21. В тени плачущей нимфы

      Сад Валь-де-Грас благоухал сладким ароматом лип и разогретой на солнце хвои. Небо над Парижем от полуденного зноя выцвело до оттенка светлой бирюзы, в воздухе дрожало прозрачное марево, размывая контуры отдаленных балюстрад и статуй, розы склоняли головки к траве, и их лепестки устилали землю бархатным ковром. Сквозь своды листвы каштанов в глубине аллей лучи солнца рассыпались по изумрудному мху огненными монетами.       Анна медленно шагала по дорожке, раздумывая, куда мог деться ее медальон. Украсть его не могли — доступ к драгоценностям королевы был только у камеристок и Рошфора, и, хотя какая-то камеристка могла оказаться нечиста на руку, все равно не посмела бы взять украшение, в котором хранился портрет Маргариты Австрийской. Продать его было невозможно, переплавить — ничтожно мало выгоды. Вероятная воровка скорее предпочла бы жемчужные нити или кольца, но они остались на месте. Рошфору же медальон точно не был нужен.       Значит, Анна его потеряла. Утром она, нервничая, теребила тонкую цепочку, замочек давно разболтался, и тогда медальон просто соскользнул с шеи, когда она наклонилась к цветам или поправила мантилью.       Это было плохо. Это казалось дурным знаком; пока медальон был с ней, Анна чувствовала, что душа матери защищает ее, но теперь… несомненно, наличие рядом ангела-хранителя не зависело от наличия или отсутствия какой-то вещи, но все же это была слишком личная вещь. Самое неприятное заключалось в том, что и приказать искать медальон Анна не могла — камеристки бы только зря суетились, а Рошфор… граф перекопал бы все сады, если бы она попросила, но, получив буквальное разрешение, параллельно с этим мог перекопать и ее бумаги. Не то чтобы там было что-то, что королева от него скрывала, но Рошфор и так стал слишком часто совать нос, куда не следует.       Вдруг в ее раздумья ворвался мягкий женский голос.       — Ваше величество, молю, простите мою дерзость…       Королева медленно подняла взгляд, увидев ту самую женщину из собора, которая просила Бога о помощи на испанском, плакала и выронила книгу. Услышав родной язык, Анна заинтересовалась, но не более, а вмешиваться посчитала дурным тоном. Когда женщина, вдобавок, уронила молитвенник, Анна решила, что та сразу же его и поднимет, но почему-то книга оставалась лежать на полу, и королева не сочла нужным приказывать камеристкам ее вернуть — ничего не мешало хозяйке забрать свою вещь самостоятельно.       Незнакомка склонилась в исполненном достоинства реверансе, протягивая на раскрытой ладони нечто сверкнувшее в лучах полуденного солнца.       — Я увидела это в пыли у скамьи, — продолжила она, не поднимая глаз. — Я узнала этот профиль… В Мадриде каждый ребенок знает черты покойной королевы Маргариты.       — О!       Анна мгновенно забыла о странностях этой женщины, почти выхватив медальон у нее из рук и прижимая к губам — мама здесь, мама вернулась…       — Ваше величество, простите мою вольность, — голос незнакомки зазвучал еще тише, — но когда я увидела этот портрет… В глазах доньи Маргариты всегда было столько сострадания… Моя мать часто рассказывала, как покойная королева умела утешить одним лишь взглядом.       — Ваша мать знала ее? — Анна резко вскинула голову. — Вы из тех семей, что были близки к Эскориалу?       — Моя семья была верна короне и Богу до того самого дня, пока судьба не забросила нас к берегам туманного Альбиона, — незнакомка наконец подняла взгляд. — Я выросла на историях о Мадриде, как о потерянном Рае.       — Так из какой же вы семьи? — повторила королева.       — Моя мать была урожденной де Сильва. Мы принадлежали к младшей ветви рода, той, что последовала за интересами веры в Ирландию, а затем в Лондон.       Анна прищурилась, перебирая в памяти генеалогию. Род де Сильва был великим и древним, и его ветви опутывали всю империю Габсбургов.       — Почему же вы оказались в Англии в таком положении? — спросила королева.       — Мой отец был оговорен, — незнакомка опустила ресницы. — Его обвинили в тайной переписке с Мадридом в разгар волнений. Наше поместье было конфисковано короной, мою мать лишили права вернуться на родину, и она умерла в Лондоне, до последнего дня вспоминая сады Аранхуэса. Ее последним желанием было, чтобы я нашла убежище у тех, кто еще помнит, что значит истинная честь.       Эта женщина выглядела печальной, говорила почтительно и в соборе плакала… но почему-то Анне она не понравилась, несмотря на то, что вернула медальон и с теплом вспоминала королеву Маргариту. Что-то в ней было не так… Анна сама не знала, что именно.       — Как ваше имя? — спросила королева.       — В Лондоне, ваше величество, меня знали под именем леди Шарлотты Кларик, — произнесла она. — Но прежде всего я — Шарлотта де Сильва.       Анна медленно кивнула.       — Благодарю вас, мадам де Сильва. Я велю отслужить мессу за упокой души вашей матери. Это меньшее, чем я могу отплатить за возвращенную радость.       Не дожидаясь ответа, королева плавно развернулась и пошла дальше по аллее, постепенно скрываясь в тени дворцовых сводов, но стоило ей свернуть к небольшому внутреннему дворику, как странная испанка тут же вылетела у нее из головы.       Арамис стоял у старой балюстрады, оплетенной диким виноградом, а рядом с ним, почти вплотную…       Анна моргнула, будто тогда видение могло рассеяться. Одна из ее младших камеристок — имя вспомнилось не сразу, вроде бы Жюли — что-то шептала ему на ухо.       Не думая, королева быстро отступила назад, прячась за статуей плачущей нимфы.       Жюли кокетливо склонила голову, так что локоны коснулись плеча Арамиса, и, прикрыв рот ладонью, снова что-то зашептала, то и дело бросая на него обжигающие взгляды. Впрочем, он не подался к ней, а выпрямился, вежливо отстраняясь и сохраняя вид терпеливого наставника, слушающего нерадивую ученицу.       Вдруг Жюли выхватила у Арамиса из рук книгу, прижала к груди, игриво отступая на полшага назад, запрокинула голову, демонстрируя шею, и беззвучно рассмеялась, поманив его пальцем в тенистые заросли винограда.       Анна поняла, что сжимает кулаки так, что ногти оставляют следы на ладонях.       Боже, да какая ей разница?       …нет, ей есть разница. Он принадлежал ей. Он сам так говорил. Он отдал ей свою жизнь, душу, тело, он признавался ей в любви, и он… заигрывал с ее служанками?       Тут же Анна испытала укол совести: как она могла требовать верности, когда сама не скрывала, что ей дорог Рошфор, и, тем более, была замужем за Луи?       …но от графа она тоже не могла требовать верности, и все же Рошфор никогда, ни единого раза, даже когда Анна была с ним холодна или вела себя невыносимо, не позволял себе флирта с другими. Для него не существовало женщин, кроме Анны, а ее камеристок он воспринимал, как служебных псов или досадную помеху. Он отдавал им приказы, устраивал осмотры, запугивал, но за все три года, проведенные в Париже, у Анны ни разу не возникало ни тени сомнения, что Рошфор увлечен кем-то, кроме нее.       А Арамис…       Он ничего ей не должен, напомнила себе Анна. Не в этом. В первую очередь он должен хранить ее тайны, приносить ей чужие, выполнять ее волю и, когда придет время, принести испанскому послу письмо со смертью Люсона. Что он делает помимо этого, ее не касается. Какого черта она вообще ревнует? Это просто унизительно — ревновать к бывшему мушкетеру, человеку без имени и состояния, дезертиру, который до сих пор жив только потому, что полезен ей! Она — дочь королей, наследница Габсбургов, и шпионит за своей младшей камеристкой и беглым солдатом…       Развернувшись, Анна зашагала прочь.       Пусть делает, что хочет. Пусть хоть зажмет эту девку в беседке. Она никак не покажет, что что-то видела. Она не удалит Жюли от двора, не устроит сцены Арамису, никак не позволит себе опуститься до поведения обиженной любовницы; она — королева Франции и Наварры, и она просто… просто все запомнит.

***

      Золотистые пылинки медленно кружились в последних косых лучах солнца. Стрекот цикад становился оглушительным, перекрывая даже плеск фонтанов. Окна были раскрыты настежь в надежде на малейшее дуновение прохлады с Сены, но ветер приносил лишь запах тины и мокрых лодок.       Арамис еле дождался седьмого часа вечера — часа теологических чтений. Под этим благовидным предлогом аббат Рене имел законное право находиться в покоях королевы наедине с ней, и никто не услышал бы, о чем они говорят.       Раздвинув портьеры, он сделал шаг в комнату и склонился в поклоне.       — Ваше величество, я принес трактаты святого Августина, о которых вы вчера упоминали.       Обычно Анна, едва услышав его голос, откладывала шитье или книгу, и в ее глазах вспыхивала искра живой неподдельной радости. Она старалась скрывать это под маской величественного спокойствия, но Арамис всегда замечал, что ее тон теплеет, и что она непроизвольно поправляет кружево на запястьях, когда он приближается. Иногда ему даже удавалось сорвать у нее легкий поцелуй.       Сегодня же что-то будто изменилось. Анна почти не глянула на него, небрежно кивая в знак приветствия.       — Благодарю вас, аббат. Положите на стол.       Даже не по имени, просто «аббат». Может, она не в настроении… Арамис отступил к столу, оставив книгу там, и повернулся к королеве. Та смотрела в открытое окно на темнеющее небо.       — Вчера Люсон вызвал меня на беседу, — перешел к делу Арамис.       — Дайте угадаю, — усмехнулась Анна. — Он предложил вам за мной шпионить?       — Да.       — Вы согласились?       — Вы сами понимаете, что я был обязан.       — Отлично, — сухо произнесла королева. — Вы подтвердили, что я все еще не оправилась от покушения и пугаюсь каждой тени?       — Конечно, — подтвердил Арамис, напрягаясь с каждым словом все больше — то, что говорила Анна, звучало как холодный допрос.       Может, она решила, что он вправду продался Люсону? Но это же безумие. Анна не могла не понимать, что он никогда так не сделает, и если все еще не верила в его преданность, привыкшая всех вокруг подозревать, то прекрасно знала, что это ему невыгодно. И все же…       — Послушайте, — не выдержал Арамис. — Ваше величество, я никогда вас не предам. Все, что я скажу Люсону, я заранее обсужу с вами.       — Разумеется, — бесцветно ответила Анна. — Я не сомневаюсь.       — Ваше величество, вы несправедливы! — не выдержал Арамис. — Вы говорите со мной так, будто я один из наемных шпионов епископа! Я отдал вам свою жизнь, свою честь, я люблю вас…       Анна взмахнула рукой, прерывая его речь — за дверью раздались тяжелые шаги и тихий лязг стали.       — Ступайте в молельню, — приказала она. — Немедленно.       — Анна… — он попытался схватить ее за руку, но королева отступила назад, указывая на тяжелую портьеру.       — Сейчас же, и не смейте издавать ни звука!       Арамис был вынужден подчиниться, хотя все еще не понимал, зачем ему прятаться.       — Ваше величество, — услышал он голос Рошфора, — Простите, что потревожил вас без официального вызова, но… пришло письмо от вашего отца.       До сих пор Арамис не подозревал, что граф умеет говорить с такой искренней теплотой… но почему нет? Он же любил Анну до безумия.       «Рошфор просил моей руки у моего отца еще в Мадриде, до свадьбы с Луи! Вы понимаете, что значит просить руки дочери короля Испании?»       Арамиса захлестнула горькая ревность; впервые он до конца понял, что совершенно не знал Анну-инфанту. Какими словами она переговаривалась с отцом, какие колыбельные ей пели, какие запахи мадридских садов ей нравились… При всей своей отваге он не смог бы броситься в ноги королю Филиппу, умоляя отдать ему Анну — просто потому, что тогда Арамиса с ней не было.       А Рошфор был. Рошфор ее знал. Рошфор приносил ей письма от отца, ради этого нарушая ее расписание — тоже потому, что знал, что ради этих писем можно, что Анна не рассердится, что будет рада… Рошфор перехватывал эти письма, просто чтобы их не тронули чужие люди, хотя ничего ужасного там быть не могло…       — Благодарю вас, Шарль, — с тем же теплом ответила королева.       Шарль… Арамис прижался лбом к резной перегородке; имя Рошфора в ее устах звучало настоящей музыкой. Некстати вспомнилось, что его, Арамиса, имя Анна не произносила почти никогда. Даже при первой встрече, когда он представился, назвала его «шевалье д’Эрбле», а «Рене» у нее вырвалось только раз, совсем недавно, на пике страсти.       Рошфор, как выяснилось, ее до такой страсти не доводил, но сейчас это было слабым утешением.       — Надеюсь, papá хорошо себя чувствует, — сказала Анна. — Обычно летом его одолевает меланхолия…       — Да… — в голосе графа послышалась грустная улыбка. — Я помню, когда вам было четырнадцать, летом вы целую неделю провели в его кабинете, читая вслух «Амадиса Гальского», чтобы отвлечь от мрачных мыслей. У вас тогда было такое очаровательное голубое платье с серебряным шитьем и вы были так горды, что король позволил вам сидеть в его кресле…       Анна тихо рассмеялась.       — А вы тогда вывели меня через потайную дверь в садах, чтобы показать ночное море. Папа бы казнил вас, узнай он об этом.       Воображение Арамиса тут же нарисовало образ: залитый лунным светом берег, шум невидимых волн и четырнадцатилетняя девочка, бегущая по песку… Он быстро прикинул в уме: на вид Рошфору было около тридцати двух или тридцати пяти, значит, тогда ему было двадцать семь или двадцать девять. Совершенно не тот возраст, чтобы быть просто старым учителем. Он уже был опытным офицером, сильным и уверенным в себе, он видел, как она превращается из ребенка в женщину, он был единственным мужчиной, которому дозволялось касаться ее руки, чтобы поддержать на крутой тропе… он украл принцессу из дворца, чтобы показать ей море, рискуя за это головой…       — Море тогда было удивительно спокойным, — негромко отозвался Рошфор. — Вы скинули туфли и побежали к самой кромке воды. Я испугался, что вы простудитесь или пораните ноги об острые камни, но вы обернулись и посмотрели на меня так… словно я подарил вам целый мир.       Арамис зажмурился.       — Вы тогда замерзли, — продолжил граф. — Я укрыл вас своим плащом… Вы уснули на обратном пути, и я нес вас на руках через те же потайные двери. Вы были такой легкой…       — В тот момент вы полюбили меня? — вдруг прошелестела Анна. — В ту ночь у моря?       — Раньше, Анхель, — Арамис услышал, как Рошфор касается губами ее руки. — Намного раньше. В тот день, когда я впервые увидел вас в Мадриде. Конечно, вы были еще дитя и это не было той любовью… это было восхищение. Вы стояли на верхней ступени лестницы в окружении дуэний, лучи солнца падали через витражи и казалось, что вы сияете… я даже подумал, что вы не настоящая. И вдруг какой-то паж, подавая вам перчатки, зацепил рукавом вазу с цветами. Вода брызнула вам на подол, все замерли, а вы… — граф негромко рассмеялся. — Вы так очаровательно разозлились! Вы топнули каблучком и так властно отчитали беднягу, что даже кардиналы притихли… и я наконец поверил, что вы реальны.       — Я была несносным ребенком, — мягко отозвалась Анна.       — Потом вы перестали быть ребенком. Помните ту охоту в лесах Эль-Пардо? — голос Рошфора стал совсем тихим. — Вам было пятнадцать. Ваша лошадь оступилась на косогоре. Я оказался ближе всех… вы сидели на земле, сжимая окровавленную руку, смотрели на меня с таким вызовом, словно это я был во всем виноват, и приказали немедленно помочь вам сесть в седло, потому что никто не должен видеть инфанту на земле. Тогда я и понял, что… что пропал.       Шелк ее платья зашелестел — Анна шагнула к Рошфору, и…       Услышав поцелуй, Арамис зажмурился так сильно, что перед глазами полыхнули белые искры. До сих пор он становился свидетелем только того, как королева ругает графа, но… но даже то, что она его ругала, было доказательством их близости. Она не сердилась бы так на слугу и не кричала бы так на постороннего. Только с тем, кто стал твоей тенью, кто нес тебя на руках через потайные двери Эль-Пардо, можно позволить себе быть такой неистовой, такой несправедливой и такой настоящей.       Боже, да даже когда между ними с Анной все искрило, когда он целовал ее до всхлипов, когда мир сузился до их двоих — граф уже был там!       «Вы хуже Рошфора… тот хотя бы знает, кому служит!»       «…если через эти чертовы три дня вы все еще будете в пределах десяти лиг от Парижа, я прикажу Рошфору вас казнить!»       «Ты заставляешь меня предавать того, кто никогда не предавал меня…»       «Он знает меня с детства, он терпит все мои капризы…»       «…я лично прикажу Рошфору казнить тебя за оскорбление величества!»       «Если я прикажу ему охранять вас ценой собственной жизни — он это сделает, даже если будет плеваться кровью от ярости…»       Рошфор был для нее чем-то столь же естественным, как земля под ногами. Она пугала им, угрожала его именем, иногда отзывалась о нем с пренебрежением, но когда Арамис попытался намекнуть на возможную неверность графа — тут же бросилась его защищать… Она могла звать Рошфора ревнивым лакеем — потому что знала, что тот не обидится… Арамису казалось, что Анна влюбляется в него, но даже если так и было, все равно она любила и Рошфора, любила дольше, он врос в нее, он тек в ее крови, он был ее частью…       — Все, Шарль. Уходите, — ворчливо сказала Анна. — И не вздумайте снова проверять мои флаконы. Если я почувствую, что в моей гардеробной пахнет только вашей розовой водой…       — Тогда вы швырнете в меня чем-то потяжелее флакона с амброй? — усмехнулся Рошфор. — Вынужден признать, что годы в Париже не испортили ваш прицел.       — Именно! — фыркнула Анна. — И в следующий раз не вздумайте уворачиваться!       — Сочту за честь пасть жертвой вашего дурного настроения, Анхель, — мягко ответил граф, и наконец дверь за ним закрылась.       В покоях королевы повисла тишина.       Арамис медленно отодвинул портьеру.       — Знаете, — тихо произнес он, — я в какой-то мере… всегда сочувствовал графу за то, что он вынужден делить вас с королем, с Парижем, со мной… Но сегодня я ему позавидовал. Лучше захлебываться желчью, зная о вас все, чем стоять за портьерой, осознавая, что для вас я лишь «аббат Рене», пришедший скрасить скучный вечер теологической беседой.       Анна вскинула бровь.       — Кажется, я уже говорила вам, что ревность бессмысленна.       — О, я убедился в этом в полной мере! Как можно ревновать к вашей тени? — Арамис встряхнул головой. — Как можно соревноваться с вашей памятью?       Сначала Анна хотела воспользоваться визитом Рошфора, чтобы обменяться поцелуями и признаниями на испанском, мстя Арамису за флирт (а может, и не только) с камеристкой, но граф заговорил о письме отца и Анна временно даже забыла, что за портьерой остался шевалье. Потом — вспомнила, поцеловала Рошфора и растроганная воспоминаниями, и желая все же вызвать у Арамиса ревность, и у нее получилось — вот только поцелуй, казалось, был почти ни при чем… и все же он действительно страдал. Скулы заострились, став жесткими, как у инквизитора, губы были плотно сжаты в тонкую линию, в глазах застыла мутная горечь. Анна ни разу не видела его таким.       — Неужели вас так ранит простая беседа о моем детстве? — холодно спросила она.       — Нет, я… я понимаю. Я сам выбрал этот путь, — Арамис побледнел. — Я не жалею об этом и не пожалею никогда… но Рошфору не нужно было ничего выбирать. Он просто есть в вашей жизни. Он просто помнит, как вы топали каблучком на лестнице в Мадриде…       — Он помнит обо мне все, — Анна вскинула подбородок. — Как я злилась, как смеялась, как плакала. И почему же ему не пришлось выбирать? Он же выбрал меня. Не короля Испании или Франции, не епископа, не… кого-либо еще. Меня!       — Именно! Как я могу стать для вас кем-то значимым, если в вашей памяти нет ни одного уголка, где бы уже не стоял Рошфор?       Анна хотела сказать, чтобы он уходил — не выгнать прямо, не разорвать все, но заставить мучиться еще больше — только вместо этого у нее вырвалось:       — Ах, так вы все же хотите быть для меня значимым? Вам не кажется, что этого уже… много? Вам нужна и королева, и ее камеристки? Сегодня Жюли, а завтра? Флоретта? Инес? Быть может, Констанция?       …так вот оно что?       Арамис почувствовал, как к лицу приливает кровь.              Его не выгнали за портьеру из-за Рошфора. Его не пытали воспоминаниями о Мадриде из-за любви к сопернику. Анна не была равнодушна.       Анна ревновала. Анна ревновала к той глупой девчонке, которая преследовала его в саду.       — Так вот почему вы так жестоко хлестали меня именем графа? — протянул Арамис. — Мадам, вы только что признались мне в любви так, как не признавались никогда прежде.       — Ничего подобного, — королева сомкнула губы, явно досадуя на то, что упомянула Жюли. — Это не имеет значения. Вы можете… можете… заводить разные знакомства. Это совершенно нормально.       Арамис склонил голову набок, внимательно изучая ее лицо.       — Как великодушно с вашей стороны. Я и не подозревал, что мое скромное общество так мало значит. Значит, если завтра я решу обсудить трактаты Августина с Жюли в тени той самой беседки… или, скажем, помогу Флоретте распутать нитки на пяльцах… вы встретите меня с такой же спокойной улыбкой? Не будет ни портьер, ни внезапных писем от вашего отца, ни этих ледяных взглядов, от которых кровь застывает в жилах?       — Вы думаете, я это подстроила? — вспыхнула Анна. — Вы слишком высокого о себе мнения! Рошфор правда принес мне письмо от отца! Если хотите знать, о вас в эти минуты я вообще не думала! Если бы это было игрой, я бы не говорила ни о papá, ни о Мадриде!       — О, я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу искренность, — мягко произнес он, делая шаг в сторону, словно обходя невидимого противника. — Но, позвольте спросить… если бы граф вошел сюда без письма, просто за очередным распоряжением или чтобы проверить замки на окнах? Вы ведь все равно приказали мне спрятаться. Зачем? Чтобы я не мешал вам обсуждать государственные дела? — Арамис коротко рассмеялся. — Нет, Анна. Если бы не письмо вашего отца, вы бы кокетничали с графом, поправляли его перевязь или позволяли бы ему шептать вам на ухо испанские нежности. Разве нет?       В глазах королевы полыхнуло то самое пламя, какое сжигало еретиков на аутодафе, и шевалье осекся на полуслове, увидев ее лицо.       — Убирайтесь прочь отсюда, — почти прошептала Анна. — Убирайтесь, или я забуду обо всем, что нас связывает, позову стражу и скажу, что вы должны быть сейчас в Байонне… а точнее, что вас вообще уже не должно быть в живых.       Боже, в ее глазах это же выглядело… будто он над ней насмехается? Сначала позволил себе сомнительную близость с камеристкой, потом посмел иронизировать над гордостью инфанты… Его ревнует она, королева, и вместо того чтобы упасть на колени, вымаливая прощение за то, что дал повод подозревать его в неверности, он… он дразнил ее.       — Анна…       Она резко отвернулась к окну.       — Я сказала вам убираться. Вы меня плохо слышали?       — Анна, — Арамис хотел шагнуть к ней, но не решился. — Я не уйду, пока вы думаете, что я смеялся над вами.       — О нет, вы смеялись не надо мной. Если бы вы смеялись надо мной, я бы уже позвала Рошфора, — Анна не пошевелилась. — Вы просто… радовались, так? Вы получаете благосклонность королевы… внимание хорошеньких служанок… и правда, почему не наслаждаться жизнью при дворе? Наверное, вы думаете, что вы такой… исключительный? Незаменимый… спаситель Франции и Испании… от вас так много зависит… вам это нравится, так ведь?       — Да! Я радовался! — почти воскликнул он. — Потому что сгораю от зависти к Рошфору! Потому что каждую секунду, проведенную за этой проклятой портьерой, умирал от того, как вы произносите его имя! Я тоже хотел бы, чтобы вы назвали меня по имени! Чтобы у меня была возможность показать вам море! Чтобы вы швырнули в меня этот чертов флакон!       Анна закусила губу, не оборачиваясь.       С одной стороны, ревность уже начинала казаться ей мелочной, с другой — все равно было ужасно неприятно думать, что Арамис может любезничать с кем-либо у нее за спиной.       С третьей стороны, ссориться с ним окончательно было даже опасно. Если вдруг он окончательно решит от нее отвернуться, то пойдет к Люсону, и того, что он знает, хватит, чтобы ее уничтожить. И неважно, что он клялся, что готов умереть за нее — клясться можно в чем угодно. Анна помнила рассказы наставников о Антонио Пересе, личном секретаре ее деда, который клялся Филиппу III в преданности на распятии, знал все помыслы короля, получал из его рук богатства и власть — а потом в один момент бежал, прихватив с собой государственные тайны, опубликовал свои «Relaciones», выставив короля тираном и убийцей, а всех Габсбургов — чудовищами, что с удовольствием подхватили воюющие тогда с Испанией англичане и фламандцы. Ее отец фактически отдал бразды правления в руки своего фаворита, герцога Лермы, но Лерма в итоге предал его интересы ради собственного обогащения, оставив короля один на один с пустой казной… Наконец, Мария Медичи — где она была сейчас? В ссылке, куда ее отправил собственный сын.       — Я… — Анна заставила свой голос звучать ровно. — Я хочу остаться одна. Пожалуйста, уйдите.       Это бесполезно, осознал Арамис. Что бы он ни сказал, она лишь повторит этот приказ убираться. Какая нелепость, из-за глупой камеристки… он ведь даже не был с ней милым, он был вежлив и холодно-галантен, как того требовало его положение, и не более… но Анна выросла в другом мире и все это время перед ее глазами был один-единственный пример абсолютной, собачьей преданности — Рошфор.       Снова этот чертов Рошфор, который не знал, что такое «светская беседа», открывал рот только чтобы отдать приказ или доложить обстановку, не любезничал с камеристками, не обменивался колкостями с фрейлинами, не улыбался прохожим — для него существовала только королева. Анна не знала другой любви, и от Арамиса ожидала того же, а он…       Ему что, теперь нельзя разговаривать с людьми? Анна же сама велела в случае чего обращаться к герцогине де Шеврез, и что, это было можно?..       Отчаявшись что-либо понять, Арамис еще раз поклонился и вышел за дверь королевских покоев.