22. Огонь лучше, чем слезы

      Мысль прогнать Жюли мелькнула и исчезла; Анна сказала себе, что если сделает так, то тем самым официально признает — это ее задело. Она и так достаточно открылась, и не собиралась открываться еще больше, и гнев внутри полыхал так сильно, что казалось — если с ней кто-то заговорит, вместо ответа изо рта вылетит крик вперемешку с испанскими проклятиями.       Это было невыносимо унизительно — этот гнев, эта ревность, то, что она в который раз теряла контроль, и почему?.. Из-за кого? Из-за чего?       И что делать?       Для начала — успокоиться, решила Анна. Успокоиться. Она инфанта Испании, инфанта Португалии, эрцгерцогиня Австрийская, королева Франции и Наварры… перечисление титулов немного помогло. Подойдя к умывальнику, она плеснула водой себе в лицо. Капли стекли по подбородку на шелковый корсаж.       Все это вообще не стоит ее внимания. Ни мушкетеры-аббаты, ни камеристки. На следующий день она об этом и не вспомнит.       Это же ерунда. Какое ей дело до того, о чем болтают слуги в садах? Она должна быть выше этого. Ее род правил мирами, о которых французы только читали в отчетах мореплавателей, пока предки Луи боролись за клочки земли, ее предки делили земной шар… а она вела себя, как обиженная женщина.       Она не женщина, она королева!       Медленно Анна сделала шаг к столу, где среди официальных бумаг и флаконов с притираниями лежала книга Арамиса.       Рошфору он завидовал. Море он хотел ей показать. Имя свое он хотел от нее услышать.       Взяв в руки книгу, Анна провела кончиками пальцев по тисненой коже обложки — и отшвырнула книгу в дальний угол.       Может, пойти к Марии? Мария всегда ее понимала… нет, нельзя. Мария тоже будет смеяться, и, конечно, будет защищать Арамиса. Анна любила подругу, ценила ее и доверяла ей, но мнение о ней за три года знакомства почти не изменила; раньше Анна считала Марию романтичной дурой, но теперь — просто романтичной.       Зачем ей вообще с кем-то об этом разговаривать? Что особенного случилось? Почему она никак не может прийти в себя?       — Ваше величество?.. — раздался за спиной взволнованный голос Констанции.       Проклятье, ей когда-нибудь дадут покой в этом чертовом дворце?!       Анна мысленно повторила свои титулы, поворачиваясь к камеристке.       — Все в порядке, Констанция. Вы принесли вечернюю почту?       — Нет, мадам… — замялась камеристка. — Я лишь хотела спросить, подавать ли вам ужин в малую столовую или накрыть здесь у камина? И… я принесла свежие полотенца. Вы промокли, ваше величество. Разрешите, я помогу вам переодеться к ужину.       Анна взглянула на свои мокрые руки, словно видела их впервые.       — Да, пожалуй… Старое платье мне надоело.       Подойдя ближе, Констанция принялась за шнуровку. Анна надеялась, что она будет молчать, но надеялась зря.       — Мадам… Что произошло между вами и аббатом Рене? — робко спросила камеристка. — На нем лица не было, когда он уходил. Он прошел мимо меня в галерее и даже не заметил… взгляд остекленевший, бледный, как покойник. Я еще не видела его таким.       Господи, не хватало еще, чтобы пошли слухи!       — Мы не сошлись во мнениях по поводу блаженного Августина, — проговорила Анна. — Возможно, я выразила свои мысли чересчур… прямо.       Констанция посмотрела в сторону лежащей на полу книги.       — Вы рассердились на аббата из-за Жюли?       Анна обернулась так резко, что Констанция невольно отшатнулась, едва не выпустив из рук полотенце.       — Как вы… откуда вы…       — Мадам, умоляю, выслушайте! — быстро заговорила Констанция, отступая на шаг. — Сегодня днем я видела Жюли за колоннадой с графом Рошфором… Граф передал ей кошелек и приказал, чтобы она очаровывала аббата Рене! Чтобы она была настойчивой и помнила, что тот слишком галантен, чтобы ее оттолкнуть… и теперь вы… вы расстроены… клянусь, это все, что я знаю!       Рошфор?..       Анна растерянно моргнула.       То есть, Арамис не заигрывал с Жюли? Просто был вежливым и все? И Анне хватило даже этого, чтобы его возненавидеть?..       И, получается, все подстроил Рошфор? Если раньше он говорил, что Анна сама казнит Арамиса… то почему бы не дать ей повод? Он же прекрасно знал, что она выйдет из себя… что даже слушать ничего не пожелает, оскорбленная до глубины души…       Как он посмел поставить ее в такое положение?       — Мадам, только умоляю вас, — Констанция прижала руки к груди, — не выдавайте меня графу! Если он узнает, что это я рассказала вам о кошельке, он же меня убьет!       Желание немедленно призвать к себе и дотла выпотрошить Рошфора вдруг утихло — если Анна выскажет ему недовольство, он тоже поймет, что она ревновала. Тогда он будет ненавидеть Арамиса еще сильнее (хотя, казалось бы, куда уж больше), что Арамис, несомненно, почувствует, а если поймет, почему, то будет доволен, а доставлять ему удовольствие она не хотела — с Жюли у него ничего не было, но он все равно посмел язвить, видя, что Анна задета.       Нет, хватит, никаких больше сцен.       Завтра она… она просто извинится. Это ниже ее достоинства, но… в том, чтобы признать свою ошибку, тоже есть величие. Она вправду была несправедлива с ним.

***

      Утреннее небо было пронзительно светлым. Первые золотые лучи солнца резали фасад дворца, озаряя чешуйчатые крыши, кружевные балюстрады и застывших в камне химер. Птицы притихли, прячась в листве каштанов, гравий отчетливо хрустел под сапогами редких часовых, Сена лениво катила свои воды у подножия башни Нель, и от воды поднимался легкий дрожащий туман, быстро тающий у прогретого парапета моста.       Арамису казалось, что земля под ним качается, как палуба корабля.       До официального выхода, когда придворные еще томились в ожидании в зеркальных залах, королева принимала своего духовника в оратории или малой гостиной. Они читали Писание, обсуждали теологические труды или преклоняли колени для утренней молитвы — или обсуждали нечто более интересное.       Сегодня, возможно, обсуждалась бы его казнь.       Не настоящая. В то, что Анна казнит его буквально только из-за ревности, Арамис не верил — возможно, она могла бы, но повод был ничтожным. Будь иначе, он бы уже находился в застенках. Высылать его из Парижа Анна тоже вряд ли бы стала. Она его все же любила; Арамис это знал и от этого было только хуже.       Рошфора же она тоже любила. До сих пор чаша весов королевы качалась между ними двумя, и Арамису удавалось выигрывать — или же он так думал, а вчера он сам все испортил. Каким же ничтожным павлином он должен был ей казаться! И если она видела его в саду с той девчонкой… или если ей кто-то донес, неважно… это же выглядело, будто Арамис поощрял заигрывания Жюли. Он мог одернуть ту, напомнив о своем сане, он, наконец, мог просто повернуться и уйти, сославшись на дела, а он стоял там и позволял ей вокруг себя вертеться. Он привык к восхищению, ему было лестно это внимание, даже если от камеристки…       Но хуже было то, что он даже не попытался ничего объяснить. Он же мог сказать, что просто терпел, что не хотел быть грубым с одной из королевских служанок, что не ожидал, что та зайдет так далеко, наконец, что она шептала ему на ухо что-то об Анне — это была бы ложь, но спасительная ложь во благо. Но он вообще ничего не сказал в свое оправдание, он начал дразнить ее, он сознательно бил по ее гордости…       Анна тоже сознательно причиняла ему боль, целуя Рошфора, но… на самом деле за три года ревность к графу почти угасла. Арамис постепенно начал воспринимать его скорее как ее старшего брата или сурового защитника, но никак не мужчину, способного составить ему конкуренцию.       Теперь все это могло измениться.       Гнева Анны Арамис не боялся — наоборот, гнев он бы принял с благодарностью, гнев означал бы, что он ей не безразличен. Он боялся холодности — если она будет холодна — значит, вчера он перестал быть для нее возлюбленным и стал лишь полезным инструментом, с которым нужно быть вежливой ради дела.       Арамис поправил воротник сутаны и кивнул гвардейцу. Створки распахнулись, впуская его в залитую июльским солнцем комнату.       Анна сидела у небольшого столика в самом светлом углу комнаты у открытого окна, и казалась воплощением летней безмятежности в легком домашнем платье из белого муслина, почти лишенном корсета. Лишь слегка прихваченные жемчужной нитью волосы лежали на плечах тяжелыми золотистыми волнами. Все ее внимание было сосредоточено на маленькой чашечке из севрского фарфора, от которой поднимался тонкий пар с ароматом дорогого шоколада, ванили и пряностей.       Арамис замер на пороге — он ожидал разбросанных вещей, запаха валерианы, сурового молчания, даже того, что она встретит его с кинжалом в руке, а Анна выглядела… отдохнувшей.       Поднеся чашку к губам, она сделала глоток и наконец, словно нехотя, повернула голову в его сторону.       — А, — проговорила королева. — Вот и вы. Доброе утро.       То есть, он шел сюда, как на эшафот, готовился, что топор палача обрушится на него при первом же взгляде, репетировал последние слова — а она пила шоколад и казалась ангелом умиротворения, сошедшим с полотен итальянских мастеров.       В этом ее покое было что-то глубоко унизительное.       Что ж, раз так…       — Доброе утро, ваше величество, — бесцветно ответил Арамис, принимая тот же спокойный тон. — Рад видеть, что вы в добром здравии.       Королева указала подбородком на кресло напротив себя, приглашая его присесть, сама взяла серебряный кофейник и, придерживая кружевной рукав, наполнила шоколадом вторую чашку. Арамис сел, чувствуя себя нелепо, и принял чашку из ее рук.       — Я хотела извиниться, — сказала Анна. — Вчера я была слишком резкой. Вы не сделали ничего плохого и я не должна была… так выходить из себя.       Она… она серьезно извинялась? Вчера Арамису казалось, что она готова убить его собственными руками, даже без участия стражи, а теперь она угощала его шоколадом и вежливо просила прощения. Та самая Анна, которая швыряла в Рошфора вещами лишь за то, что граф слишком бдительно ее опекает…       — Должно быть, я очень мало значу для вас, мадам, раз за такую смертельную обиду, как ревность, вы платите мне всего лишь парой любезных слов, — горько улыбнулся Арамис.       Анна повела плечами.       — Я поняла, что была несправедлива, вот и все.       Вдруг из-за шелковой портьеры, ведущей в гардеробную, донесся звонкий голос.       — Ой, мадам Констанция, ну посмотрите, какой узел! Я вчера так торопилась, что совсем запутала шнуровку!       Жюли?..       Арамис внутренне вздрогнул. Анна не сослала эту девчонку, Жюли была здесь, занималась платьями королевы и болтала со старшей камеристкой, словно ничего не произошло…       — Вам действительно все равно? — не выдержал он. — Совершенно безразлично?       — Я же сказала, — Анна отпила еще глоток шоколада. — Я была несправедлива и прошу у вас за это прощения. Тема закрыта. Давайте лучше поговорим о святом Августине.       Ей действительно было все равно. Ей словно было лень его ненавидеть.       Шорохи за портьерой стихли. Раздался удаляющийся стук каблучков и хлопок дальней двери — камеристки ушли и они остались одни.       Анна не смотрела на Арамиса, изучая узор на дне своей чашки с таким видом, словно святой Августин действительно был единственным, что занимало ее мысли. Вся эта утренняя пастораль казалась издевательством — солнечные зайчики на хрустале, аромат шоколада, шуршание юбок служанок…       — Неужели вы действительно… даже не хотите меня ударить после всего, что я сделал вчера?       — А что вы сделали? — усмехнулась Анна. — Вы просто были вежливым, а я не так это поняла.       — Как что я сделал?! — вспыхнул Арамис. — Я позволил этой девчонке виться вокруг меня! Я заставил вас ревновать! Я позволил себе насмехаться над вашей гордостью! Я думал, вы меня четвертуете за эту дерзость, а вы…       — Я не стану повторять больше, — нахмурилась Анна. — Я поняла, что причины для ревности не было, так что давайте просто все забудем.       — Забудем? — он почти сорвался на крик. — Забудем?! Куда же делась та инфанта, что проклинала меня на испанском и обещала колесование? Я не хочу вашего прощения! Я хочу вашего гнева! Швырните в меня эту чашку, велите меня казнить, но не смейте смотреть на меня так, будто я — досадная ошибка!       Наконец в глубине ее глаз промелькнула искра.       — Ах, вы хотите гнева? Кем вы считаете меня — забавным испанским попугайчиком? Это ваша любовь — довести до слез от ярости?       — Нет, это ваша любовь! — с отчаянием ухватился Арамис за эту искру. — Вы не умеете любить шепотом или нежными взглядами, вы горите! И когда вы кричите на меня, ревнуете и проклинаете мою душу — я знаю, что нужен вам!       Губы Анны дрогнули.       — И сейчас вы тоже просто притворяетесь! — рискнул Арамис. — Вы не спокойны, у вас просто… у вас королевская выдержка! Вы злитесь на меня до сих пор, только уже не за эту Жюли, вы злитесь на мою дерзость, на то, что я не упал в ноги, а посмел наслаждаться вашей мукой! Вы хотите меня уничтожить за то, что я увидел вас беззащитной перед собственной страстью!       — Как вы…       — Но вы Габсбург и пытаетесь сдерживаться! — выпалил он, не дав ей продолжить. — Будто передо мной нужно сдерживаться! Анна, посмотрите на меня! Я потерял все! Я больше не мушкетер и не аббат, я дезертир, у меня нет имени!       — Cállate! — рявкнула Анна, вскочив на ноги. — Заткнитесь, сумасшедший, здесь и у стен есть уши!       — Так заткните меня! — Арамис тоже вскочил на ноги. — Вы же хотите этого! Признайте, что со мной вы — настоящая! Швырните в меня эту чашку, разбейте о мою голову, пусть этот шоколад зальет мой воротник — сделайте хоть что-нибудь, кроме этого холодного, мертвого «забудем»!       Она же хотела быть вежливой! Она же хотела быть… величественной! Она хотела научиться признавать свои ошибки! Она думала, все будет, как раньше… она правда чувствовала себя виноватой, хотя не так сильно… и она злилась, Господи, как она злилась, уже даже не зная, на кого — на Арамиса, на Рошфора, на себя, на Жюли, на Констанцию, на весь мир, но сохраняла достоинство и собиралась цитировать Августина, а вместо этого…       — ¡Vete al infierno!       Чашка пролетела в дюйме от головы Арамиса и с оглушительным звоном разлетелась вдребезги о стену у него за спиной. Горячий шоколад темными пятнами брызнул на белоснежное кружево его воротника, осколок оцарапал скулу так, что по щеке стекла тонкая алая ниточка крови.       — ¡Hijo de mil demonios! — выплюнула Анна.       Она сама была похожа сейчас на дочь демонов — или, скорее, просто на демоницу. Куда только и делось безмятежное умиротворение! В потемневших глазах плескалось живое золото гнева, тонкие ноздри подрагивали, на бледных щеках проступил лихорадочный румянец — такая хрупкая и такая яростная, она была словно ожившим пламенем.       Арамис кончиками пальцев коснулся пореза на щеке, восхищенно глядя на королеву.       — Вы точно безумный! — Анна тоже увидела порез. — Какого черта вы не уворачивались?! А если бы я целилась?       Арамис сделал шаг к ней. Анна отступила назад, упираясь спиной в стенку книжного стеллажа. Он уперся рукой о полку рядом с ее головой, отрезая путь к бегству.       — Вы испугались, что могли меня убить? Но моя жизнь и так принадлежит вам с того самого дня в библиотеке.       — Я бы вас не убила, — пробормотала Анна. — Эта чашка из Поднебесной империи.       — О… — Арамис торжествующе вскинул брови. — Так, значит, ради меня вы разбили вещь, за которую любой коллекционер в Париже отдал бы фамильный замок? Как же я должен быть вам дорог, если вам даже не жаль сокровищ восточных императоров. Вы же могли швырнуть в меня подсвечником — это было бы дешево и эффективно…       — В следующий раз это будет подсвечник! — сердито пообещала Анна. — И я попаду!       — О, я не сомневаюсь в вашей меткости, — Арамис рассмеялся с искренним облегчением. — Вы обязательно попадете. Представьте только: тяжелый канделябр пробивает мне висок, я падаю на эти бесценные осколки из Поднебесной, моя кровь смешивается с пролитым шоколадом… Я умру с вашим именем на губах… В истории Франции не будет более прекрасного скандала! И…       На полуслове его оборвала хлесткая пощечина.       — Я думала, за три года в Байонне вы… хотя бы немного… изменились! — Анна дернула Арамиса за воротник. — Хотя бы немного! Почему с вами постоянно… так? Почему я злюсь из-за ерунды? Почему вы меня доводите?! Вам будто правда это нравится!       — Вы тоже совсем не изменились, — он прижал ее ладонь к своей груди. — Вы все так же пытаетесь наказать весь мир за то, что этот мир смеет касаться вас без вашего позволения… и вы злитесь из-за ерунды, потому что запрещаете себе злиться и бояться из-за чего-то важного, того, что действительно… этого стоит. Во всей Европе нет мужчины, который обладал бы такой выдержкой. Вы — юная девушка, которую бросили в этот публичный театр. Прошел всего месяц с тех пор, как на вас напали и с тех пор, как… — сказать это вслух было слишком опасно и Арамис замялся, подбирая нужное слово, — …с тех пор, как Маргарита… исчезла. Вы заперли свою душу в железный корсет, но страху и боли нужно куда-то выходить — и вот они выплескиваются здесь, так, на меня, на Рошфора, из-за флакона с амброй, из-за чашки, из-за не вовремя сказанного слова… Вы же живая, Анна. Вы не мраморное изваяние в соборе Вальядолида. Вам больно и страшно, и я… хочу разделить с вами эту боль.       Анна вскинула на него взгляд — то ли гневный, то ли затравленный.       — Позвольте мне нести этот страх за вас, — Арамис нежно погладил ее по щеке. — Просто отдайте его мне, mi pequeña paloma.       Страх… Анна хотела сказать, что ничего не боится, но перед глазами промелькнули яркие картинки: изуродованное древко хоругви в грязи… блестящие от ужаса глаза Луи… солнечный блик на кончике шпаги Рошфора… мертвое лицо Маргариты… смерть испанке, долой австрийскую выскочку… она была так близка от смерти в тот день, она видела чужую смерть так близко, она сама приказала предательнице умереть… она не испугалась тогда… но ей было некогда пугаться.       На одной щеке у Арамиса затягивался порез, вторая горела от удара, и он смотрел на нее так ласково, что Анна не выдержала.       — Cállate… No es verdad…       Всхлипнув, она спрятала лицо у него на груди — и наконец по-настоящему расплакалась. Из-за покушения, из-за предательства, из-за Люсона, из-за Маргариты, из-за Рошфора, из-за Арамиса — Анна оплакивала свой страх, свою ярость, свою вину, свою тоску по дому и семье, все, что на самом деле мучило ее за эти дни, не давая покоя. Все, о чем она не говорила бы даже своему графу, потому что привыкла держать все в себе, потому что ее этому учили, потому что она была из дома Габсбургов, и слезы переплавляла в гнев… но то и другое жгло одинаково. Просто огонь был лучше, чем слезы.       Арамис начал мерно гладить ее по волосам, укачивая, как ребенка.