — Люсон задумчиво пошевелил пальцами. — Как его имя? Рене?       Рошфор усилием воли сдержал гримасу ненависти.       — Да, монсеньор. Рене д’Эрбле.       — Он молод, красноречив и обаятелен… Если я внушу ему направить королеву по пути сближения с Лондоном ради спасения католичества в Британии…       О нет, подумал граф, только не это. Люсон не знает Арамиса и искренне верит, что тот правда аббат — неизвестно, как тому удалось очаровать епископа Байоннского, но бумаги были оформлены так, что не подкопаешься — и Люсон должен был продолжать верить, но если впутать мушкетера в интриги — тот немедленно доложит все Анне.       Но как сказать, что нельзя его привлекать? Дать понять, что между королевой и Арамисом существует некая связь — значит, подписать ей смертный приговор; до сих пор Рошфор всеми силами скрывал от епископа, что сам влюблен в Анну вовсе не только платонически. Возможно, Люсон и догадывался о чем-то большем между королевой и графом, но не спешил с обвинениями в адюльтере — казнь инфанты немедленно привела бы к войне с ее отцом, к чему Франция совершенно не была готова. Если же он обнаружит, что любовника у королевы два… может, все-таки закроет глаза и на это, а может, все же нашепчет про все Луи, и кто знает, что тогда будет? Вдруг король прикажет отравить ее, чтобы для Испании причиной смерти стала болезнь, или заточить где-то в крепости, где Рошфор не сможет ее достать?       — Монсеньор, я бы не советовал вверять это дело аббату, — Рошфор постарался говорить сухо и деловито. — Анна сейчас крайне подозрительна. Если ее духовник вдруг заговорит о политике, она тут же закроет перед ним двери исповедальни.       Епископ аккуратно поправил стопку бумаг на столе.       — Возможно, вы правы. Прямое давление со стороны церкви может выглядеть… неуклюже. Я не буду просить его давать королеве советы, но… дам ему правильные темы для проповедей. Вы недооцениваете силу внушения, граф. Аббату не нужно говорить о Лондоне прямо… впрочем, я позвал вас сюда не ради этого. Она уже должна появиться.       — Она? — переспросил Рошфор.       — Моя гостья. В Уайтхолле ее знали как леди Кларик… о, а вот и она.       Дверь открылась, пропуская внутрь женщину в темном плаще. Остановившись в трех шагах от стола, она медленно подняла руки в тонких перчатках и сбросила атласный капюшон, открывая лицо.       Граф считал свою Анхель прекраснейшей из женщин, но не смог не восхититься красотой незнакомки — волосы цвета воронова крыла были аккуратно собраны, открывая высокий лоб, в ярко-синих глазах отражалось нечто холодное и хищное, тонкие и четко очерченные брови вразлет придавали лицу выражение вечного надменного вопроса.       — Вы заставили нас ждать, мадам, — недовольно процедил Люсон.       — На постоялом дворе, где я остановилась, было… излишне шумно, — с тем же недовольством ответила леди Кларик. — Кроме того, я старалась убедиться, что за мной не тянутся ищейки Бэкингема.       Бэкингема? Рошфор снова посмотрел на нее, изучая уже внимательнее; Джордж Вильерс, 1-й герцог Бэкингем, был влиятельнейшим фаворитом английского короля Якова I и лучшим другом принца Уэльского, благодаря чему обладал почти безграничной властью и баснословным богатством. Если за ней следят его люди, значит, она либо украла у герцога нечто дорогое (не обязательно драгоценности, это могли быть и государственные тайны), либо она по-прежнему работала на него, и говорила о слежке, чтобы Люсон ни в чем ее не заподозрил… Или через нее английский герцог пытался нащупать путь к Анне… В любом случае, женщина, за которой охотился первый министр Англии, была не просто гостьей епископа.       — Позвольте представить вам леди Кларик, — проговорил Люсон. — Она знает изнанку английского двора так же хорошо, как вы — тайные коридоры Лувра, и прибыла по моему особому распоряжению.       Леди Кларик грациозно склонила голову.       — А это, мадам, — Люсон перевел взгляд на графа, — граф де Рошфор. Он отвечает за безопасность королевы.       — Именно поэтому я должен спросить, — замялся Рошфор. — Вы ведь вызвали леди Кларик из Лондона явно не для того, чтобы она обучала королеву английским манерам…       — О нет, — качнул головой епископ. — Леди Кларик должна втереться к Анне в доверие. Сейчас наша королева одинока и напугана, ей нужен кто-то, кто говорит на ее языке, кто понимает ее тоску по дому и ее католическое рвение… Она увидит в миледи жертву английского двора, пострадавшую за веру и преследуемую Бэкингемом.       Одинока и напугана. Рошфор мысленно усмехнулся — Люсон не знал и этого; он мог следить за Анной в тронном зале и малых кабинетах, и там она правда могла казаться такой, но в личные покои королевы у него доступа не было, и епископ понятия не имел, что на самом деле Анна почти ничего не боится, что ее одиночество есть кому скрасить и что эта хрупкая дева с лицом ангела может поставить на колени кого угодно лишь одним пристальным взглядом… и пусть Люсон продолжает так думать.       — Именно, — подтвердил Рошфор, вспоминая, как вчера Анна швырнула в него флакон с амброй, причем он увернулся лишь благодаря быстрой реакции, ибо разгневанная инфанта еще и целилась. — Она вздрагивает от каждого шороха за портьерами.       — Завтра в Валь-де-Грас леди Кларик будет молиться у алтаря Святой Девы, — продолжил Люсон. — Анна увидит ее слезы и сама захочет узнать ее историю, а когда миледи расскажет, как Бэкингем разрушил ее жизнь за отказ предать католическую церковь… королева найдет в ней родную душу.       Синие глаза леди Кларик блеснули холодным торжеством.       — Я буду выглядеть как сломленная лилия. Надеюсь, королева любит подбирать увядшие цветы?       — О да, — подтвердил Рошфор. — Обожает.

***

      На следующий день граф лично наблюдал за этой сценой, прячась в тени коринфской колонны.       Леди Кларик надела простое платье из темной шерсти, лишенное всяких украшений, скрыла волосы под легким вдовьим покрывалом, и стояла на коленях, сжимая ладони в молитвенном жесте. По ее бледной щеке даже катилась слеза.       Двери в глубине нефа скрипнули. Рошфор замер, сильнее прижимаясь к колонне.       Анна Австрийская вошла в собор в сопровождении лишь двух камеристок, направляясь к своему привычному месту. Леди Кларик издала тихий всхлип, рассчитанный на то, чтобы заставить королеву остановиться, но та и бровью не повела, спокойно проходя мимо.       — Dios mío, dame fuerzas para soportar este destierro… — зашептала леди Кларик на чистейшем кастильском наречии с мягким мадридским акцентом.       Анна даже не сбилась с шага — спокойно дошла до своего места, чинно опустилась на скамеечку и, не глядя в сторону алтаря Святой Девы, раскрыла часослов.       Рошфору стоило огромных усилий не выдать себя ироничным фырканьем. Для его инфанты простые смертные были не более чем деталями интерьера. Пусть эта англичанка хоть зальется слезами, хоть начнет читать псалмы на древнегреческом — королева была Габсбургом и родилась в убеждении, что мир вращается вокруг нее, и чужое изгнание или горе имели для нее значение лишь в том случае, если пострадавший был представлен ей официально.       Видя, что все идет не так, как было задумано, леди Кларик с драматичным стоном словно в изнеможении опустила руки, и ее тяжелый молитвенник в дорогом окладе с грохотом упал на мраморный пол.       Гулкое эхо разнеслось под сводами, заставив одну из камеристок вздрогнуть.       Анна даже не шелохнулась.       Рошфор закусил губу, чтобы не расхохотаться в голос.       Леди Кларик замерла, глядя на свой молитвенник у ног королевы и ожидая, что Анна — по доброте душевной или из простого любопытства — если не поднимет его, то хотя бы подаст знак камеристке. Но камеристки, копируя ледяное величие своей госпожи, смотрели строго перед собой.       Прошло тридцать секунд. Минута.       Молитвенник так и оставался лежать на полу.       Шея леди Кларик начала медленно багроветь — поднять книгу самой означало бы признать поражение и разрушить образ сломленной горем женщины, а оставить лежать — значило продолжать этот унизительный фарс.       Наконец, когда время молитвы, положенное по строгому дворцовому регламенту, истекло, Анна медленно закрыла часослов и плавно поднялась, даже не взглянув вниз. Сделав шаг в сторону, она грациозно обогнула препятствие и проследовала к выходу.       Когда дверь за королевой закрылась, Рошфор отделился от колонны, неспешно подошел к алтарю и, наклонившись, поднял молитвенник двумя пальцами.       — Какая досада, миледи, — протянул он, невольно обращаясь к ней так же, как и Люсон — на английский манер. — У Габсбургов удивительное зрение. Они видят Мадрид за сотни лиг, но в упор не замечают тех, кто не внесен в их утренний список аудиенций.       — Довольно острот, граф! — леди Кларик вскочила на ноги и вырвала книгу у него из рук. — Вы вдоволь насладились моим позором! Вы же… — вдруг она побледнела. — Вы же с самого начала знали, что этот фарс провалится. Вы же ее наставник, вы привезли ее из Мадрида… и вы позволили Люсону верить, что его план сработает! На чьей вы вообще стороне?       Рошфор отвел глаза, думая, стоит ли ей знать. С другой стороны, Люсон знал и мог рассказать ей… но если нет — вдруг эта женщина намеренно или случайно навредит Анне, поставив под угрозу ее жизнь?       — Епископ знает, что я предан королеве, — наконец медленно проговорил граф. — Я — ее тень, ее наставник, ее щит…       — Но? — перебила его леди Кларик.       — Но я действительно на стороне епископа. Мне нужно, чтобы Анна… перестала быть королевой. Чтобы она потеряла все. Чтобы у нее, — Рошфор понизил голос, — остался только я. Люсон позволяет мне играть в эту игру, потому что наши цели временно совпадают.       Леди Кларик издала короткий смешок.       — Так вот оно что… Вы хотите забрать ее себе. И вам не нужно было, чтобы она сблизилась со мной… почему? Вы ревнуете ее даже к женщинам?       — О нет, — Рошфор покачал головой. — У меня куда более приземленные причины. Я наблюдал не ради забавы, а чтобы успеть вмешаться, если бы она решила подать знак капитану гвардии. Вы недооцениваете ее подозрительность. Если бы она почувствовала в вашем голосе хотя бы тень фальши — а фальши в вас сегодня было с избытком — вы бы закончили этот вечер в Бастилии.       Брови леди Кларик взлетели вверх.       — Ах, так королева — совсем не та испуганная овечка, какой ее рисует Люсон?       Рошфор горько усмехнулся.       — Упаси вас Бог произнести это вслух при епископе. Люсон верит, что он гроссмейстер, играющий партию с капризной девчонкой. Если он узнает… какая она, то уничтожит ее, не задумываясь.       — Какая же она? — тихо спросила леди Кларик.       Взгляд графа стал мечтательным.       — О… — она — истинная дочь своего отца. Она вспыльчива настолько, что в юности могла разбить драгоценный кубок о голову слуги за неверный тон. Она горда, умна и жестока, и она самая опасная женщина во Франции, потому что все, включая короля и епископа, считают ее безобидной.       Леди Кларик задумчиво прикусила губу.       — Как же тогда заставить ее доверять мне?       — Вы сами должны заговорить с ней. Видите ли, сегодня утром, во время прогулки в саду Валь-де-Грас, ее величество лишилась одной безделушки. Совсем пустяк — золотой медальон с портретом и прядью волос ее матери.       — Вы хотите сказать… — мгновенно подобралась леди Кларик.       — Именно. Медальон у меня, — Рошфор извлек из складок камзола крошечный сверток и протянул ей. — Вы найдете это на дорожке сада, когда она выйдет на вечернюю прогулку, вернете ей и скажете, что в Мадриде до сих пор помнят доброту покойной королевы, или что черты Маргариты Австрийской на этом портрете кажутся вам живыми… что угодно хорошее о ее матери. Анна боготворит ее, как Мадонну.       Леди Кларик тонко улыбнулась, взяв сверток.

***

      Быть аббатом оказалось не так уж плохо — будучи натурой артистичной и склонной к сибаритству, Арамис быстро оценил все преимущества своего нового статуса. Вместо грубого солдатского сукна — тончайшая шерсть и шелк сутаны, вместо жестких сапог — мягкие туфли с пряжками, вместо пороховой гари — тонкий запах ладана, дорогого пергамента и лилий… Но главное — он мог свободно входить в покои королевы.       Впрочем, этим вечером вместо Анны его ждал епископ Люсонский.       Встреча наедине была неизбежна и Арамис понимал это с самого начала, но все равно оказался не совсем готов. Не то чтобы он боялся епископа, особенно учитывая то, что осталось меньше месяца до момента, когда тот мог быть уничтожен… но все же, когда Арамис услышал от слуги, что его преосвященство ждет аббата Рене в своем малом кабинете для уединенного богословского диспута по вопросам высшей благодати, по спине у него пробежал невольный холодок.       Это не могла быть простая беседа. Люсон хотел узнать о нем больше, или — что вероятнее — попытаться на него повлиять, предложив сделку или поставив ультиматум, чтобы Арамис шпионил за Анной. Духовник же должен знать, о ком она плачет, о чем кается, кого боится… Со стороны Люсона было логично и разумно счесть, что аббат из Байонны, якобы новенький в Лувре и не успевший проникнуться теплом к королеве, легко согласится доносить на нее.       Кабинет епископа казался тесным из-за бесконечных рядов книжных шкафов, доходящих до потолка. На стенах висели карты провинций Франции и побережий, испещренные пометками. Окна закрывали бархатные шторы цвета запекшейся крови, которые почти не пропускали вечерний свет, и основным источником освещения служил камин и пара высоких свечей на рабочем столе.       Люсон стоял в самом темном углу у слегка приоткрытого окна, и его седые растрепанные волосы светились, как нимб падшего ангела. На звук открывшейся двери он обернулся, словно нехотя, и Арамису стоило усилий не поежиться под его проницательным взглядом.       — Да пребудет с вами мир Божий, ваше преосвященство, — произнес Арамис, склонившись в поклоне. — Благодарю вас за честь, которую вы мне оказали, призвав для беседы в столь поздний час.       Люсон чуть прищурился, изучая складки сутаны гостя.       — И вам мир, аббат Рене. Прошу вас, садитесь, — он указал на кресло, стоявшее в круге света от камина, сам опускаясь в то, что стояло напротив.       Арамис опустился в кресло с безупречной грацией и сложил руки в рукавах сутаны, глядя на Люсона с почтительной улыбкой.       — Ваше преосвященство изволили упомянуть в своем приглашении желание разрешить некие сомнения в толковании Священного Писания.       Епископ слегка наклонил голову, глядя на гостя поверх сомкнутых пальцев.       — Именно так. Меня всегда интересовала школа теологии в Байонне. Говорят, там уделяют особое внимание экзегетике.       О, так значит, экзегетика? Арамис быстро вспомнил, что об этом знает — в семинарии он, разумеется, проходил этот курс, но запомнил лишь основы.       — Вы совершенно правы, ваше преосвященство, — произнес он, лихорадочно перебирая в голове обрывки знаний десятилетней давности. — Нас наставляли, что экзегет подобен ювелиру: он должен уметь отделить сияние божественного откровения от земной оправы. Я польщен тем, что вы осведомлены о таких тонкостях нашего обучения.       Епископ кивнул, оставшись удовлетворенным ответом, и протянул руку, коснувшись Библии, лежащей на краю стола.       — Сегодня я открыл Книгу Псалмов и мой взгляд упал на сто тридцать второй псалом Давида: «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе». Текст кажется простым, не так ли, аббат? Гимн согласию… Но не кажется ли вам, что единство — вещь крайне хрупкая? Давид сравнивает его с драгоценным елеем на голове, стекающим на бороду Аарона… Однако, елей скользкий. Он может умастить раны, а может заставить почву уйти из-под ног.       Единство, борода Аарона, роса Ермонская… На этом примере его учили концепции теократического согласия, но Люсон явно клонил к тому, что внезапное единство при дворе — это не божественная роса, а разлитое масло, на котором легко поскользнуться и сломать шею. И как же можно было ответить ему достойно…       Арамис проклял тот солнечный майский день в семинарии, когда вместо лекции по псалмам предпочел упражняться в казуистике с хорошенькой дочкой местного торговца тканями, из-за чего сейчас не мог вспомнить даже пары комментариев святого Иеронима к этой строчке.       — Вы затронули удивительно тонкий аспект, — заговорил Арамис, решив взять изяществом и той самой двусмысленностью, которой славились иезуиты. — Елей действительно стекает. Он не стоит на месте. В этом и заключается его природа — он проникает в самые глубокие складки одежд, достигая самого края.       Ермонская роса… что там было про росу?       — Если елей делает почву скользкой, значит, его излили слишком щедро те, кто хотел лишь внешнего блеска, — Арамис на мгновение встретился взглядом с Люсоном. — Но истинное единство, о котором поет Давид, — это то, что преображает саму природу братьев. Разве не в этом состоит наша цель — чтобы те, кто разделен долгом и происхождением, наконец обрели покой в согласии?       Люсон прищурился, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. Мысленно Арамис себя за это поздравил.       — Прекрасно сказано, — благосклонно кивнул епископ. — Однако Давид писал этот псалом для своего народа, а в Лувре часто говорят на разных языках, и иногда тот, кто кажется нашедшим покой в согласии, на самом деле просто нашел более искусный способ… хранить свои секреты. Бывает так, что за безупречным шелком сутаны или за золотым шитьем корсажа скрываются… дурные помыслы.       На словах о корсаже Арамиса пробрала дрожь — вот речь и дошла до королевы.       — Думаю… даже если слова звучат на разных наречиях, истинное раскаяние или стремление к миру всегда одинаковы, — ответил он. — А душа человеческая — это бездна, и глубину ее не дано измерить никому, кроме Господа.       — Вы правы, —Люсон медленно кивнул. — Бездна. Но даже в самой глубокой бездне есть течения, которые влекут душу назад, к истокам. Вспомните, аббат, как часто в Писании упоминается тоска по земле отцов. «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом…». Это понятное чувство. Даже праведники не могут забыть родные берега. Когда же эта тоска перестает быть невинной печалью и становится искушением?       Другими словами, перевел Арамис, не подыгрывает ли Анна Испании. Вряд ли епископ имел в виду что-то другое. Ему нужно было ответить так, чтобы не подтвердить, что королева тоскует (и, следовательно, опасна), но и не выглядеть ее защитником, что наводило бы на мысль о их близости.       — Также в Писании сказано: «Забудь народ твой и дом отца твоего», — спокойно проговорил Арамис, сам удивляясь тому, как может сохранять безмятежность. — Если человек хранит память о родных берегах, то, возможно, это лишь для того, чтобы молиться Господу о мире между землями своего прошлого и настоящего?       Люсон тихо хмыкнул.       — Вы находите оправдание там, где другие видят лишь повод для подозрений. Это ценный дар. Впрочем, — он отодвинул Библию в сторону, — оставим псалмы.       Арамис напрягся: епископ начинал переходить к делу.       — Вы — духовник ее величества, — продолжил Люсон. — Вы видите ее чаще, чем многие при дворе. Скажите мне прямо — как она? После того… ужасающего случая месяц назад… Говорят, она потрясена. Это понятно, женская душа хрупка, даже если это душа дочери королей. Но меня беспокоит другое. Она напугана, а напуганный человек часто ищет опору не там, где следует, и вы, как ее наставник, должны понимать: если она решит искать утешения… у тех, кто далеко… это может обернуться для нее новой бедой.       Арамис подумал, что если бы епископ знал, что хрупкая дочь королей сейчас больше напоминает затаившуюся рысь, чем испуганную голубку, то не рассуждал бы о «женской душе».       — Вы правы… — скорбно произнес он. — Тень смерти оставила глубокий след. Ее величество действительно напугана, и, как всякая христианская душа, столкнувшаяся с бренностью бытия, обратилась к единственному, что кажется ей незыблемым. Королева нашла утешение в Боге, и в нынешнем состоянии едва ли находит силы думать о делах мирян.       — Именно поэтому, мой дорогой аббат, Провидение привело вас к ней в столь трудный час, — голос епископа стал вкрадчивым. — Господь часто действует через людей, и сейчас Ему угодно, чтобы этим человеком стали вы. Сейчас ей нужен кто-то, кто направлял бы ее… оберегая от неверных решений. Если она, находясь в смятении, совершит ошибку — например, доверится не тем людям — последствия будут необратимы… и вы должны следить за тем, чтобы она этих ошибок не совершала. Если вы заметите, что в ее окружении появляются лица, чье присутствие нежелательно… или поймете, что ее мысли вновь обращаются к интересам тех, кто находится по ту сторону Пиренеев — я хочу знать об этом первым. Не чтобы карать, а чтобы успеть ее остановить. Ради ее же блага.       Наконец это было озвучено. Арамис даже почувствовал некое облегчение.       — Ваше преосвященство… — помолчав, заговорил он. — То, о чем вы просите… это тяжелое бремя. Могу ли я брать на себя смелость сообщать о чем-то, что может быть лишь мимолетной слабостью испуганной женщины? Если я ошибусь в своих подозрениях, я предам доверие и ее величества, и Господа.       — Подумайте о тысячах душ, которые могут погибнуть в огне войны, если эта женщина совершит ошибку, — голос Люсона зазвучал еще более вкрадчиво. — Подумайте о невинных, чья кровь прольется на полях сражений только потому, что кто-то вовремя не предостерег ее от пагубного шага. Если вы промолчите о ее слабости, и эта слабость обернется бедой — не ляжет ли эта кровь на вашу совесть? Не позволять облаченным властью подойти к краю бездны слишком близко — горький долг тех, кто призван хранить мир в государстве. Я предлагаю вам не шпионить за королевой, а стать ее невидимым ангелом-хранителем. Разве не в этом суть вашего служения?       Как хитро и мастерски он все повернул. Арамис не смог не восхититься, заодно вознося мысленную благодарственную молитву за то, что духовником Анны не оказался кто-то другой, кто на самом деле шпионил бы за ней. Теперь главным было дать епископу понять, что он колеблется, и целую минуту Арамис сидел неподвижно, не поднимая глаз.       — Если на карту поставлены жизни стольких людей и покой королевства… — наконец прошептал он. — Я принимаю это бремя, монсеньор. Если я замечу, что искушение берет верх над благоразумием ее величества или что тени прошлого становятся опасными для настоящего… то найду способ донести это до вашего сведения.       — Вы приняли верное решение, — удовлетворенно произнес епископ. — Идите с миром. Теперь мы оба можем спать спокойнее, зная, что королева в надежных руках.