24. Великий Инквизитор

      После случившегося в охотничьем домике мир Рошфора рушился с грохотом более оглушительным, чем громовые раскаты в тот злосчастный день.       Это все-таки случилось. Анхель все-таки разделила постель с королем. Того, что она вдруг полюбит мужа, граф не боялся — постепенно он привык воспринимать всех людей в жизни своей инфанты, как нечто мимолетное. Ей нравилось играть в любовь с Арамисом — пусть. Ей нравилось дружить с Шеврез — ладно. Она и так не приближала к себе многих, у нее не было собственной партии, круга преданных фаворитов или липкой толпы фрейлин, которые обычно облепляют королеву в поисках милостей — она держала всех на расстоянии, подпуская ближе лишь избранных. Рошфора злили ее игры с герцогиней и еще больше — ее влюбленность в шевалье, но когда он увез бы ее в монастырь, там не было бы никого из них. Король тоже был таким же мимолетным, просто вспышкой страсти или политическим расчетом, или одновременно тем и другим… но он был королем.       Если Анна от него забеременела…       Рошфора трясло от одной мысли об этом.       До сих пор он сам следил за тем, чтобы она принимала горькие испанские капли, которые он же и привозил под видом лекарства от меланхолии — и по своему желанию, и по ее приказу. Спать с фаворитом — одно, забеременеть — совсем другое; Рошфор не сомневался (и знал), что после ночей с Арамисом Анна тоже пьет эти снадобья. Но сейчас… она не выпьет ни капли. Наоборот, она будет требовать чего-то для скорейшего зачатия. Ей нужен этот ребенок, ей нужен наследник, дофин, в идеале — сын, без этого у Анны почти нет власти… и если ребенок появится, если именно мальчик… А он может появиться, потому что тогда как раз наступили дни, когда ее кровь была особенно горячей, а лоно — готовым принять семя… Сам того не зная, чертов Луи выбрал идеальный момент.       Поэтому надо было успеть раньше. Скоро прибудет посол Испании… Тогда Рошфор принесет ему те самые снадобья, изобразит скорбь, обвинит в моральном падении инфанты развратный Париж, скажет, что она настолько возненавидела своего мужа-француза, что предпочла стать бесплодной, лишь бы не дарить ему наследника… Мадрид будет в ярости, но король Филипп никогда не позволит казнить свою дочь — это значило бы признать позор всей династии. Посол сам поставит Луи ультиматум, что его жена больна, что она не в себе, что ее душа отравлена ересью или безумием… и Рошфор услужливо подскажет, кто именно стал этим ядом.       Мария де Шеврез. Идеальная мишень. Он скажет, что именно Мария убедила Анну, что наследник от Бурбона — это кандалы, которые навсегда прикуют ее к ненавистному Парижу. Люсон с восторгом примет эту версию, Марию ждет изгнание или Лош, и некому будет свидетельствовать в пользу Анны.       Казнить инфанту не станут, Мадрид поставит ультиматум, что забирает ее, чтобы избежать войны, Франция объявит о ее внезапном недуге и уединении в монастыре, Испания подтвердит это, а Рошфор добьется того, чтобы ему позволили забрать ее.       А если ребенок все же родится… Тогда Люсон объявит его бастардом, а обвинить в этом можно… да хотя бы Арамиса, и тогда его казнят, и так Рошфор уберет его с дороги…       Нет, нельзя, этот дьявол в сутане совершенно непредсказуем. Люсон уже должен был закинуть ему удочку, предложив шпионить за королевой — Рошфор пытался убедить епископа, что это бесполезно, но сразу понял, что не получилось. Если Арамис что-то узнает, он может сделать что угодно — выкрасть Анну, поднять полк, достучаться до Луи… Тогда нужно убрать его раньше. Нужно сказать сказать епископу правду о нем, но правду выборочную. Что этот Рене д’Эрбле — дезертир, мушкетер, сменивший шпагу на крест, чтобы пробраться в постель королевы. Что он обманул ее, воспользовался ее испанским милосердием и тоской по дому, чтобы стать ее тенью… Люсону будет плевать на подробности. Арамиса тихо казнят на рассвете в казематах Бастилии, а если Анна будет оплакивать его, это лишь убедит короля в том, что она виновата. Тогда, если через месяц ее чрево начнет тяжелеть, свидетеля, способного сказать правду, уже не будет в живых.       Идеально.       Правда, если Анна узнает о истинной роли Рошфора в этом, она его никогда не простит. Она будет в ярости. Граф даже не сомневался, что в первую минуту она захочет оторвать ему голову; он видел огонь Габсбургов в ее глазах — она способна на убийство, и если бы она вонзила кинжал ему в грудь, он принял бы это с улыбкой, потому что это было бы ее высшим вниманием… но она так не сделает. В ее жилах течет холодный разум поколений королей, и она знает, что месть — это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда стоишь на краю гибели. Люсон выставит ее предательницей, Луи подпишет указ о разводе, Париж будет улюлюкать ей вслед, Арамис будет гнить в безымянной могиле, все ее испанские фрейлины будут высланы… а Рошфор останется с ней. Он увезет ее в свой замок. Каждый кусок хлеба и глоток вина она будет получать из его рук… и ее разум возобладает над гневом.       Она смирится, а Рошфор будет терпелив и даст ей время — год, пять лет, десятилетие, сколько угодно. Он будет обращаться с ней с тем же почтением, как в Мадриде, окружать ее заботой, доказывать ей каждый день, что все это — письма, выстрелы, предательства — было спасением… и она привыкнет. Женщины всегда привыкают к силе, которая их оберегает. Сначала она перестанет пытаться его убить. Потом — начнет с ним разговаривать… и наконец увидит в нем не предателя, а единственного человека в подлунном мире, который любил ее настолько сильно, что не побоялся стать для нее демоном.

***

      Анна должна была торжествовать и торжествовала, но еще больше ей было страшно и стыдно — и от этого стыда почти смешно, настолько это было неправильно. Луи был ее законным мужем, но она чувствовала себя так, словно стала изменницей — хотя разве это не было правдой?       Она не имела права поддаваться эмоциям, но она поддалась. С самого начала, еще в Блуа, когда рассмотрела в Рошфоре мужчину, когда сочла шевалье д’Эрбле привлекательным, когда приручала графа и слушала стихи Арамиса, когда толкала одного в постель, а второго целовала в библиотеке… когда довела до дуэли обоих… но ей было так одиноко, а они оба ее любили, и она любила каждого по-своему…       Анна сгорала от стыда, и это ее бесило, поэтому она накричала на обоих по очереди и заперлась в ледяную броню этикета. Ничего лишнего. Рошфор все равно был капитаном личной гвардии королевы, а Арамис — ее духовником, они могли и должны были быть рядом с ней.       Одной ночью сближение с королем не закончилось, но и во что-то большее не переросло и Анна была этому рада. Если бы Луи вздумалось посещать ее покои каждую ночь, это бы попросту ее утомило — до сих пор у нее была своя жизнь, где только она решала, как ей проводить время, и она совсем не хотела подстраивать свое расписание еще и под ночные встречи. К счастью, у Луи тоже была своя жизнь, и ему, похоже, хватило ума не влюбиться в нее без памяти. Она нравилась ему, он нравился ей, они оба понимали важность своего брака и следующую неделю король провел ночь в ее постели дважды — достаточно, чтобы все в Лувре поняли, что монаршая чета наконец достигла гармонии.       С Луи Анне было на самом деле хорошо — его неуверенность исчезла, он был нежным и внимательным, в его руках она чувствовала себя защищенной, но… это было как-то слишком правильно. Он нравился ей и внешне, и как человек, и как мужчина, и как личность, и как король, и все же это до сих пор была симпатия. Из-за Луи Анна не стала бы срываться на испанский или бросаться чашками. Он не подчинялся ей, не боготворил ее, не выводил из себя… и ей казалось, что он тоже не испытывает к ней сильных чувств. Она ему нравилась, несомненно. Он заботился о ней, он хотел защищать ее, она все еще была его единственной женщиной, но Анна была уверена, что если у него появится выбор — провести вечер с ней, отправиться на охоту или заняться музыкой — он выберет охоту или музыку.       Ее это полностью устраивало.       Рошфор перенес унижение стоически — в целом, Анна на иное и не рассчитывала. Он с самого начала знал, на что шел, он ехал с ней в Париж, когда ее выдавали замуж, и ревновать теперь было бы попросту глупо. Арамис же… Арамис вел себя так, будто вообще ничего не произошло. Он все так же говорил ей комплименты, целовал руку и во время их теологических бесед говорил вовсе не о религии.       Впрочем… Рошфор вел себя так же. Будто вообще ничего не изменилось, и король в ее спальне значит не больше, чем Мария де Шеврез — а то и меньше, потому что Рошфор не скрывал неприязни к герцогине, а визиты Луи просто… игнорировал.       Подумав и прокричавшись в подушку, Анна решила, что пусть так и будет. Они не ревнуют — и хорошо, они не подставляют ни ее, ни себя, значит, у нее будет и дофин (если Бог будет милостив) и оба этих преданных одержимых фанатика, избравших своим Богом ее.       В конце концов, у нее были дела поважнее, чем ревность или вина — Арамис все еще носил в конверте смерть для Люсона, и если сначала Анна не была уверена, кто именно прибудет с послом из Мадрида, то письмо от брата все прояснило.

«Моя дорогая сестричка!

Ты не представляешь, что со мной было, когда в Мадрид прискакал гонец с вестью о том, что на празднике Тела и Крови в тебя стреляли. Я готов был вскочить на коня и скакать до Парижа! Если бы я был там, клянусь святым Иаковом, я бы лично заколол каждого, кто посмел хотя бы посмотреть на тебя с угрозой, не говоря уже о том, чтобы поднять руку!

Отец пришел в такое бешенство, что дрожали стены. Он сказал, что если французы не могут уберечь свою королеву (и его дочь!), то Испания сама об этом позаботится, и чтобы ты была в безопасности, решил, что вместе с новым послом в Париж поедет Великий Инквизитор. Не пугайся, он едет ради тебя. Пусть эти еретики и интриганы в Лувре увидят его тень и содрогнутся.

Пожалуйста, напиши мне скорее, что ты в порядке. Я каждый день молюсь за тебя и ни я, ни отец никому не позволим тебя обидеть.

Твой любящий брат, Филипп»

      Все-таки инквизитор.       Анна ласково провела подушечкой пальца по подписи брата, прогоняя нежную улыбку. Не время; нужно было вызвать Арамиса немедленно. Не завтра, не на утреннюю мессу — прямо сейчас, чтобы вбить ему в голову инструкции: как смотреть, как молчать, как случайно подбросить нужные сведения о заговоре Люсона так, чтобы это выглядело как акт высшего религиозного смирения, а не как шпионаж.       — Констанция! — позвала Анна.       Мадам Бонасье тут же вынырнула из тени гардеробной.       — Пойди к аббату Рене и скажи, что королеву терзают дурные предчувствия и старые грехи. Пусть возьмет требник и явится для ночной исповеди в малую молельню.

***

      Арамис появился через пятнадцать минут — вызывающе красивый, что в последнее время Анну особенно злило. Черная сутана, которая на любом другом смотрелась бы мешком, на нем сидела безупречно, от него пахло жасмином и чистотой, и когда он склонился над ее рукой, привычно поднял взгляд, полный нескрываемого обожания и лукавства.       — Неужели вас смеют мучить кошмары? Позвольте мне стать вашим стражем. Обещаю, тогда к вам не посмеет приблизиться ни один демон.       — Демон приблизится не ко мне, а к вам, — Анна убрала руку. — Потому я вас и позвала. Вместе с испанским послом в Париж все-таки явится великий инквизитор.       Арамис медленно выпрямился.       — Значит, маскарад становится по-настоящему опасным.       — Маскарад? — вспыхнула королева. — Вы серьезно? Да вы понятия не имеете, кто это! Когда за человеком закрывается дверь дома Святой Инквизиции, он перестает существовать! Если великий инквизитор заподозрит в вас тень лжи, я никогда больше вас не увижу!       Арамис остался таким же спокойным.       — Тогда он не заподозрит. Расскажите, как ему врать.       Анна покачала головой.       — Упаси Бог вас ему врать. Он не должен почуять ни тени лжи. Он должен почуять страх. Не вздумайте говорить с ним так, как с Люсоном. Упадите перед ним на колени, как перед самим Господом, бойтесь его так, чтобы у вас дрожали руки… и этот страх не должен быть фальшивым. Бойтесь за свою душу, за Францию, за меня… за что угодно, лишь бы это было правдой!       Вдруг в коридоре раздался мерный стук каблуков по мрамору и шелест тяжелого шелка — вовсе не тех платьев, которые могли принадлежать Марии де Шеврез или любой другой придворной даме. Анна побледнела. Арамис быстро бросил взгляд на дверь.       — За алтарь! — приказала Анна, толкая его к узкой нише, скрытой парчовой завесой. — И не смейте шевелиться!       Поправив складки ткани, она отступила к аналою, схватив молитвенник.       Дверь распахнулась, и в распятии из полированного серебра отразился силуэт епископа Люсонского.       Какого черта он тут делает сейчас?       Нет, он не знал, он не мог знать… ему мог донести только Арамис, а Арамис бы не стал… или?.. За это письмо он первым лишился бы головы, но что, если жизнь ему действительно больше не дорога после того, как она сблизилась с королем? Анна ужасно не хотела его подозревать, но все равно внутри разлился липкий холодный страх.       Ей нельзя бояться, она инфанта Испании, инфанта Португалии… перечислив все свои титулы, Анна дала епископу ровно столько времени, сколько требовал этикет, чтобы он осознал, что вошел в святилище королевы без приглашения, и лишь когда шелест сутаны затих в нескольких шагах от нее, закрыла молитвенник и плавно развернулась.       — Ваше преосвященство, я не ожидала увидеть вас в столь поздний час.       — Полноте, ваше величество, — вкрадчиво произнес епископ, сложив руки в рукава. — На часах едва половина двенадцатого, и Лувр еще полон жизни. Однако, я счел, что именно сейчас говорить будет… удобнее. Днем вокруг суета… фрейлины, гвардейцы… а сейчас мы можем позволить себе роскошь быть искренними.       Анна молчала, и он продолжил:       — Вы доверили свою душу молодому аббату Рене. Прекрасный выбор для светской беседы, не так ли? Он умен, изящен, он так искусно цитирует отцов церкви… представьте себе мое огорчение, когда мне донесли, что этот смиренный пастырь — вовсе не тот, за кого себя выдает.       Анна чудом не вздрогнула.       — Его настоящее имя — Рене д’Эрбле, — четко проговорил Люсон. — Он — мушкетер короля, самовольно покинувший полк. Вы понимаете, что это значит, мадам? Ношение духовного платья без права на то — это святотатство. Дезертирство из личной гвардии его величества — государственная измена. Одно мое слово, и ваш духовник отправится на эшафот.       Время для Арамиса остановилось. Если Анна сейчас попытается его защитить, то подтвердит, что знала правду… и тогда епископ превратит ее в укрывательстве дезертира и предателя, что даст королю законное право на развод и ее пожизненное заключение в монастыре. Луи любит ее, но вряд ли настолько сильно, чтобы ради нее пожертвовать репутацией…       Нет, пусть она его предаст, пусть отречется, она же говорила, что так сделает… она не может этого не сделать. Он был готов выйти сам, упасть на колени перед Люсоном и заявить, что обманом проник в ее покои, что околдовал ее…       — Позвольте спросить, откуда у вас эти сведения? — холодно процедила Анна, не поведя и бровью. — Кто берется судить о происхождении священника, принятого в Лувре с благословения самого нунция? Где свидетельства о постриге, признанные недействительными Римом? Или вы полагаете, что я должна доверять базарным слухам?       Арамис застыл, пораженный и ее ледяным тоном, и быстрым расчетом — она могла спросить о списках полка де Тревиля, о свидетельствах капитана мушкетеров или о записи в полковом реестре, которые Люсон мог получить в течение часа, просто послав гвардейца на улицу Старой Голубятни, но она… она воззвала к авторитету Ватикана. Она понимала, что Люсон не посмеет спорить с Римом прямо сейчас, когда на горизонте маячит визит испанского посольства.       — У меня действительно нет свидетельств из Рима, — слегка неохотно признал епископ. — Пока нет. Но вы ведь понимаете, что заставить Ватикан говорить — это лишь вопрос времени… и некоторых пожертвований.       — То есть, вы хотите сказать, что намерены подкупить Рим? — в голосе Анны прозвучала нотка брезгливости. — Вы, прелат французской церкви, всерьез говорите об этом дочери Католического Короля? Мой отец ежегодно жертвует церкви суммы, на которые можно было бы построить десять таких городов, как Париж!       Боже, подумал Арамис, она великолепна. За нее стоило умереть миллион раз.       В молельне повисла звенящая тишина.       — Браво, мадам, — наконец тихо произнес Люсон. — Вы умеете защищаться, используя величие своего рода. Допустим, пока Ватикан ничего не узнает… но что, если узнает король?       По спине Арамиса пробежал холодный пот.       — Вы так близки теперь… — вкрадчиво понизил голос Люсон. — Луи доверяет вам. Представьте, как он будет… уничтожен? Зачем доводить до крайностей? Казните дезертира сами. Отдайте приказ гвардейцам прямо сейчас, и Луи ничего не узнает.       Арамис закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному камню за гобеленом. Епископ загонял Анну в угол, и она не могла больше искать оправдания. Не должна была. Он с самого начала был готов, что она прикажет его казнить, он был бы рад этой казни, он всей душой хотел защитить ее так, и боялся лишь, что она сорвется, утратив это габсбургское величие… она же всегда срывалась из-за него…       — Интересно, — протянула Анна, — что же сделал этот аббат, что вы так настойчиво требуете его голову? Слушал мои исповеди? Какое право вы имеете распоряжаться моими слугами? И почему, позвольте спросить, Луи будет уничтожен? Вы собираетесь прийти к королю и заявить, что его жене подает молитвенник человек, который когда-то носил мушкетерский плащ? Вы всерьез полагаете, что его величество упадет в обморок от такого известия… насчет чего у вас, похоже, нет доказательств? Вы уже устраивали обыск в моих покоях месяц назад! Сразу после покушения! В меня стреляли, на моих глазах убивали людей, а вы рылись в моих вещах, ища доказательства мифических заговоров. И что вы нашли, Люсон?       Арамис невольно поежился, хотя Анна отчитывала не его.       Господи, она отчитывала епископа.       — Вы понимаете, что мой отец в ярости? — процедила королева. — Через неделю здесь будет наше посольство и Великий инквизитор! Посмотрите ему в глаза и расскажите, в чем именно подозреваете инфанту Испании! Как только вы откроете рот — вы первым окажетесь в казематах за оскорбление чести испанской короны!       Арамис зажмурился до боли в веках — он всегда знал, что Анна дьявольски умна и дьявольски опасна, но как же молниеносно она думала!       Во вновь повисшей тишине раздался хлопок, и на мгновение он вздрогнул, а потом понял, что это сухие аплодисменты.       — Браво, — повторил Люсон. — Я в вас не ошибался. Давайте теперь поговорим о деле.       — О деле? — Арамис почти видел, как Анна вскинула бровь.       — Вам нужен этот аббат. Не спорьте, мадам, я это знаю так же верно, как и то, что завтра взойдет солнце, — деловито заговорил епископ. — Но я его не выдам. Более того, я на вашей стороне. С этого момента он останется при вас, под моей личной защитой, и ни одна ищейка в Париже не посмеет задавать вопросы о его прошлом. Он будет вашим самым верным слугой, а я — его самым молчаливым покровителем.       — Ах, вы торгуетесь, — протянула Анна. — Всего минуту назад вы требовали голову дезертира и грозили мне гневом короля, а теперь предлагаете стать его покровителем? Какая поразительная гибкость принципов для прелата церкви. И чего же вы хотите?       — Пурпур, мадам, — прямо сказал Люсон. — Мне нужен кардинальский пурпур. Ваше влияние на Луи сейчас велико как никогда. Ваше слово в письме к его католическому величеству и ваша протекция перед Великим инквизитором сделают то, чего я не смог добиться годами. Помогите мне, и я обещаю, что этот аббат станет святым в глазах Парижа. Я лично уничтожу любые записи и любые упоминания о его службе в мушкетерах и создам ему такую легенду, что даже Папа Римский не усомнится в его призвании. Вы получите безопасность для своего доверенного лица, а я — возможность превратить Францию в величайшую державу Европы.       Арамис застыл, не зная, что думать.       Анна молчала.       На одной чаше весов лежала его жизнь и ее мимолетное увлечение, а на другой — покой Франции, безопасность короны и избавление от шантажиста… конечно, она сомневалась. Она взвешивает все «за» и «против». Если она примет сделку, она впустит волка в овчарню и даст Люсону силу, которая со временем может уничтожить ее саму, но если она сейчас просто скажет: «Берите его, ваше преосвященство, я была обманута этим проходимцем», — все закончится. Гнойник будет вскрыт. Она выйдет из этой комнаты чистой оскорбленной королевой, это был бы самый верный ход, Арамис искренне хотел этого предательства — чтобы она осталась незапятнанной и не зависела от епископа. Смерть за нее, от ее же руки — разве это был бы не идеальный финал для такого, как он?       — Хорошо, — медленно проговорила Анна. — Если мы говорим о деле… вы станете кардиналом. Но мне не нужен клирик, живущий из милости в углах Лувра. Аббат Рене станет доктором теологии в Сорбонне. Вы лично обеспечите ему это звание и передадите под его начало одно из богатых аббатств. Скажем, Сен-Бенуа.       — Вы хотите сделать его князем церкви, мадам? — усмехнулся Люсон.       — Именно. Я хочу, чтобы мой духовник имел право сидеть в совете, когда мне это понадобится, и чтобы его присутствие рядом со мной на приемах испанского посольства выглядело как государственная необходимость, а не как каприз королевы, — отрезала Анна. — Он будет влиятельным прелатом, обязанным своим возвышением лично вам.       — Слишком много милостей, — засомневался Люсон. — Вы не боитесь, что такое стремительное возвышение простого аббата вызовет вопросы у короля?       — Король поймет, что его верный министр по достоинству оценил ум моего духовника. А насчет вопросов… — Анна понизила голос. — Вы можете рискнуть и не согласиться, но тогда через неделю я скажу Великому инквизитору обо всем, что вы мне здесь предлагали. Как вы думаете, кому поверит Испания? Своему самому преданному сыну, прибывшему защитить честь инфанты, которую ее отец и брат едва не потеряли из-за ваших интриг, или французскому епископу, который все еще носит на себе клеймо ставленника Марии Медичи?       Арамис зажал рот ладонью, чтобы не издать восторженный вскрик.       Она угрожала. Она не защищалась. Она не торговалась. Она требовала.       — Не забывайте, кто привел вас к власти, — усмехнулась Анна. — Если я намекну Инквизитору, что вы все еще служите интересам флорентийки, а не Франции и не Церкви… Мадрид сделает так, что вы отправитесь в Блуа вслед за своей покровительницей. Итак? Вы хотите быть кардиналом при мне — или изгнанником при Медичи? Выбирайте.       — Вы так печетесь об этом аббате, мадам… — хмыкнул Люсон. — Вы готовы разрушить карьеру первого министра и рисковать миром с Ватиканом ради него?       В который раз Арамис почувствовал, что земля уходит у него из-под ног — епископ же видел ее насквозь.       Анна презрительно рассмеялась.       — Я? Пекусь о нем? Только что вы сами торговались со мной, требуя его голову. Разве вам не было бы выгодно лишить меня короны, обвинив в укрывательстве дезертира? Вы посмели диктовать мне условия! Либо вы делаете выбор либо я прямо сейчас зову стражу и объявляю, что вы шантажируете королеву Франции и оскорбляете достоинство Испании!       Вдруг Люсон тоже рассмеялся — коротко и с облегчением.       — Я уже выбрал вас, мадам, и лишь хотел убедиться, что не ошибся. Вы великолепны.       — Тогда садитесь и пишите, — приказала Анна. — Прямо сейчас и при мне вы напишете личное письмо моему отцу. Вы принесете официальные извинения за досадное недоразумение с обыском в моих покоях, четко изложите, что это была ваша личная инициатива, вызванная ложными доносами, в чем вы теперь раскаиваетесь, признаете, что честь королевы Франции безупречна, и что любые подозрения в мой адрес — плод воображения интриганов, которых вы обещаете наказать.       Арамис услышал скрип тяжелого кресла.       — Это письмо я передам Великому инквизитору, — продолжила Анна. — Оно станет залогом того, что Испания не потребует вашей головы за оскорбление инфанты. Но… копия этого признания останется у моего доверенного лица. Пока вы верны нашему договору и оберегаете мой покой — это письмо лишь пылится в архиве, но если вы снова решите пойти против меня… мой отец найдет способ переслать этот документ Луи, и тогда король узнает, что его министр — лжец, который публично признался в клевете на его жену перед иностранным монархом.       Какое-то время Арамис слышал лишь скрип пера.       — Ваша страховка готова, мадам, — наконец произнес Люсон. — С этого мгновения мой покой зависит от вашего. Но раз уж мы теперь… союзники, я сделаю вам подарок ценнее любых гарантий.       — Какой же? — так же холодно спросила Анна.       — Насчет того, кто именно сказал мне о прошлом вашего аббата. Я не трачу время на копание в полковых реестрах. Мне принесли эту голову на блюде.       — Кто?       — Граф Рошфор, мадам.       Арамис схватился за стену — мир будто стал вращаться. Так он все же предавал Анну? Он же не мог не понимать, что выдать беглого мушкетера — подставить и ее?..       — Он добивается того, чтобы вы лишились короны и трона, — продолжил Люсон. — Чтобы вас сослали в монастырь… где только он был бы вашей защитой.       С обреченностью Арамис подумал, что сейчас Анна сорвется. Сейчас эта маска величия треснет. Она могла делать вид, что ей безразличен французский шевалье, защищая его, но что с ней будет теперь, когда она поймет, что часть ее дома — предатель?       — Доказательства, епископ, — бесцветно проговорила Анна. — Вы должны были уже понять, что я никому не стану верить на слово.       Арамис услышал шорох сутаны.       — Я бы не посмел явиться к вам с пустыми руками. Ознакомьтесь. Здесь подробности. Список сообщников в Мадриде, которые должны были подтвердить вашу измену, и просьба к королю Луи назначить графа Рошфора бессменным куратором вашей ссылки, чтобы гарантировать отсутствие контактов с внешним миром. Здесь его личная печать.       — Это его почерк, — прошелестела Анна. — Почему вы говорите мне это?       — Граф одержим, — Люсон пожал плечами. — Ему нужно устранить вас. Мне же, напротив, вы нужны на троне. Зачем устранять королеву, с которой я могу править Европой? Теперь, когда мы договорились, я отдаю Рошфора вам. Делайте с ним что хотите. Доброй ночи, ваше величество.       Дверь молельни закрылась с глухим стуком.