25. Солнечный шторм Габсбургов

      Арамис медленно отодвинул край бархата.       — Анна…       Анна смотрела на письмо так, что он испугался ее лица — у нее были страшные глаза. Пустые, темные и полные такой ярости, что хотелось упасть на колени, столкнувшись с этим взглядом — но он не упал; быстро шагнув к ней, он накрыл ее ледяные пальцы своими ладонями, силой заставляя выпустить письмо.       — Анна, не смотрите на это…       — ¡No me toques! — рявкнула она, отшатнувшись от него. — Как ты смеешь… как вы все смеете?! Как… как он… он знает меня с тринадцати лет… я никогда бы в нем не усомнилась… и он… он хотел… он меня предавал…       — Анна, посмотрите на меня…       Арамис хотел схватить ее за плечи, встряхнуть, обнять, нарваться на пощечину — но она отступила назад, уворачиваясь.       — На тебя?! А что ты? Ты тоже будешь клясться в верности, пока это удобно?! Я знаю его с тринадцати лет!.. и он… Убей его немедленно! Вытащи свою проклятую шпагу и заколи! — Анна хлопнула ладонью по столу. — Я приказываю!       Бесполезно было говорить с ней или упрашивать — королева требовала крови, но ее трясло. Арамис в один прыжок приблизился к ней, и, прежде чем она успела отпрянуть или ударить, мертвой хваткой вцепился в ее запястья и рывком притянул к себе.       — ¡Mírame a los ojos!       — ¿Cómo te atreves…? — Анна попыталась вырваться. — Как ты смеешь… отпусти меня немедленно! Отпусти, я сама его убью!       — ¡Cállate! — рявкнул он, заглушая ее крик. — Прекрати!       — Отпусти меня, я приказываю!       Арамис резко дернул ее на себя, заставляя уткнуться лбом в плечо. Он ожидал удара коленом, отчаянного толчка в грудь или что она попытается боднуть его лбом, но вместо этого Анна впилась зубами в открытую шею над воротником. Обжигающая боль прошила до позвоночника.       — Отпусти! — снова дернулась она. — ¡Lo mataré! ¡Te mataré! Отпусти!       Почти вслепую потянувшись к столу, он нащупал графин, и, не думая о приличиях, о ее платье и о том, что это может быть воспринято как оскорбление величества, плеснул водой прямо ей в лицо.       Анна поперхнулась на полуслове и замерла, широко распахнув глаза.       — Ты…       — Посмотри на меня, — Арамис обхватил ладонями ее лицо. — Ты Анна Австрийская. Ты — дочь Филиппа III. Ты — инфанта Испании, инфанта Португалии, королева Франции… ты Габсбург… Ты только что поставила на колени Люсона… и ты будешь сходить с ума из-за грязи под своими ногтями?       Анна смотрела на него так, будто впервые видела — или будто только что заметила, вспомнив, что он тоже есть в этой комнате. Арамису стало почти физически больно за эту девочку-инфанту.       Рошфор видел ее ребенком, укрывал своим плащом, нес на руках через потайные двери, показывал ей море, заставил поверить, что есть человек, готовый рискнуть головой ради ее мимолетного каприза, приучал ее к себе, как приручают пугливое животное… Как он мог предать ее? Если бы граф сейчас стоял за дверью, Арамис бы вышел и убил его — медленно, без всякого изящества, забыв о дуэльном кодексе.       — Анна, я знаю, что сейчас мои слова для вас — лишь шум. Я знаю, что вы мне не верите. После того, что сделал он, вы имеете полное право не верить никому на этой земле. Не верьте мне сейчас, — взмолился он. — Пусть я буду для вас просто инструментом, просто щитом… но я не предам и не отвернусь, слышите?       — Отпустите меня, — уже ровным голосом сказала Анна.       Арамис внимательно всмотрелся в ее лицо, пытаясь понять — ледяное ли это спокойствие королевы или звенящая пустота на грани обморока, но в обморок, похоже, она падать не собиралась, и он опустил руки, отступив на шаг.       — Письмо инквизитору. То самое, где говорится о предательстве Люсона… оно у вас? — так же бесцветно продолжила она.       — Да.       — Достаньте.       Он медленно вытащил из-за ворота сутаны сложенный вчетверо листок.       — Сожгите, — Анна указала пальцем в сторону камина. В молельне он был небольшим, предназначенным скорее для того, чтобы разгонять сырость, чем для тепла. Арамис разворошил угли кочергой и бросил бумагу в огонь.       — Теперь сядьте и пишите новое, — королева махнула рукой в сторону стола, будто иначе он не догадался бы, куда сесть.       Спорить с ней сейчас — по крайней мере, пока — лучше не стоило, и Арамис молча повиновался, взяв бумагу и перо.       — Подпись та же, — монотонно произнесла Анна. — Герцог де Уседа. Адресат — граф Рошфор.       Только что она кричала и кусалась, и в один момент превратилась в величественную королеву… Арамис не знал, чего в нем больше — восхищения или страха за нее.       — «Мой дорогой граф, — начала диктовать Анна, — Его Католическое Величество Филипп III все чаще поддается меланхолии и более не способен принимать жесткие решения. Мы с вами знаем: пока инфанта остается королевой Франции, руки Мадрида связаны родственными узами, мешающими начать священный поход против еретиков. Ваш план заслуживает всяческой похвалы. Перевод инфанты в монастырь Валь-де-Грас под ваш личный надзор — прекрасная мысль. Как только стены монастыря сомкнутся за ней, она перестанет принадлежать Франции и станет вашей. Владейте ею так, как пожелаете.»       Рука Арамиса чудом не дрогнула. Она же имела в виду…       — Анна…       — Заткнитесь и пишите! — рявкнула она. — «Как только дух инфанты будет сокрушен, вы добьетесь от нее подписи под полным и окончательным отречением от прав на короны Кастилии, Леона и Арагона. Она должна признать себя недостойной крови Габсбургов».       Арамис почувствовал, как холодеют руки.       В Испании, в отличие от Франции, женщины имели право наследовать престол. Анна была старшей дочерью Филиппа III, и если бы ее братья умерли — она заняла бы трон отца. Выходя замуж за Луи XIII, она подписала официальный отказ от прав на испанский престол — Мадрид не хотел, чтобы французский король когда-нибудь предъявил права на Испанию через свою жену. Однако, отказ Анны вступал в силу только после полной выплаты приданого размером в пятьсот тысяч золотых экю, а у Испании не было таких денег и приданое не было выплачено полностью, что означало — отказ был недействительным и она все еще оставалась наследницей, следующей в очереди после своего брата. Заставить ее отречься от этого было неслыханным святотатством. Филипп III воспримет это как личное оскорбление чести дома Габсбургов, Рошфора проклянут во всех церквях Кастилии, его гербы разобьет палач… Личность короля и его детей священна. Заставить инфанту отречься от крови — все равно что плюнуть в лицо Богу, преступление против веры и закона, за которое полагалась не просто казнь, а damnatio memoriae.       — «Как только ее дух будет сломлен и она подпишет отречение, — голос Анны стал жестким, — монастырские стены должны стать ее могилой».       Перо в руке Арамиса хрустнуло и переломилось пополам.       — Анна! Замолчите! Прекратите это немедленно!       — Пишите!       Вскочив на ноги, Арамис схватил ее за плечи.       — Вы диктуете это так, будто это уже случилось! Я не буду это писать! Я убью его сам, я вызову его на дуэль завтра на рассвете, но не заставляйте меня записывать ваш смертный приговор!       — Либо вы это пишете, — процедила Анна, — либо я зову стражу и отдаю Люсону вашу голову, и тогда вместо вас это напишет Мария. Или я сама. Да хоть Констанция или Жюли. Выбирайте.       Этот бесцветный голос резал ему вены. Она словно вправду больше не держалась за жизнь. Если такой преданный человек, каким она считала Рошфора, оказался предателем, то цена всем остальным — Арамису, Марии, Луи — ровно один су. Она диктовала свою смерть, потому что для нее смерть уже наступила. Ей не было страшно отдать его голову, потому что она видела в нем лишь еще одну тень в этом театре абсурда… и если сейчас он уйдет, оставив ее в этом состоянии, то к утру ее найдут мертвой.       Отпустив Анну, Арамис снова вернулся в кресло и взял новое перо.       — «Позаботьтесь, чтобы все выглядело естественным, — монотонно продолжила она, глядя в пламя камина невидящим взором. — Всем известна меланхолия Габсбургов. Никто не удивится, если инфанта угаснет от тоски, когда поймет, что потеряла все.»       Каждая буква давалась ему с трудом, но Арамис писал, внутренне содрогаясь. Он знал ее страстную натуру — она не умеет страдать наполовину. Если она решит, что потеряла все, то просто позволит жизни вытечь из себя, как воде из разбитой вазы.       — Я записал, — почти умоляюще сказал он, закончив. — Анна, я записал… Но заклинаю вас, не смотрите так на огонь. Вы ничего не потеряли. У вас есть Луи… Франция… у вас есть я…       Будто не слыша, Анна шагнула к нему, забрала письмо и перечитала написанное.       — Хорошо. Это вы и вручите инквизитору. Вы не должны искать встречи с ним официально. Он обязательно захочет помолиться в тишине и придет в Нотр-Дам на утреннюю мессу. Вы будете там, — так же бесцветно заговорила она. — Не вручайте ему письмо сразу. Сначала побеседуйте с ним на латыни о теологии, о святых отцах или о печальном состоянии веры во Франции, чтобы он увидел перед собой блестящего, образованного и фанатично преданного Церкви аббата. Но вы не должны быть спокойным. Будьте рассеянным и напуганным — так, чтобы он заметил и спросил, что вас гложет. Если не спросит — найдите повод сорваться. Упадите на колени, скажите, что нашли это в личных бумагах графа Рошфора, что прочли лишь первые строки и ужаснулись, что совесть не позволяет вам предать это огласке в Париже и поэтому вы вверяете эту тайну верховному судье веры. После того как он возьмет письмо, замолчите. Вы меня поняли?       — Понял, — сказал Арамис, не узнавая собственный голос.       — Тогда уходите, — Анна вручила ему письмо и отвернулась к камину.       Она стояла так ровно и неподвижно, что это казалось неестественным, и казалась воплощением одиночества.       Как Арамис мог ее оставить? Она же даже не плакала. Даже не ругалась… он знал ее гнев, он обожал этот гнев, но в том, как она требовала убить Рошфора, не было той ярости. Не было ничего живого… и она очень быстро погасла. Не успокоилась, даже не собрала в кулак всю свою выдержку — погасла. Даже смерти графа уже будто не хотела, просто убирала его с дороги, потому что так надо… уже без капли жажды мести, только из сухой логики Габсбургов: Рошфор предал, предательство — это нарушение мирового порядка, и тот, кто нарушил порядок, должен быть устранен. Она исполняла долг перед своей кровью, перед своим именем, но сама в этом больше не участвовала.       — Анна…       — Все в порядке, — она не пошевелилась. — Я в порядке. Я его убила. Уходите.       Звучало это, как прощание.       Не выдержав, Арамис шагнул вперед, схватил ее за плечи и с силой развернул к себе.       — Не смейте лгать мне! Вы не в порядке! Вы стоите здесь с лицом покойницы и говорите, что все хорошо?       Еще вчера на такое Анна ответила бы взрывом, прокляла бы его на испанском, ударила — а сейчас как-то бесконечно устало прикрыла глаза.       — Просто уходите.       — Нет! — Арамис встряхнул ее. — Не уйду! Это не вы его убили, это он вас убивает прямо сейчас! Этот ваш Рошфор, будь он проклят!       От звучания имени графа Анна вздрогнула, но все равно молчала, и внутри Арамиса что-то будто треснуло.       — Хотите, я пойду и убью его прямо сейчас? Не на дуэли, к черту правила! Просто перережу ему горло… или… или хотите, я приведу его сюда? Связанным! Брошу его к вашим ногам, дам вам кинжал, и вы сами его убьете! Или… черт с ним, с Рошфором! Хотите шоколада? Хотите Марию? Она приедет к вам сию же минуту! Хотите, я подожгу Лувр? Хотите, мы уедем в Англию? Хотите чашек из Поднебесной? Я достану их, я снаряжу экспедицию, я принесу их вам на бархате! Я сделаю все, я стану кем угодно, только не молчите…       Он уже не понимал, что несет абсурд. Анна смотрела на него с растерянным недоумением.       — Ну же! — почти выкрикнул Арамис ей в лицо. — Прокляните меня! Ударьте! Что угодно, Анна! Только не смотрите на меня как на привидение! Рошфор — предатель, а я… я здесь, я совершаю государственную измену каждую секунду, так накажите меня за это!..       — Боже мой, — пробормотала Анна. — Вам правда… правда не все равно.       — Вы что, до сих пор думаете, что я люблю вас только потому, что придумал себе образ Прекрасной Дамы? — он не сдержал нервный смех, снова встряхивая ее. — Да! Сначала так и было! В первые дни я видел лишь икону, сошедшую с полотна! Но потом… потом я узнал вас лучше! Да, вы именно та Прекрасная Дама, ради которой стоит умирать, но я люблю вас не поэтому! Я люблю вас потому, что вы дьявольски умная и прекрасная! Потому что вы любите Ронсара и этот проклятый шоколад! Потому, что вы гениальный политик, потому, что вы в бешенстве ругаетесь на испанском, потому, что вы очаровательно жестокая и самая сильная из всех, кого я знаю! Потому, что вы швыряетесь чашками и целуете так, что темнеет в глазах!       Анна смотрела на него так ошеломленно, будто он вдруг заговорил на незнакомом ей языке.       Арамис прижался лбом к ее лбу.       — Вы боитесь, что если перестанете быть ледяной королевой, то рассыплетесь в прах? Рассыпайтесь! Я соберу этот прах по крупицам! Плачьте! Кричите! Разбейте мне голову, если вам от этого станет легче! Сделайте хоть что-нибудь!       Уголки ее губ дрогнули.       — Перестаньте предлагать мне свою голову.       Совсем как тогда, когда три года назад в библиотеке он осмелился прочитать ей Ронсара вместо Овидия, когда она обещала ему казнь, когда расплакалась, не выдержав его слов… когда потом поцеловала… Арамис нежно улыбнулся.       — Так вы помните?       — Я не каждый день плачу в библиотеках, — нервно усмехнулась Анна. — Я… вообще не плачу. И сейчас не буду. Он просто… просто фаворит. Как Люинь… как Кончини… как Лерма…       — Лерма?       — Валидо моего отца. Герцог Лерма. Он был вторым после Бога. Он решал, кто будет жить, а кто умрет, он целовал мне руки, когда я была инфантой, и я верила, что пока он рядом с королем — Испания непобедима… — Анна горько сомкнула губы. — А потом оказалось, что он лишь вор и интриган, который набивал карманы, пока империя медленно истекала кровью. Его вышвырнули, лишили всего, он едва спасся от плахи, надев кардинальскую шапку… он был лучшим другом отца еще когда тот был принцем. Понимаете? Так все и происходит. Я думала, со мной такого не будет, но…       Господи, подумал Арамис, для нее же это просто обыденность. Как смена времен года. Как дождь за окном. В ее мире предательство — просто обязательная глава в биографии любого, кто посмел стать близким.       — Значит, для вас это просто… порядок вещей? — глухо спросил он. — Вы выстраиваете эти имена в ряд, как надгробия на семейном кладбище. Лерма, Кончини, Люинь… Рошфор… будто преданность — это затянувшаяся ложь, которой всегда наступает конец. Вы понимаете, что это самое страшное из того, что вы могли мне сказать?       — Я же не о вас, — буркнула Анна.       — Да… но только что вы дали мне статус доктора Сорбонны, аббатство Сен-Бенуа и право сидеть в совете… и вы уже видите мое предательство.       Анна отвела глаза.       — А вы видите то, что я делаю с предателями. Как вы думаете, что ждет Рошфора? Плаха? О нет. Плаха — это милость для тех, кто сохранил достоинство. Это для дворян. Рошфор же покусился на кровь Габсбургов. Его ждет путь в кандалах до самой границы, подземелья и дыба. А потом будет аутодафе — публичное покаяние в желтом рубище под взглядами всей Кастилии… и его будут ломать на колесе, пока в нем не останется ни одной целой кости. Вот на что я способна, когда меня предают.       Арамиса пронзило внезапное ледяное озарение — она, кроме прочего, жила в ожидании предательства. О Лерме он не знал, но знал историю ее деда и Антонио Переса… И тогда она ждала этого от Рошфора так же, как ее отец ждал этого от Лермы, потому что в Эскориале ее научили, что бескорыстной любви не существует.       — Не думайте, что Сен-Бенуа — это милость, — Анна все еще на него не смотрела. — Это было, чтобы поставить на место Люсона, и потому, что, как я говорила, мне нужно, чтобы рядом со мной был князь церкви, а не безвестный аббат — все-таки я католическая принцесса. Но главное… вы же спасли мне жизнь. Вы потеряли все ради этого.       Она что… она так ему заплатила?       Ну конечно… он убил Кончини — получил плащ мушкетера. Подрался с Рошфором — она сослала его в Байонну, превратив опалу в спасение. Даже то, что приказала графу обучать его дестрезе… неужели это было потому, что Арамис подхватил ее, когда она падала с лошади? И сейчас она искренне пыталась его отблагодарить единственным доступным ей способом: дав власть, безопасность и статус…       Она просто не понимала, что для него главной наградой было ее спасти.       — Анна… — прошептал он. — Неужели вы никогда, ни разу в жизни не видели людей, которые любят просто так?       Ее плечи вздрогнули. Арамис был почти уверен, что она промолчит или скажет что-то колкое, но вдруг Анна проговорила с нескрываемой нежностью:       — Мой отец любил мою мать. Он советовался с ней во всем, он доверял ей свои страхи, он… он просто хотел быть рядом с ней. Когда она умерла, рожая моего брата, мир для него перестал существовать. Он так и не оправился.       Наконец она начала открываться. Медленно, не делая резких движений, чтобы не спугнуть, Арамис подвел ее к креслу, усадил и опустился у ее ног, устроившись на ступенях алтарного возвышения.       — Расскажите мне о своей матери, — попросил он. — Какой она была?       — Сейчас? — Анна вскинула бровь.       — Именно сейчас. Но если вам слишком больно об этом говорить, или если вы считаете мою просьбу неуместной — я замолчу.       Пару секунд королева колебалась, а потом тихо заговорила:       — Она… она всегда пахла розами и сушеными апельсинами. В ее покоях всегда было солнце, даже если над Мадридом шел дождь… Они с отцом говорили на своем языке — смеси немецкого и испанского, который никто не понимал. Втайне от учителей этикета она позволяла мне есть сладости прямо в постели и играть в мяч в галереях, где висели портреты предков… Даже во время тяжелых родов она не позволила себе вскрикнуть так, чтобы это услышали за дверью… и когда она умерла, отец велел накрыть все зеркала черным крепом. Я долго думала, что мир и вправду стал черным.       — А ваш отец?       — Papá… — наконец Анна улыбнулась почти по-настоящему. — В Эскориале есть маленький внутренний дворик, скрытый от глаз… Там растут лимонные деревья и стоит старый фонтан. Мы выходили туда одни, садились на край фонтана и ждали. Птицы в Мадриде наглые… они садились ему прямо на плечи, на руки… он показывал мне, как замереть, чтобы птица не испугалась. Он очень добрый человек, но я не врала Люсону, когда говорила, что он в ярости. Брат пишет, что когда он узнал, что здесь в меня стреляли — он был вне себя.       — Ваш брат? — Арамис склонил голову набок. — Вы с ним дружны?       — О-о, — протянула Анна. — Я старше него… и для него я, кажется, была кем-то вроде божества и лучшего друга одновременно. Он ходил за мной по пятам, как верный паж. Когда я уезжала из Испании, он заявил, что когда станет королем, отменит границы и заберет меня обратно. Сейчас он уже почти мужчина… и в такой же ярости, как отец. Даже Карлос злится, хотя он такой тихий. Он может часами сидеть в углу с книгой, редко повышает голос и никогда не спорит с отцом. Но Филипп писал, что когда пришли известия из Парижа, Карлос побледнел так, что придворные лекари схватились за ланцеты, и сказал, что проклянет каждого, кто приложил к этому руку.       — Похоже, в Мадриде вы оставили армию защитников, которые только и ждут повода, чтобы обнажить мечи ради вас, — улыбнулся Арамис. — А Мария Анна? Ваша сестра… она ведь младше?       — Она еще совсем дитя, — улыбка Анны стала печальной. — Она почти не помнит нашу мать. Филипп пишет, что она растет очень похожей на меня. Тот же взгляд, те же волосы… но он говорит, что ей не хватает моего огня.       — О да… — он лукаво прищурился. — Тот самый огонь, которого в Мадриде боялись даже кардиналы. Бьюсь об заклад, именно вы были главной в играх. Расскажите, какую самую дерзкую проделку вы провернули?       Анна хихикнула.       — Мне было тринадцать. Филипп вообразил, что он — странствующий рыцарь, а я — принцесса, заточенная в башне, которую охраняет дракон. Роль дракона мы отвели бедному Карлосу, потому что он всегда молчал и мог долго сидеть неподвижно… Сначала мы просто играли, а потом решили сбежать из дворца через кухонные выходы, чтобы найти святой Грааль. Мы пробирались по самому темному коридору, и тут… — вдруг королева осеклась и улыбка медленно сползла с ее лица. — И тут нас нашли… нашел… ¡Maldita sea, да он везде!       — Анна… — Арамис уже открыл рот, чтобы сказать что-то о том, что прошлое не должно иметь власти над настоящим, но королева его перебила.       — Он думает, что знает меня? Он забыл, чья кровь течет в моих жилах! Когда мой отец узнает… он уничтожит его, само его имя будет стерто из истории! А Филипп! Он объявит охоту! Он превратит жизнь каждого, кто был связан с графом, в бесконечный кошмар! А Карлос… о, Карлос проклянет его так, что в Аду ему достанется худший из котлов!       Ее глаза снова блестели, и Арамис ощутил такое облегчение, что захотелось рассмеяться в голос, подхватить ее на руки и закружить.       В одно движение он оказался на коленях перед ее креслом и взял ее руки в свои.       — Вот именно, моя королева.       — Спасибо, — тихо сказала Анна. — Я… не должна была так срываться. Вы этого не заслужили.       Внутри него поднялась новая горькая волна — она снова запиралась в броню, только уже иначе, и все равно невыносимо. Она правда была благодарна, ей правда было неловко… вот только перед Рошфором она не извинялась никогда, даже если вела себя с ним капризно и несправедливо. Сейчас она не была несправедлива, сейчас ее душа почти погибла, чудом устояв на краю пропасти, и она считала, что за это нужно просить прощения.       — Анна, — Арамис крепче сжал ее руки. — Вы говорите со мной так… вежливо. Так правильно. Как с чужим. Я понимаю, почему… и я уже говорил вам, но позвольте сказать это снова. Разве вы не поняли, что я не ищу выгоды? Разве я спросил вас, что получу взамен за убийство Кончини? Разве я потребовал гарантий, золота или пути к отступлению? Вы сами тогда удивились, что мне ничего не нужно. Я не взвешивал риски, когда оставлял гарнизон и гнал коней до Парижа семьдесят часов без остановки, зная, что любой патруль имеет право расстрелять меня на месте. Я не думал о чинах, закрывая вас собой от пули, когда лез в окно Лувра и прятал тело вашей камеристки. Я сам решил стать вашей тенью. Помните? Вы предлагали мне чистые бумаги, другое имя в Мадриде или Лондоне, клялись, что поможете скрыться и обрести свободу… Но мне не нужна была свобода. Я добровольно похоронил мушкетера д’Эрбле на пыльных дорогах Франции и надел эту рясу, чтобы иметь право входить в ваши двери без доклада. Я остался в Париже на правах живого мертвеца, теряя имя, шпагу и честь офицера…       — Перестаньте! — вскинулась Анна. — Я не просила вас об этом!       — Разумеется, не просили! Напротив, вы гнали меня прочь! Вы делали все, чтобы я ушел! — Арамис потянул ее руки на себя. — Но я здесь — так разве это не значит, что мне можно верить? Я знаю, что Рошфор вами одержим… Боже мой, да я и сам одержим вами не меньше! Я обожаю вас, я боготворю землю, по которой вы ступаете… Но он хотел сломать вас, лишить всего, довести до отчаяния в монастырских стенах, чтобы вы принадлежали ему одному… вы злились на него за то, что он излишне вас контролировал, а я… я ваш духовник, я мог бы запрещать вам каждый шаг под предлогом заботы о душе, внушать вам страх, контролировать каждое ваше слово и каждую встречу, пользуясь своим саном, но разве я это делал? Наоборот! Вы ревновали меня, потому что я стоял и терпел вашу навязчивую дуру-камеристку! Разве Рошфор когда-то разговаривал с вашими слугами… просто, не угрожая? Он разговаривал хоть с кем-то, кроме вас?       Анна шире распахнула глаза.       — А когда вы потерялись на охоте неделю назад… Рошфор едва не сошел с ума. Он рыл грязь руками, он рычал на капитана гвардии, он готов был сжечь весь лес дотла, и когда мы увидели вас через щель в ставнях… спящую в объятиях короля… Граф смотрел на вас так, будто Луи совершил святотатство, и впивался ногтями в камень, захлебываясь желчью!       — Вы видели? — вздрогнула Анна.       — Думаете, я не ревную? Думаете, мне не хотелось ворваться туда? — Арамис болезненно скривил губы. — Но я хочу, чтобы у вас был дофин, чтобы у трона Франции был законный наследник с кровью Габсбургов, потому что это нужно вам. Видите… Рошфор хочет, чтобы вы принадлежали ему, а я сам хочу принадлежать вам.       Анна вздрогнула так, будто он ее ударил.       — Боже, вы… вы просто…       — Я просто вас люблю, — сказал Арамис.       Она смотрела на него так, что он не знал — ударит, поцелует, проклянет или расплачется, но все это было одинаково хорошо, лучше, чем та мертвая пустота.       — ¡Maldito seas!       В следующий миг его накрыл солнечный шторм Кастилии. Арамис, стоявший на коленях в неустойчивой позе, не успел выставить руку для опоры, и потерял равновесие, падая на пол.       — ¡Maldito seas! ¡Maldito seas mil veces! — Анна тряхнула его за воротник. — Как ты смеешь снова… как ты смеешь постоянно… почему ты такой?       — Боже… — восхищенно прошептал он. — Как же ты прекрасна.       Анна застыла.       В тишине было слышно, как трещат угли в камине.       — Хорошо! Хорошо! Раз ты так этого хочешь… ты будешь моим, ясно?! — она снова тряхнула его за воротник. — Всегда, везде, окончательно! Ты же слышал — ты теперь официально мой духовник! Ты будешь сидеть рядом со мной на Совете! Ты будешь все это терпеть! Ты будешь терпеть мои срывы, когда я буду швырять в тебя чашки! Ты будешь терпеть Луи рядом со мной! Ты благословишь моего сына, если небеса будут ко мне милостивы! А если ты однажды решишь, что с тебя хватит… если ты решишь уйти или предать меня хотя бы в мыслях — ты умрешь хуже Рошфора! Я лично прослежу за каждым ударом палача! Ты меня понял?!       Глядя на ее полыхающие глаза и раскрасневшиеся щеки, Арамис чувствовал себя самым счастливым человеком в мире — потому что в устах Анны каждое слово значило, что она его любит.