23. Королевская охота

      Солнце висело в зените, прорезая полог леса ослепительными лучами, сверкающими на омытых ночным дождем листьях. В звенящей тишине был слышен лишь мерный гул шмеля, запутавшегося в цветах иван-чая — и вдруг тишину лесов Шантийи разорвало на части. Запели охотничьи рога, залаяли гончие, загрохотали копыта — по просекам неслась огромная пестрая кавалькада.       Луи летел в самом центре этого вихря. В азарте погони он терял привычную меланхолию, правя своим гнедым конем с той небрежной уверенностью, которая заставляла придворных шептаться о подлинной породе Бурбонов, и Анна едва поспевала за ним.       Арамис держался в арьергарде, черной тенью скользя по краю просеки, и видел, как король придержал лошадь, чтобы подождать королеву, и как коснулся ее руки, указывая на примятую траву.       Ревновать Анну к ее собственному мужу было почти кощунственно — если кому-то и следовало ревновать, так это Луи, но все равно внутри плескалась горькая ревность.       Луи не имел на нее никакого права. Не он закрывал ее собой от пуль, не он был готов убить и умереть ради нее, не он укачивал ее в объятиях, когда она плакала; не его она проклинала на своем родном языке в минуты высшего отчаяния, не его целовала с обжигающей страстью… Арамис отдал ей все, даже свое имя, но именно Луи имел право коснуться ее руки и позвать за собой в чащу, и она обязана была последовать.       Почти привычно Арамис глянул в сторону Рошфора — глаза графа горели безумно-лихорадочным блеском, и он сжимал рукоять плети так, словно хотел переломить пополам.       — Добрый день, господин аббат. Или лучше называть вас «отец мой»?       Арамис вздрогнул. Незаметно вынырнув из-за завесы плакучих ив, с ним поравнялась женщина в амазонке цвета спелой вишни, сидящая в седле с той небрежностью, которую он привык видеть у кавалерийских офицеров. Красивая и дьявольски живая: лукавые глаза мерцали янтарем, в уголках губ застыла тень вечной усмешки, золотисто-русые волосы, выбившиеся из-под шляпки с перьями, казались светящимися на фоне темнеющего неба. Арамис невольно вспомнил ревность Анны к флирту камеристки, и выпрямился в седле, возвращая себе маску ледяного бесстрастия, так как эта женщина явно собиралась с ним заигрывать.       — Рад приветствовать вас, мадам, но боюсь, это неподходящее место для светских бесед.       Незнакомка весело рассмеялась.       — О, как официально! Вы так боитесь, что Анна вас растерзает, если вы мне улыбнетесь? Не бойтесь. У нее нет причин ревновать ко мне… по крайней мере, сегодня. Я Мария де Шеврез.       Арамис мгновенно расслабился — пока он не имел честь познакомиться с герцогиней лично, но Анна говорила о ней с таким теплом, которого не удостаивался никто из французов.       — Простите мою подозрительность, мадам, — он склонил голову, приветствуя ее уже по-настоящему.       — О, бросьте, — отмахнулась Мария. — Мы не были представлены официально. Хотя… это не помешало вам три года назад быть со мной… предельно откровенным. Вы так самозабвенно бредили в той келье, что я узнала о ваших чувствах к ее величеству больше, чем знал ее собственный исповедник… и вы ведь до сих пор ее обожаете, не так ли?       — Мадам, я был в лихорадке, — процедил Арамис, чувствуя, как к лицу приливает кровь.       — Бросьте! — хохотнула Мария. — Я вас прекрасно понимаю. Будь я мужчиной, я бы тоже в нее влюбилась. В ней есть что-то такое… этот лед, который таит в себе обещание пожара…       Герцогиня говорила так, что Арамис с долей испуга поймал себя на ревности и к ней тоже — просто потому, что она была близка с Анной, она, возможно, знала о Анне то, что королева не доверила бы даже Рошфору, что-то, что должно было оставаться лишь между женщинами… например, они могли обсуждать мужчин — в том числе и его.       «…если вы слышали какой-то нежный голос в лихорадочном бреду… это была не я, это была Мария Роган!»       Значит, она рассказала это Анне. Арамис не помнил толком, о чем бредил, в памяти остались яркие обрывки снов и не более, но если герцогиня все еще это помнила, похоже, там было что послушать.       — Вы рассказали ей все, — глухо произнес он, не глядя на герцогиню. — Вы смаковали перед ней каждое мое слово, словно это была забавная театральная пьеса.       — Да, — посерьезнела Мария. — Рассказала. Но не чтобы смеяться над вами. И видели бы вы ее лицо… она была в ужасе, и она была тронута. Она сама бы навестила вас, я уверена… но она королева. Тогда я не понимала… Анна — королева Франции, но прежде всего — инфанта Испании. Она живой залог мира между двумя величайшими державами Европы. Она обязана думать о и о стране мужа, и о стране отца и брата… И все же, понимая, что за малейшую ошибку ей грозит эшафот или пожизненное заточение, она позволила себе влюбиться в вас.       Арамис горько улыбнулся, вспоминая, как Анна совсем недавно плакала у него на груди.       — Вы много знаете о ее величестве, — с тенью зависти сказал он.       — О да, — протянула Мария. — Кстати, недавно она была вами недовольна. Хотя нет, это мягко сказано. Она была вне себя из-за той милашки в саду. Как ее… Жюли? Похоже, вы — единственный человек, способный заставить инфанту Габсбургскую сгорать от ревности за статуей в саду.       Арамис почувствовал, как к лицу снова приливает жар.       — Она видела?       — Видела, — подтвердила Мария. — Быть может, не все, но раз вы здесь, а не лежите обезглавленный в какой-то сточной канаве Сен-Жермена, значит, вы помирились? Я же говорила ей, что это было недоразумение!       — Помирились, — кивнул Арамис, невольно коснувшись кончиками пальцев щеки, где все еще хранилась тень пореза от чашки.       — О, я вижу, след остался! — Мария с нескрываемым восторгом проследила за ним. — Вы должны гордиться этим! В беднягу Рошфора, когда он переходит границы, она швыряла лишь амброй, а вы удостоились фарфора из Поднебесной!       — У ее величества совсем нет от вас секретов? — проворчал Арамис.       — Понимаете, — снова посерьезнела герцогиня, — у королевских особ вообще не должно быть такой роскоши, как секреты. И именно поэтому кому-то эти королевские особы должны доверять — просто чтобы не сойти с ума. Анна доверила свои тайны мне, и я храню их так, как скупец хранит последний золотой, и если бы вы не были прямым участником этого… события, я не проронила бы и слова.       Голос Марии утонул в раскате грома. Птицы резко замолкли и даже неугомонные кузнечики в высокой траве разом прекратили свою трескотню. Ветер ударил в спины всадников, взметнув сухие листья и дорожную пыль, ослепительно-белый зигзаг молнии вонзился в верхушки дальних деревьев, и грохот последовал за ним почти мгновенно.       — Вот черт! — крикнула Мария, едва удерживая мечущуюся лошадь.       С неба упал сплошной ревущий поток воды, и Арамис пришпорил коня, чувствуя, как мокрая сутана тяжелеет, облепляя плечи.

***

      — Смотрите, Анна! — крикнул Луи, оборачиваясь к ней в седле. — Гончие взяли след! Если мы сейчас срежем через овраг, то выйдем прямо к ручью раньше егерей!       Анна поймала себя на том, что любуется им: непокорные черные кудри выбились из-под охотничьей шляпы и липли к вискам, в движениях появилась хищная грация, на губах играла дерзко-ироничная полуулыбка и он смотрел на нее, как на самую желанную добычу в этом лесу.       Придержав своего коня, чтобы поравняться с ней, Луи указал плетью вперед, туда, где за густыми зарослями папоротника виднелся овраг.       — Егеря донесли, что в этих лесах объявился огромный старый кабан, секач, которого не могли взять три года. Он заманивает в чащу, чтобы напасть самому, и это охота для тех, кто готов рискнуть всем ради одного точного удара. Он чувствует страх за милю. Но сегодня… — король дерзко улыбнулся, — сегодня у меня есть вы, а рядом с вами я чувствую себя способным победить даже дьявола.       Почему-то Анна ни на мгновение не усомнилась, что он смог бы, и хотела ответить что-то вежливое, тихое, подобающее ее образу испуганной голубки — но все вокруг было переполнено азартом, каким-то диким торжеством и ожиданием грозы, и она просто не смогла притворяться.       — Тогда не заставляйте его ждать, сир! Я инфанта страны, где мужчины выходят на быков ради одного взгляда женщины, и не потерплю, чтобы мой король вернулся с охоты вторым!       В глазах Луи отразилось восхищение.       — Тогда скорее!       Он резко пришпорил коня, увлекая ее за собой. Анна сорвалась с места, ударив шпорами свою лошадь — обычно она не любила охоту, не кривила душой, когда говорила, что терпеть это не может, ей правда не нравилось убивать животных, но эту скачку на грани полета она обожала. Да и за последние годы многое изменилось — помня, как камеристка оседала на пол ее спальни, выпив яд по ее приказу, Анна уже почти не чувствовала трепета или отвращения от мысли, что на ее глазах убьют зайца, оленя или того самого кабана. В нее саму целились, как в добычу… так почему она должна кого-то жалеть, если весь мир делится на хищников и их жертв?       Вдруг небо, мгновение назад бывшее медно-желтым, налилось свинцом. Гром ударил так внезапно и низко, что земля под копытами вздрогнула. Лошадь Анны, испуганная ослепительной вспышкой молнии, встала на дыбы, истошно заржав, и она испугалась, что может упасть, или что лошадь понесет, но король на скаку перехватил поводья и с силой дернул вниз, заставляя животное подчиниться.       Порыв ветра с воем обрушился на лес, выламывая сухие сучья.       — Держитесь за луку и скачите за мной! — приказал Луи.       Первые капли дождя ударили по листьям, и через секунду небо разверзлось. Ливень хлынул ревущей стеной.       Луи вел Анну сквозь чащу, безошибочно угадывая дорогу, и наконец они вылетели на поляну к охотничьему домику. Спешившись у крыльца, он оказался у стремени Анны раньше, чем она успела опомниться, почти снял с седла, подхватив под мышки, и прижал к себе, чуть ли не неся к двери.       В домике было темно и тихо — только дождь барабанил по крыше.       — Вы целы? — Луи провел ладонью по ее мокрому лицу, убирая прилипшие пряди волос.       — Да, — растерянно сказала Анна.       Убедившись, что так и есть, король направился к камину и опустился на колени перед огромным зевом очага. Анна застыла, наблюдая, как он ищет в кованой корзине сухую щепу и бересту, как умело ломает мелкие ветки и чиркает огнивом, разжигая огонь. Наконец сухая береста весело затрещала, Луи подбросил пару поленьев покрупнее и пламя озарило комнату золотистым светом.       Сама Анна даже не знала бы, с чего начать — так и стояла бы во тьме, дрожа от холода, пока кто-нибудь не пришел бы на помощь, а он…       Король поднялся, отряхивая руки от золы.       — Я не знала, что вы так умеете, — вырвалось у нее.       — Просто я всегда любил охотиться сам, вот и научился. Идите сюда, — Луи указал на место у очага. — Оставьте мокрые вещи у порога, я принесу вам накидку.       Анна посмотрела на облепивший ноги подол амазонки, с которого все еще стекала грязная вода. Мокрое сукно холодило спину, корсет мешал, но сама мысль о том, чтобы начать расстегивать бесконечный ряд пуговиц перед ним, вызывала у нее почти паническое оцепенение.       Это было странно. Очень. Странно и смешно — Анна не стеснялась бы Рошфора, не стеснялась бы Арамиса, но ей было ужасно стыдно раздеваться при собственном муже.       — Я… — она запнулась, чувствуя себя глупой девчонкой. — Луи, я не могу… Сама. Эти пуговицы… кажется… разбухли от воды.       — Вы до сих пор меня боитесь, — негромко произнес он.       — Нет, я…       — Анна, — Луи шагнул к ней и осторожно коснулся верхней пуговицы на ее горле. — У вас есть на это право. Моя мать хотела Францию и Испанию… Я до сих пор вижу ту ночь в ваших глазах каждый раз, когда мы остаемся наедине. Этих кормилиц за пологом, лекаря… Но здесь их нет. Никого из них. Ни здесь, ни в Лувре, ни в Париже. Я отослал их всех, слышите? Лекарь, который смел давать советы у нашего изголовья, лишен практики и отправлен в провинцию. Я заменил даже слуг, которые держали свечи.       Вдруг Анна поняла, что Луи больше не заикается. Что он уже давно не заикается, и что от того растерянного юноши не осталось уже ничего. Он стал мужчиной, он был королем и охотником, он пах лесом и дождем, и он ей нравился. Не так, как Рошфор, не так, как Арамис — иначе; Анна вновь испытала болезненный укол вины, но тут же эту вину отогнала. Луи был совсем другим, и давно прошли те времена, когда она ехала во Францию, лелея робкие надежды в него влюбиться. Но… он ей нравился.       — Простите меня, — голос короля стал бархатным. — Должно быть, вам было невыносимо одиноко, пока я прятался в лесах и за своей скрипкой. Но я не приходил к вам не потому, что не хотел. Я боялся… снова увидеть в ваших глазах ту смесь жалости и отвращения, или как вы закрываете глаза, представляя на моем месте кого-то другого… или просто мечтая, чтобы это поскорее закончилось.       — Вы не виноваты, — возразила Анна.       — Виноват, — перебил ее Луи. — Не ищите мне оправданий. Я король, а вел себя как трус. Вы дали мне шевалье д’Эрбле, чтобы убрать Кончини. Вы открыли мне глаза на предательство Люиня. Вы пачкали руки в интригах, чтобы очистить мой путь, и как я отблагодарил вас? Я оставил вас одну. А месяц назад… когда в вас стреляли… Я так испугался. И все равно допустил, чтобы Люсон рылся в ваших вещах…       — Он боялся за меня, — тихо сказала Анна.       Луи зло рассмеялся.       — Боялся! О, он боялся, но не за вас. Он боялся и до сих пор боится вас, и вы сами это прекрасно знаете! Он хотел доказать мне, что вы опасны, потому что в ваших жилах течет кровь Габсбургов!       Анна вздрогнула.       — Пусть говорит, что хочет, — король обхватил ладонями ее лицо. — Мне нравится, что вы Габсбург. Именно поэтому вы убрали наших врагов одним росчерком пера.       Мокрая ткань амазонки соскользнула с ее плеч и упала к ногам. Анна осталась в одной шелковой сорочке, липнущей к телу. Луи подхватил заранее вынутую из сундука медвежью шкуру и набросил его ей на плечи, кутая в мех.       Он был таким заботливым, он так трогательно извинялся, она была виновата перед ним — он же понятия не имел, что она совсем не тосковала в пустой постели, и она даже извиниться не могла, потому что тогда сама подписала бы смертный приговор и себе, и Рошфору, и Арамису, может, даже Марии, если бы выяснилось, что герцогиня ей помогала, и тогда двинулись бы терции… и она все равно не собиралась отказываться ни от одного из них, и чувствовала себя ужасно, и, как всегда, сильные и яркие эмоции в ней вспыхнули яростью.       — Как вы смеете извиняться?! — Анна вцепилась в мокрые лацканы камзола Луи, рывком притягивая его к себе, и он замер, ошеломленный ее внезапным гневом.       Наверное, нельзя было так, но она уже не могла остановиться.       — Вы думаете, мне нужны ваши извинения? Вы обвиняете себя в трусости, а сами стоите здесь и снова боитесь! Но вы правы, я Габсбург! И я ненавижу жалость! Перестаньте выпрашивать прощение за то, что было три года назад! Тот мальчик умер! Вы сами его убили! Теперь вы король, и либо владейте, либо сошлите меня вслед за своей матерью за то, что я так с вами говорю!       Целое мгновение Анна боялась, что он правда ее сошлет или хотя бы оскорбится, но вместо этого Луи рывком наклонился к ней, впиваясь в губы поцелуем.

***

      Нарядная кавалькада превратилась в стадо перепуганных животных и людей. Видимость упала до вытянутой руки.       — Назад! К охотничьему домику! — кричал де Витри, но его голос тонул в гуле ливня.       Свита в беспорядке хлынула под своды старого каменного павильона на опушке — единственного надежного укрытия, до которого удалось добраться. Лошади хрипели, придворные дамы в насквозь промокших амазонках вваливались внутрь, дрожа от холода.       Рошфор осадил коня у порога, спрыгнул с седла и схватил за ворот капитана гвардии.       — Где королева?!       Арамис вздрогнул — как это где королева?.. Анна же скакала впереди… он ее видел… сначала, пока не начался дождь…       Мария де Шеврез ахнула, закрыв рот ладонью.       — Граф, в ливне невозможно было разобрать… — начал было де Витри, пытаясь высвободиться.       — Плевал я на ваш ливень! — Рошфор тряхнул его так, что капитан едва устоял на ногах. — Вы дали клятву его католическому величеству, что даже волос не упадет с головы инфанты! Если она не появится здесь через четверть часа, я объявлю, что французская гвардия предала дочь Габсбургов, и ваш король будет оправдываться перед моим послом на коленях!       — И его величества… его тоже нет, — перепуганно шепнул кто-то из пажей.       Повисла тишина.       Графиня де Ланнуа, обводя глазами присутствующих, осеклась на полуслове. Дворяне замерли и, бледнея, начали оглядываться.       — Гвардия! — вскричал де Витри, отталкивая Рошфора. — Разбиться по трое! Прочесать весь сектор от ручья до черных скал! Кто найдет короля — палить в воздух. Кто найдет королеву — доставить сюда, даже если придется загнать коня до смерти! Если кто-то останется греться у камина — клянусь Богом, я лично обвиню вас в соучастии в похищении монарха!       Рошфор обернулся к своим людям, пятерым испанцам, которые стояли отдельной группой, мрачные и собранные, выделяясь среди надушенной французской знати черными плащами.       — Если вы вернетесь сюда без инфанты — не доедете до границы, — заговорил он на кастильском; если де Витри кричал, то граф не повышал голос намеренно, чтобы его слышали только свои. — Если ее найдет французская гвардия, а не мы — вы мертвецы. Если она получит хоть одну царапину — вы мертвецы. Прочешите овраги до самой реки. Если увидите кого-то постороннего рядом с ней — убейте его на месте. Вы поняли?       Они даже не вздрогнули от угроз, и Арамис подумал, что они послушались бы и так. Она была их инфантой, частью их крови, и Рошфор озвучивал закон, по которому они все жили: либо она жива и невредима, либо мир должен перестать существовать, и они без колебаний вырезали бы целый город, если бы это потребовалось для ее спасения.       — Потерять короля и королеву… Боже мой, после покушения на площади! — вскрикнула мадам де Ланнуа, хватаясь за колонну, чтобы не упасть.       — В лесу убийцы! — взвизгнула какая-то молодая фрейлина. — Испанские фанатики… они заманили их в ловушку!       — Заткнитесь! — рыкнул Рошфор, метнувшись к ней. Толпа придворных расступилась перед ним, как перед чумным. Девушка поперхнулась собственным криком.       — Еще одно слово о фанатиках, и я вышвырну вас в этот лес босой, чтобы вы на своей шкуре проверили, кто там прячется! — он ударил кулаком в стену прямо над ее плечом так, что посыпалась каменная крошка. — Вы смеете обвинять Испанию, когда ваши гвардейцы проспали собственного короля?       Лицо фрейлины побелело, и она совершила самое благоразумное, что могла — грациозно осела на пол, теряя сознание.       — Вы уже допустили, чтобы в инфанту стреляли, — отчеканил Рошфор. — Теперь молитесь всем святым, чтобы она была в полном порядке, потому что иначе его величество Филипп вместо послов пришлет сюда терции! По коням! — бросил он своим людям.       Дамы заплакали, кто-то судорожно шептал молитвы, кто-то требовал немедленно запереть двери. Испанцы, не проронив ни слова, метнулись к выходу. Арамис сорвался с места почти одновременно с ними, взлетев в седло своего коня.       Анна же оседлала ту самую лошадь. Ту самую чертову кобылу, которая три года назад понесла и чуть не сбросила ее в овраг, испугавшись выстрелов… и если сейчас так же испугается грома…       Он потерял Рошфора из виду почти сразу — черные плащи испанцев растворились в гуще деревьев, словно тени. Вспышки молний на долю секунды озаряли искривленные стволы дубов, и каждый раз ему чудилось, что впереди мелькает знакомая амазонка, но только чудилось.       — Ваше величество!       Если она упала с лошади… если с ней что-то случилось… если это правда подстроили…       — Анна! — закричал Арамис, плюнув на длинные титулы. — Анна!       Лес озарила очередная вспышка молнии, и вдруг прямо перед собой он увидел…       На колючем кусте терновника трепетал лоскут темной ткани.       Арамис осадил коня так резко, что тот едва не сел на круп, взметая фонтан грязи, соскочил на землю, едва не упав в месиво под ногами, и бросился к кусту, рассматривая обрывок сукна — синего цвета, расшитый серебряной нитью.       Это… ее амазонка?       Впереди за стеной плакучих ив склон круто уходил вниз к оврагу. Арамис бросил поводья и кинулся туда, скользя по размытой глине, и вылетел на дно оврага, где бурлил грязный поток, вспенившийся от ливня.       Анны здесь не было, но был Рошфор — стоял по колено в бурлящей воде и бешено разгребал руками нанесенный потоком мусор, ветки и коряги у подножия ив.       — Где она?! — Арамис схватил графа за плечо, разворачивая к себе.       — Ее здесь нет! — выкрикнул Рошфор ему в лицо. — Но лошадь прошла здесь! Следы копыт обрываются у того берега!..       — Как вы могли ее потерять?! — не выдержал Арамис. — Вы же ее тень! Вы не даете ей шагу ступить без своего надзора! Вы доводите ее до бешенства, маяча за каждой портьерой в Лувре, и вы умудрились потерять ее в четырех милях от Парижа?!       Ничего не ответив, будто даже не слушая, Рошфор рывком выхватил у него из руки обрывок амазонки.       — Где вы это нашли?!       — Там, наверху, — Арамис махнул рукой в сторону заросшего склона. — На терновнике. Прямо над обрывом.       Граф поднес ткань к лицу, ощупывая рваный край, и даже принюхался, как преданный пес, ищущий хозяина.       — Неровный… Выдрало силой… Если бы она упала здесь, не смогла бы зацепиться за терновник на той высоте… Она не упала, — отчеканил он. — Она была в седле. Ткань зацепилась за сук, когда кобыла неслась в гору.       — Представьте, какой это был рывок! Она же могла до крови содрать ладони, — побледнел Арамис. — И если ткань зацепилась за сук на такой высоте, значит, ветка прошла в дюйме от ее лица…       — Знаю! — рявкнул на него Рошфор.       — Как вы могли позволить ей сесть на эту лошадь?! — снова сорвался на крик Арамис. — Вы знали, что это за тварь!       — А как я мог ей не позволить?! Вы понимаете, о ком говорите?! — граф почти безумно сверкнул глазами. — Если она решила, что подчинит себе эту кобылу, то ни я, ни сам Господь Бог не смогли бы ей помешать!       Вдруг в голове у Арамиса что-то щелкнуло.       — Вы хорошо ее знаете, — лихорадочно прошептал он. — Вы ее изучили… Так думайте, черт вас побери! Не ройтесь в оврагах! Думайте, что она могла делать, если не упала!       Рошфор вздрогнул, будто до сих пор об этом не догадывался.       — Я сопровождал ее на десятках охот… она не любит нажимать на курок… но она любит скорость… Она не станет метаться по низине, где вязнут копыта… Она выведет лошадь на гребень, туда, где меньше деревьев и где можно увидеть хоть какую-то крышу… В этом проклятом лесу должны быть сторожки или другие охотничьи павильоны…       — Они здесь есть, — быстро подтвердил Арамис. — Луи XI понастроил их по всей округе. Кроме того… она не одна. С ней король. По крайней мере, он скакал рядом и не думал поворачивать.       На лице Рошфора отразилось такое искреннее недоумение, будто он только сейчас вспомнил, что во Франции, помимо его инфанты, существует еще кто-то, именуемый его величеством. Мир графа всегда делился на Анну и всех остальных — тех, кто ей служит, и тех, кто ей мешает, и Луи XIII в этой системе координат обычно занимал место досадного юридического обстоятельства.       — Пошли! — быстро бросил Рошфор, и первым бросился вперед, проламываясь сквозь густой подлесок. Арамис бросился за ним, чертыхаясь про себя и подбирая полы мокрой сутаны.       Вскоре впереди между стволами дубов забрезжил просвет, и сквозь дождь Арамис увидел приземистый старый павильон из серого камня, заросший плющом и почти сливающийся со скалой. У крыльца, привязанная к покосившейся коновязи, стояла лошадь Анны, а рядом с ней раздраженно поводил ушами гнедой жеребец короля.       Значит, она все же с Луи?..       Рошфор зашагал к домику так, будто шел на эшафот — медленно и выпрямив спину. Арамис последовал за ним, хотя не знал, стоит ли, но ноги сами собой понесли вперед, и вместе с графом они подошли к единственному окну. Ставни были притворены, но сквозь узкую щель пробивался тонкий лучик света.       Картина перед ними предстала совершенно идиллическая — камин разгорелся в полную силу, заливая комнату багряным светом, на полу был расстелен плащ, и под медвежьими шкурами в объятиях друг друга мирно спали король Луи и королева Анна.       — Не может быть… — прошипел Рошфор, впиваясь в подоконник так, что из-под ногтей выступила кровь. — Он не имел права…       Арамис болезненно зажмурился — на самом деле он думал так же, но…       — Это ее муж, — прошелестел он. — Перед Богом и Францией он имеет на нее все те права, которых у нас с вами нет и никогда не будет.       Внизу уже ревели рожки и мелькали факелы гвардейцев де Витри.