Глава 3. Узка дверь в могилу, а вон — и той нет

«Как паршивую псину, зарыл отроковицу в землю — и теперь простодушно дерешь волосенки на темени, вопрошая, откуда же в деревне возымелось проклятье!»

 

      Впечатленный пережитым салажонок столь беззаветно погрузился в душевную смуту, что совершенно не заметил приближения к избенке заказчика. Вид умильной мужической хаты с резными оберегами в альковах тронул растревоженное сердце подлетка в той же мере, сколь и ранее — родимый отеческий кров: по крайней мере, здесь их обоих с убийцей чудовищ встретили с лишенной притворства уветливостью... Местный хозяин кожевник Панкратий оказался мужиком богобоязненным и кротким, что за нужду не погнушался обратиться и к мутанту, отнесясь к тому без ложных деревенских предрассудков. Уже за одну только оную встречу, исполненную редкого радушия, наивный Мирко возблагодарил скорняка неподдельной симпатией! Быть может, оное гостеприимство было вызвано обыденной простецкой боязнью — страхом беззащитного ремесленника перед прибывшим в деревню стращавым уродом — но успевшего привыкнуть к людской неприязни себемирова отпрыска вполне пронимало и такое почтение...       Вот и сейчас при одном только приближении к увитой переступнем скорняковой избенке сирый Мирко рассмотрел суету и метания: сквозь распахнутую дверь в затемненные сени можно было видеть заполошного кожевника, какой на пару с воротившимся учеником расставлял на столе плошки с сытными яствами. Малолетний щуренок неуклюже сновал под локтями хозяина, выкладывая рядом с деревянными горшками стучащие ложки, сам же суматошный бастрыга Панкратий то и дело метался к растопленной печке. Помимо горшочка с дымящимся блюдом, на застеленной скатеркой погнутой столешнице красовалась чекушка овсяной сивухи, к коей подавались малосольные огурчики! Уповающий на вспоможение убийцы чудовищ кожевник определенно старался того ублажить! От промелькнувшего вида горячего кушанья проголодавшийся Мирошек даже спешно ускорился, обогнав на пути помрачневшего Освальда. В животе нетерпеливо заурчало. Отворив калитку да торопко пробежав под сенью яблонь, позабывший о проклятье ребятенок постарался поскорее прошмыгнуть внутрь витальницы... но нагнавший его мастер неожиданно схватился за дитячий воротник — беспощадно оттянув негораздка взадтпятки да буквально низвергнув с порожка хибары!.. Потерявший равновесие дитенок едва не оказался опрокинутым с ножек, за неволю пошатнувшись от действий наставника — и на этом обступивший его черствый стервец сам заступил внутрь хаты заказчика. Насупившийся Мирко поволочился вослед: обладающий на редкость неприятным характером Освальд никогда не уставал напоминать ему о свойском присном главенстве...       Кожевникова хата встретила мальчишку приятной прохладой и манящими запахами: пахло бульоном да разварившимся мясом — над горшками развевался ароматнейший пар. Занавесившие окна плетенные шторы закрывали светелку от жары суховея. Теперь, после лихого столкновения с враждебностью, вид радетельно сотканных салфеток на окнах подарил себемирову отпрыску долгожданное ощущение забытого дома, столь похожего на тот, в каком он сам проживал у любимых батько́в... Озлобленный чередой невезения Освальд воротился к заказчику чернее привычного, молчаливо ввалившись в хозяйскую горницу: крутившийся подле стола рассеянный Панкратий даже не сразу приметил его возвращение — обладающий нечеловеческой поступью мастер даже в мгновения яризны передвигался неслышимо... Только лишь услышав топот обутых мальчишечьих ножек, замотавшийся скорняк наконец обернулся, тотчас же бросившись обхаживать явившегося выродка:       — Ох, вы воротились, уважаемый сударь!.. Уж не обессудьте, что я, старый дурень, до сей поры не удосужился вас накормить!.. Прошу, вам надобно передохнуть с дороги. Оскоромиться харчами, выпить хладненькой водочки — яства горячие, токмо из окрестной корчмы! Пельмени со сметаной, свежевыпеченный хлеб!.. А ещежды самогон овсяный, а к нему, как заповедано богами, шамовка!.. Садитесь отобедать, мастер. Опосля мне расскажете, сговорились ли с Янушем, — и раболепски поклонившись измаравшемуся в пыли проходимцу, как если бы тот был всамделишным барином, услужливо махнул рукой на поданые яства. Крутившийся рядом боязливый малыш, служивший кожевнику старательным выучнем, при появлении вооруженного змееглазого выродка трусовато попятился к растопленной печке.       Ворочающий челюстью ведьмак бессловесно опустился на прилавок, омраченно подтянув к себе предложенную плошку; явившийся следом себемиров сыночек, изнуренный захватившими сердечко тревогами, обессиленно уселся обаполы него. Взор бездольного мальчишки моментально обратился к манящему кушанью, поистине забегав от чудеснейшей картины! На столе в самом деле находился горшочек с большими пельменями, внутри которых, судя по приманчивому запаху, томились кусочки сытнейшей свинины: золотистое поджаренное тесто было щедро присыпано рубленной зеленью; рядом, в небольшой колыванке из глины красовалась желтоватая густая сметана — сытная заправка для промасленного теста! Душистыми ломтями был нарезан и хлеб, подле которого — предназначенные прежде всего под сивуху — были выложены мелкие хрустящие огурчики!.. Вконец-таки дорвавшись до желанного яства, измотавшийся мальчишка почерпнул тесто ложкой — и тотчас же запустил сочащийся бульоном толстый пельмень прямиком в раскрытый рот. От упоительного вкуса облаченного в тесто тушеного мяса проголодавшийся мальчонка аж прикрыл шальные очи — слыша как поблизости чамкает варгами и мрачный наставник... Прикупленное в местной харчевне ароматное блюдо оказалось упоительно вкусным и сочным — рассолодевший салажонок наконец-то расслабился, воротившись в действительность лишь по прошествии времени... Кое-как дожевав солоноватое мясо, упоенный подлеток потянул свою ручонку и за влажным соленьем: взял один из махоньких твердых огурчиков, расположившихся средь желтых соцветий укропа, да так и запустил его в свойский роток!.. Аж сомлел он на том на чудно́м удовольствии, смакуя кислинку скорнякова рассола — только лишь теперь, сосредоточившись на поглощении желанного яства, изморенный Мирко позабыл о тревогах. Ненадолго обернувшись к сидящему слева наставнику, заулыбавшийся мальчишка с полным ртом затянул: «Вку-усно!» Хладнодушный ведьмак сохранил безразличие — лишь потянул сухощавые персты к горшочку, подцепил один сочащийся бульоном пельмень и, поелозив им в наполненной сметаной колыванке, отстраненно запустил в свои кривые уста... Как уже успел заметить Мирко, он не особенно любил использовать приборы, по большей части жалуя лишь нож да погнутый черпак... Суетливый Панкратий, между делом, откупорил горлянку с сивухой и дрожащей рукой неуклюже плеснул самогону в подставленную мастеру латунную чарку. Иную, заготовленную для себя самого, он обходительно наполнил следом.       — Пожалуйста, сударь. Чарочка за ваше крепкое здоровьице! — опять угодливо склоняя голову, промолвил лебезящий перед выгостем кожевник — однако выставивший стену нелюдимый ведьмак весьма закономерно проигнорировал его предложение... Зачерпнувший еще один пельмень Мирошек с кручиной окинул их обоих с заказчиком взглядом: нуждающийся в исцелении единственной дочки мужик совершенно точно не подозревал, насколько трудным в общении подчас пребывал приглашенный в хибару своенравный бродяга. Смутившийся ремесленник недолго помолчал, протягивая Освальду наполненную чарку — но засим, удостоверившись, что тот не желает ничего принимать, с тяжелым сердцем накрыл задрожавшей ладонью затылок. — ...Я сказал нечто дурное? — пролепетал он обомлевшими от страха устами да так и припустился отчаянно охать: — Ох, не извольте прогневаться, мастер!.. Пустоголовый я мужик, не разумею ведьмачьих обычаев... Я лишь почтение вам выказать желаю... — после чего скрививший челюсть Освальд брюзгливо отрезал:       — Умерь словоблудие, шельма. Очертенела твоя трепотня неуемная! — и полоснув нанимателя уничижающим взглядом, снова воротился к ароматным пельменям, невозмутимо облизав испачканные в жирной сметане бледнокровные пальцы... Нервные движения его смыкаемой челюсти отчетливо явили растущую злобу.       Закусывающий уже вторым малосольным огурчиком Мирко с печалью вздохнул: до неожиданного столкновения со старым наставником Освальд пребывал в совсем ином расположении духа — ныне же, задавленный возникшими невзгодами, он снова превратился в раздражительного злыдаря. Попадаться ему под руку в таком неудовольствии было чревато суровой острасткой... Ошарашенный внезапным отказом заказчик неуверенно попятился к печке вслед за стушевавшимся выучнем, но засим — по-видимому, догадавшись, что причиной черной замкнутости мастера явилась череда шельмовских неудач — обеспокоенно молвил:       — Что?.. Значица, Януш, вас так разъярил?.. — и стало быть, рассмотрев в злобном блеске ведьмачьих зерцал подтверждение своим предположениям, всплеснул руками и исступленно продолжил: — Не сговорились с супостатом окаянным? — поглощенный мрачными раздумьями ведьмак дотянулся до очередного ароматного пельменя и, сжав его испачканными в маслице пальцами, сквозь надсаженный зубовный скрежет ответил:       — ...Нет, — после чего охваченный негодованием Панкратий окончательно отдался во власть причитаний:       — Матерь моя Мелителэ, вот ведь пропащий выжлец!.. И носит же земля сучьего сына!.. Мало ему было поглумиться над моими дочерьми минувшим временем — так он и после гибели Маженны сострадания людского к бедным девицам не кажет!.. Даже нонеча, как милушка Ивонна под гнетом проклятья не по заслугам страдает — все одно, стервец бесстыжий, во вспоможении страдалице отказывает!.. — равнодушный к людскому страданию Освальд лишь обмакнул толстый пельмень в сметану, и зачерпнув побольше загустевшей от жирности сытной заправки, безразлично направил пельмень в перекошенный рот. Наблюдающий за ним мальчонка точно так же потянулся за дымящейся я́домью, неуклюже выковыривая яство из горшочка: слушать причитания несчастного лишившегося дочери кожевника ему было непросто, однако он не сомневался, что ведьмак что-то придумает. — Что же теперича станется, мастер?.. — взволнованно продолжил воротившийся к застолью Панкратий. — Ежели уж пес этот проклятый не возжелал вам помочь в исцелении девки! Кого вопрошать будем дальше? — и сразу же бессильно опустился на лавку, пустившись удрученно сокрушаться невзгодам: — Правда, люди в Красной Вилице уж больно гнилые: чует мое сердце, что и нонеча никто не смилосердствует над девицей... Память у мужичества короткая, а совести в грудине — так и вовсе не сыщешь ажно и на донышке... Как окаянница Маженна удавилась, все досельные обочники от семейства моего верняком отвернулись: разом королобыми умами позабыли, сколько я соседского добра им за жизнь совершил! Сколько скорняцких изделий себе без прибытка подчас отпускал; кому дитяточке на пострижины волосинки состригал... — бесчувственный к его треволнениям Освальд с показательным презрением сжал корявыми варгами кушанье.       — Заканчивай стенать, — без тени напускного сочувствия бросил дожевавший сочащийся маслом пельмень ведьмак. — Еще не все потеряно. Расспрашивать можно не только живых, — и полоснув заказчика уничижающим взглядом, подцепил краюшечку черного хлеба, подчеркнуто показывая, что скорнякова беда ему была безразлична.       Жующий мальчишка осторожно покосился на зажавшегося в темном углу малолетнего выучня: испуганный малыш оробело наблюдал за ними с нелюдимым мутантом, страшась даже выглянуть из заветной укромы. Не меньше обомлел и сам кожевник Панкратий: округлив ошалелые очи, он трусовато засмотрелся на приглашенного лохмотника и засим дрожащим голосом озвучил вопрос:       — А... А как это?.. У кого же вопрошать, коль не у ныне живущих?.. — разговор и в самом деле зачинался довольно пугающий — и даже отблески слепящего полуденного света, озарявшие свойским сиянием горницу, начинали затмеваться тенью мрачных намерений...       Сосредоточенный на собственных думах ведьмак отозвался молчанием, хладнодушно откусывая ломоть трактирного хлеба и будто бы и вовсе не замечая причитания потерявшего надежду бедолаги-заказчика... однако далее, потянувшись за лежащим в соседней колыванке соленьем и, очевидно, пресытившись гнетущим молчанием, все ж таки проделал над собою усилие:       — Пойдем сейчас на кладбище. Там и будет видно, — и снова всмотревшись кожевнику в очи, с громким хрустом надкусил малосольный огурчик.       Охваченный жутью мужик еще больше сомлел, насилу выдерживая тяжесть испытующего ведьмачьего взора: ныне Освальд был единственным, кто мог уберечь его младшую дочь от погибели, и должно быть, только это придавало трусоватому кмету необходимые силы для беседы с приблудой... Нет. Не единственным. Освальд был уже отнюдь не единственным, кто мог исцелить скорнякову отрочицу — как самостоятельно поправил себя себемиров сыночек: теперь в деревеньке остановился еще и второй наторелый истребитель чудовищ, который точно так же мог заняться совлечением оковов проклятья... Разумеется, явившийся наставником Освальда Аксель обещал ни во что не встревать и не вмешиваться — и даже пожелал былому подмастерью удачи в нелегкой ведьмачьей работе — однако после мрачной характеристики, данной его нраву мальчишкиным мастером, напуганный Мирошек начал и сам инстинктивно бояться седовласого мечника... Как если бы в действительности, дав обещание, тот покривил своей черной душой.       Сам же нанявший убийцу чудовищ Панкратий после слов о предстоящем походе на кладбище неожиданно взвился еще того пуще: с тихим стоном схватившись за лохматую бороду, он обреченно покачал головой:       — А вы, сударь ведьмак... стало быть, желаете взглянуть на могилу Маженны? — безразличный ведьмак отвернулся к остывающему яству, не удостоив заказчика желаемой отповедью и лишь пустившись обсасывать сочащийся юшкой пельмень. Нахохлившийся Мирко, которому уже давно совершенно не нравилось, к чему бессердечно клонил грозный Освальд, равным образом вернулся к созерцанию оставшихся пельменей, страшась даже думать о походе на кладбище... На этом поддавшийся волнению кожевник смятенно склонился над старой столешницей, и горестно уставившись на чарку с отвергнутой гостем сивухой, сквозь дрожание голоса сипло проблеял: — ...Втагода нам в иначую сторону надобно. На деревенском погосте дурехе упокоиться не дали. — Услышавший подобное ведьмак искривился, все же исподлобья полоснув нанимателя взором, и собравшийся с силами бездольный мужик, ужно и не решившись взглянуть в вертикальные зеницы напротив, неуверенно молвил: — Поелику Маженна моя удавилась, совершив прегрешение против воли богов, староста наш деревенский — мужик богобоязненный, порывистый и строгий — не позволил схоронить ее в кладбищенской черте... Устрашился, знамо дело, что своим богопротивным самоубийственным действом несчастная лишит упокоения всех наших предков... Или, еще того плоше, в кладбищенскую бабу ненароком обратится, повадившись рыть и увечить могилы... Поэтому Маженну в прилеске оставили: я с шурином на пару ее прикопал — соседи же, треклятые изра́дники, даже на саван монетой не скинулись... Эдак она, моя дочка несчастная, и осталась лежать в безымянной могилке, оставшись погребенной без обряда якось согрешившая супротив жизни удавленница... — и на этом, послушавший такое откровение ведьмак, которому из прошлой беседы с заказчиком сие, конечно же, было отчасти известно, наконец не сдержался — так и зарычал он на том ересливо, вытянув к кожевнику сухменную шею:       — Ну да, ровно в тот единственный раз, когда потребно было проявить свои дрянные суеверия, вы, узколобые смерды, послушали старосту!.. И ты, вахлак, прежде всего! Как паршивую псину, зарыл отроковицу в землю — и теперь простодушно дерешь волосенки на темени, вопрошая, откуда же в деревне возымелось проклятье! — переживающий о предстоящем Панкратий даже разительно ахнул, устрашившись внезапного замечания мастера. Заволновался пуще прежнего и сирый Мирошек, отчетливо представив, насколько страшным окажется путешествие к могиле удавившейся девки: ажно морозец пробежал по его взмокшей от летней жарыни хребтинке, безжалостно напомнив, насколько суровой бывала земная юдоль... Ведьмак же, выплеснувший ярость на безрассудного родителя убившейся отрочицы, зачерпнул последний остававшийся в горячей колыванке ароматный пельмень, и поднеся его к устам, ожесточенно добавил: — Наломал ты дров, сквернавец. Ох, и наломал, — после чего непримиримо зашипел: — Не смог помирить свойских девок при жизни — так на крайность хоть в посмертии вступился бы за старшую: отстоял бы ее право быть схороненной в могиле, заместо того, чтоб спихнуть тело в яму!..       — Не стыдите меня, мастер, богами прошу! — очевидно, поддавшись истязующей горечи, покачал головой уничтоженный страданием ремесленник. — Самого́ с известия о гибели дочери навязчиво тянет забраться в петлю... — после чего неожиданно нашел в себе скудеющие силы и маленько возразить: — А только и вы, уважаемый сударь, о жизни в деревенской общине не ведаете! Бесправные мы души, никому не потребные — только сами себя из беды и спасаем: ежели соседи на кого ополчатся, тяжело тому жить бирюком неприкаянным! Никак не можно мужику чернокостному супротив общины идти в свойской жизни... И ежели люди в станице кого отвергают, подчас и ро́дною кровиночкой приходится за горькую нужду поступаться, оттого как нам дальше тут жить и лемеху тянуть... Меча же смертоносного, яко у вас, истребителей чудищ, мы, простые смерды, отродясь не имеем: беззащитны мы супротив существующего в мире лихоимства... Оттого и держимся за собственных соседушек, какими бы сумесками они ни являлись. Никак не воспротивиться мне было повелению старосты: пришлось бы сворачивать лавку да коломыкой обездоленным бедственно делаться, при том что дочка моя младшая еще не пристроена... Сам я на выселках города благодаря профессии еще, поди, и спасусь, а отроковица молоденькая — что?.. По рукам пойдет, бездольная!.. Совсем пропадет!       Застращанно прислушавшийся к доводам Мирошек, взявший вслед за Освальдом последний остававшийся в плошке огурчик, поневоле согласился с горемычным мужиком: будучи рожденным в такой же деревне, он ощущал не понаслышке, насколько близко держались соседей простые крестьяне в его родном Лихолесье! Не выжить было кметам без соседской подмоги, ибо проживая в единой общине, только лишь оказывая помощь обочникам, возможно было худо пережить удар судьбы... Ведьмак же, разделавшись с последним остававшимся пельменем, предсказуемо поморщился и плюнул:       — Заканчивай впустую причитать. Теперь я начинаю понимать, шельма старая, отчего твоя старша́я чертовка так взъелась: очевидно, что ты мла́дшую сильнее бережешь! Должно быть, эдак было и в досельных сестринских разборках... Сейчас проведешь меня к девкиной яме: за сим взгляну самолично, как ты, бастрыга, упокоил удавившуюся стерву, — и развернувшись к заметно притихшему Мирко, какой тихонечко похрустывал пупырчатым солением, озвучил не терпящий возражений наказ: — А ты давай дожевывай шустрее, празднолюбец. Пойдешь дальше с нами.       Убоялся, стало быть, оставлять огольца одного, когда поблизости крутился его старый наставник!       На этом непростая беседа оказалась окончена: закончивший трапезничать ведьмак, какой, по-видимому, был готов идти к могиле удавившейся Маженны безо всяких промедлений, нетерпеливо расселся на пристенной скамье, ожидая окончания сборов заказчика; обеспокоенный мальчишка же, который, по счастью, чуток отдохнул, пустился бесцельно слоняться по горнице — опасаясь заглядывать разве что в соседнюю закрытую светелку, где беспробудно почивала захворавшая Ивонна... После страшного разговора меж ведьмаком и кожевником из ветреной головушки его никак не выбивались раздумья о предстоящем походе к лесному могильнику, где брошенная всеми, включая родного отца, в холодной землице лежала покойница. И до чего же жестокой, должно быть, являлась вражда между кровными сестрами, если старшая Маженна после смерти завещала Ивонне проклятье!.. У самого-то незадачливого себемирова отпрыска давеча было трое великовозрастных братьев, какие к величайшему горю семьи, один за другим околели от голода — однако с ними салажонок никогда не враждовал, пользуясь всеобщей семейной любовью... Братья и играли с малолетним Мирошком, и радетельно кормили его материной кашей, когда растущий ребятенок еще сам не приучился орудовать ложкой: объяснение тому, отчего повязанные кровью родимые души могут воспылать друг к другу гибельной злостью, было недоступно его детскому рассудку. Проваландавшись по всей скорняковой витальнице и исхитрившись даже мельком посидеть на постели, он тем не менее не смог побороть свойский трепет, с утомительной тревогой ожидая выдвижения… Несколько раз он с тоской обращал свои глазки к малолетнему кожевникову выучню, намекая на желание с ним познакомиться — но костенеющий от страха желторотый малыш, для какого разодетый в рванину Мирошек наверняка являлся столь же устрашающим, как Освальд, всякий раз устранялся и прятался, напоследок и вовсе улизнув из светелки… Сам же обратившийся за помощью Панкратий, какому предстояло повидаться с дочерней могилой, все никак не мог вдокон снарядиться в дорогу: суетливо шныряя по собственной хате, он будто бы оттягивал неизбежное действо, подсознательно страшась вида негожей усыпальницы. Наверняка воспоминания о мертвой Маженне причиняли его сердцу нестерпимые страдания — смелостью же боги его въявь не наделили, вынуждая трепетать перед нелегкими решениями. Лишь спустя четверть часа приготовления кончились: захватив с собой затупленный топор, обеспокоенный мужик засобирался на выход — покидающий избенку себемиров сыночек даже мельком разглядел, как он для храбрости выпил из чарки сивуху, какую прежде предлагал остервенившемуся Освальду... Эдак кожевник, ведьмак и мальчишка и направились к злосчастной девичьей могиле.       По счастью, дорога оказалась пустой: лишь единожды с влачащейся по колее биндюги в сторону троих немногословных ходоков полетели обрывки недовольной хулы — согласившись связаться с безродным мутантом, и без того пребывавший изгоем кожевник в полной мере распрощался с уважением обочников... «Вон, гляди. Наш Панкратий с колдуном этим всамделишно якшается. Еще и курвенка ведьмачьего взяли. Никак на Холм втроем идут!..» — донеслось до обостренного мальчишкиного слуха, как невдали с тяжелым гулом прокатилась телега... Про какой такой зловещий Холм упоминали сидящие на ко́злах крестьяне, удивленный Мирошек сызнова не понял, что только лишь сильнее разожгло в его нутре полымя жгучей тревоги... В пригожей Красной Вилице с ее увитыми лозой аккуратными хатами несомненно имелись свои мрачные тайны...       Долго идти по деревенскому проселку бредущему за старшими мальчонке не пришлось: поднявшись на пригорок к белолопастной мельнице, ведущий убийцу чудовищ кожевник ступил на незаметную петляющую стежку, устремившись прямиком к непроглядному лесу... Окружавший деревню тенистый пролесок встретил гостей долгожданной прохладой: подгоревшее личико сирого Мирко впервые погладил освежающий ветер. Довольно быстро пролесок сменился густым чернолесьем... По заросшему крупным плющем чернозему узорчатым плетением раскинулись тени — усолонь от могучих выспренных дубов... Шепчущие листья на дубовых паве́твях загадочно блеснули в лучах притемненного солнца, пробивавшегося сверху столпами сияния — между сучьями незримыми тонкими нитями потянулись переливчатые тяжи паутины... Поверхность под ногами становилась ухабистой: идущий впереди трусоватый Панкратий то и дело оступался на древесных кореньях, выступающих из толщи испещренной земли. Шедший за ним себемиров сыночек, чье внимание всецело было занято таинственными видами, лишь временами поневоле оборачивался вспять — дабы проверить, идет ли позади строгий Освальд: передвижение ступающего сзади ведьмака он, как обычно, не слышал даже при явном старании...       Удивительней всего смотрелись заросли диковинного плюща, чьи застилающие землю узорные листья отливали необычным ярко-красным оттенком. Оный плющ, заполонивший собой всю дубраву, извивался по стволам, как кровавые жилы, питавшие соками черную землю... Его ардеющие листья, горящие пятнами, как будто бы пульсировали алым свечением, наполняя полумрак берущим за душу заревом... Налетающий порывами прохлады ветерок колыхал его извилистые тонкие плети — и весь алеющий ковер кроваво-красных языков шелестел как единое дыхание леса... Местами оный плющ попадался и в самой благолепной деревне, разукрашивая хаты красноперыми пятнами — но здесь, в глубине вековечной дубравы, он встречался вторженцам буквально повсюду, пробуждая в наивном дитячьем рассудке горючий трепет перед древней необузданной силой... Любопытный салажонок, проскитавшийся за год по бесчисленным землям, ни в одном уголке не встречал столь диковинной вилицы, что заместо привычного зеленого цвета отливала бы подобной неестественной алынью! Было в этом нечто необычное. Нечто заставляющее разум страшиться, рисуя устрашающие мрачные картины... Выступающий проводником мужик Панкратий, какой несмело шагал впереди всей процессии, по-видимому, возжелал разрядить напряжение словом — заметив, что мальчишка с ведьмаком созерцают сей плющ, он неумело попытался завязать разговор:       — ...Вот от этой диавольской поросли наша деревня и носит прозвание Красная Вилица. Сколько себя помню, она здесь росла. Деды наши рассказывают страшную легенду, отколе уродился сей диковинный плющ: говорят, лет сто назад в деревню приблудилась полумертвая карга, какая с мольбой допросилась приюта... А как насельники деревни по добродушию сердечному ее приголубили — обратилась в кошмарную лютую стрыгу, какая принялась кромсать и душить мужичье!.. Прямо в хаты мужичьи средь ночи врывалась!.. Полдеревни втагода полегло от ее вероломства — а крови мужичьей пролилось на землицу так много, что растущий в окрестностях плющ свойским корнем впитал ее прямо в листву!.. Эдак и окрасилась вилица карминовой кровушкой — и поныне оный цвет в своих прожилках сохраняет!..       Ступающий следом Мирошек поневоле поежился, старательно обступая попадающиеся под ногами красноватые листья: после страшного рассказа мужика из Красной Вилицы падкий на лихие впечатления дитенок во всех чудовищных подробностях представил услышанное! В определенное мгновение он даже обернулся к шедшему сзади наставнику, ища в его взгляде немую поддержку: вот если бы в деревне в тот момент оказался убийца чудовищ, он наверняка порубил бы кровожадную стрыгу на мелкие клочья!.. Скользивший черной тенью ведьмак пребывал равнодушным: заказчиковы байки ему были безразличны, и он был больше озабочен изучением окрестностей... На этом призадумавшись и оценив кожевниковы россказни иначе — так, как это сделал бы служивший Мирошку примером Освальджик — он неожиданно нашел в ее канве несостыковку: ежели стрыга из деревенской легенды растерзала мужиков аккурат подле хат — то отчего ж тогда карминовая вилица заполонила своей порослью именно лес?.. Удостоверившись, что Освальд и не думает страшиться столь бессмысленных баек, воодушевившийся догадкой салажонок вопросил:       — Дядька Панкратий! — ступавший впереди мужик обернулся. — А почему, ежели стрыга напала в деревне, вилица окрасилась больше в лесу?       Изумленный вопросом скорняк — стало быть, не ожидавший от мальчишки такой проницательности — лишь ошарашенно замялся, не зная, что молвить... Видать, набравшийся у ведьмака сообразительности Мирко сумел его сразить своей негаданной пронырливостью! Ай да Мирошек!.. Ай молодец!.. Еще совсем недавно, проживая в деревне с родными батька́ми, воспитанный в обыденной холопской суеверности, он наверняка и сам бы беззаветно уверовал в байку Панкратия — однако приучившись у наставника думать башкой, внезапно без труда разглядел небылицу! На этом довольный собой ребятенок снова простодушно обернулся к замыкавшему шествие мастеру, понадеявшись дождаться похвалы за изобличение мужических враков... однако хмурый ведьмак, и без того весьма скупой на похвальное слово, заместо поощрения с неудовольствием плюнул:       — Умолкни! — и как заулыбавшийся подлеток за неволю осекся, пояснил свой запрет: — В чернолесье потребно ходить без единого шороха — и уж точно не трепать языком без весомой причины, — как и следовало то ожидать, внимание его сосредоточилось на наблюдении за местностью. Взгрустнувший Мирошек не без опасений обступил затянувшую тропку ползучую вилицу и, прикусив язычок, потащился за проводником в тишине, точно так же неспокойно созерцая дубраву...       Местность, между делом, начинала постепенно изменяться. То тут, то там в застилающем землю ковре красной вилицы начинали попадаться неизвестные проплешины, обнажавшие безжизненный сухой чернозем: на оных прогалинах не росло ничего, окромя неизвестных липучих стручков, торчавших из почвы, точно россыпь оставленных кем-то погребальных даров... Их поверхность — багровая, покрытая слизью да алыми жилками — напоминала зловонную мертвую плоть... Каждый раздутый от внутренних соков стручок источал в колоземицу запах гниения, от какого начинало нестерпимо воротить: оступившийся Панкратий ненароком раздавил своим лаптем один — и натянувшаяся оболочка с мерзким хлюпаньем лопнула, выпустив облако горчичного яда... Взволнованный Мирошек с тихим визгом отпрыгнул — но сзади его встретила оберегающая шуйца сурового мастера: подхвативший мальчонку за плечико Освальд без единого слова увел его в сторону, с заскорузлой, но почти что отеческой мягкостью отодвинув от поднявшегося ввысь мерзкого чада... Ничто живое не осмеливалось приближаться к сим проплешинам в плетях плюща — лежавшие рядом звериные кости вперемежку с истлевшими тяжами вилицы не позволяли усомниться в приближении тлена.       Тропинка, ведущая троих ходоков, становилась все уже, как если бы сама земля пыталась удержать их от встречи с грядущим... Поначалу растущие в округе дубы смотрелись лишь немного покореженными странной хворобой — однако постепенно, что не могло утаиться от дитячьего взора, их кора начинала покрываться неизвестными наростами, искривляясь и грубея от невиданной болезни... С каждым пройденным шагом под ногами начинала все чаще встречаться сероватая почва, на которой не росло ни единой травинки: повсеместно начинали попадаться чуть заметные холмики, укутанные порослью ардеющей лозы... Наполненные смрадом ядовитые стручки, разбросанные всюду, точно капушки гнилостной плоти, издавали чуть заметный стрекочущий треск — предупреждая о готовности в любой момент лопнуть... Тишина приобретала ужасающую вязкость, прерываясь лишь шелестом преминаемых листьев — воздух же наполнился удушливым запахом сырости, от какого захотелось бежать без оглядки. Волочащийся за бледным мужиком себемиров сыночек уже и сам перестал понимать, в какой момент дубрава так переродилась: теперь идущим сквозь чащобу бессловесным ходокам приходилось быть предельно аккуратными в ходьбе.       — ...Дрянное место.       Тишину оборвал хриплый голос обыкновенно молчаливого Освальда. Перетрусивший Мирко, уже давно выбиравший, куда ставить ножки, моментально обернул к нему патлатую головушку: блуждающий взглядом по местности мастер казался ощутимо напряженнее обычного — крепкая шуйца его лежала на оплетке мечевого футляра, готовясь молниеносно развернуть клинок во вспоможение деснице. Дубрава в самом деле превратилась в неприятное вместилище растительной гнили, где выживали исключительно одни лишь извращенные стручки да красный плющ... По мальчишечьей спинке опять пробежал холодящий морозец: ежели уж даже привычный к подобному убийца чудовищ подчеркнул переменившуюся атмосферу недоброго леса — стало быть, все действительно было прескверно! Панкратий же, несмело выбиравший извилистый путь, услышав голос ведьмака, как будто бы отчасти испытал облегчение — замедлившись и поравнявшись с сосредоточенным мастером, он, ничуть не подивившись, затянул разъяснение:       — Истинно так, уважаемый сударь. Это место мы в деревне величаем Мертвецким Холмом: испокон веков здесь без обряда находили пристанище лишние души... Самоубийцы, преступившие божий закон; душегубы и злочинцы, проливавшие кровь... Зажившиеся свыше меры старики, каких кормить уж больше сил не доставало: говорят, пастух Антей сюды лежачую матерь с печи перенес, посему как евонная баба умаялась свекрови ейный срам подтирать... Еще нагульные младенцы, кои свойским матерям становились не к спеху! — и вновь затараторил взволнованным голосом: — Оно же, знаете, как происходит с любострастными девками? Таскается такая беспутница с охочими парубками — все думается ей, что греховодство не дождется потребной расплаты — а засим, как от любви внезапно брюхо начинает расти, бежит к деревенской вещунье за снадобьем! Вещунья дает пузырек с золким ядом — и девка обрюхаченная в дебри идет: чтобы, стало быть, плод свой нагульный изгнать — да подальше от глаз любопытных людских!.. А ребятенка-то, впустую убиенного, куды засим девать? Вот и прикопает нечестивица тельце в лесу: хорошо, если хоть ямку не поленится вырыть для трупика — а то иные ведь и просто под корнями бросают, не дожидаясь, чтоб дитенок в полной мере умертвился!.. — и словно бы сам содрогнувшись от сказанного, трусовато отмахнулся от кошмарных речей: — Ну да не знаю, что там у бабьего рода творится! Так старухи гутарят, а сам я своими глазами не видел!       Тихонько обступавший кровавые листья Мирошек невольно поежился, неуверенно дотронувшись ручонкой до наставничьей кожанки: за короткое время, проведенное в странствиях с Освальдом, он успел повидать уже неимоверное количество чудовищных вещей, от которых на затылке топорщились волосья... Простодушный мальчишка всякий раз самозабвенно надеялся, что на этом дно людского низкодушия окажется достигнутым — но беспощадная судьба не уставала повторять, что настоящая злоба являлась бездонной... Представить, чтобы мать убивала дитя?.. А потом еще и подло бросала останки?.. От этих противных богам злодеяний из-под ножек объятого трепетом Мирко снова начинала ускользать твердость почвы: опасно оступившись на торчащих корнях, он едва не угодил на осклизлые початки зловонных стручков, растущих из толщи посеревшей землицы — но в последнее мгновение его сызнова ухватил за одежку ведьмак, оттащив от угрожающе трещащих стручков и в этот раз вернув на место уже значительно строже... Спасший нерадивого мальчишку уже дважды, он отнесся к откровению ремесленника с ледяным равнодушием, лишь бесстрастно процедив сквозь сведенные зубы:       — ...Удивительно, как от такого дрянного соседства в вашу деревню еще не повадились сползаться игоши, — и на этом подтянувший загрубевшую руку к обличью Панкратий с тихим стоном обернулся взадьпятки к нему:       — И... Игоши? — Внимательно следивший за враждебными окрестностями Освальд ненадолго отвлекся от неусыпного бдения и таким же образом всмотрелся в малодушные очи заказчика, по неизбывной привычке скривив набок челюсть... Некоторое время он просто молчал, задумчиво пощелкивая хворым языком да как будто бы раздумывая, стоит ли вдаваться в разъяснения — а засим отвернулся и презрительно плюнул.       — У вас, вахлаков межеумных, все греховники вечно пребывают извне, — огласил он после этого трусливому заказчику. — Даже в россказнях ваших облыжных плющ питается кровью от деяний придуманной стрыги — сами же вы, блудоумки паршивые, столетиями копите заложных покойников, разводя неупоконнные души под деревней! Стариков, младенчиков ненужных — плод своего же блядованья окаянного! Зарываете их в землю без обряда на съедение червям! Потом в проклятья верить не хотите — хотя с таким количеством обиженных покойников давно уже должны были все на корню передохнуть!.. — трусливо опустивший голову Панкратий попытался было нечто возразить, но беспощадный ведьмак, воротившийся к слежке за мрачной дубравой, лишь продолжил остервенело брюзжать да браниться: — Заруби же себе на носу, окаянец. Аура такого паскудного места — не говоря уже о скверно прикопанных трупах, что свойским смрадом влекут всевозможных чудовищ — способна стать причиной вашей гнусной погибели. Навлечь на вас болезни, кровожадных трупоедов, озлобленных невыплеснутым горем покаянников... Коль издохнет ваша чертова деревня от такого — ни единой окаянной слезы не заслужите! Одно злорадство справедливое получите, паскуды: ибо не годится обрекать людские души на столь тяжкие страдание, как бы не постылы они были вам при жизни. У любой живой души должно быть отпевание в посмертии — не имеет значения, по какому обряду! Лишь бы душенька, от бренных телес отделенная — раздавленная ужасом и болью избавления от прежней оболочки — почуяла заботу и радение живых!.. — и исподлобья осмотрев облепленные вилицей стволы, замолчал, снова сделался беззвучным и вельми настороженным.       Правая рука его зачем-то ухватила за локоть боязливого Мирко, моментально притянув к себе поближе...       Потупивший воззрение кожевник обреченно вздохнул, насилу обступая ползущие по тропке узловатые побеги плюща — седовласая глава его опять удрученно качнулась.       — ...В каждой деревне есть подобное место, — наконец пробормотал он сокрушенной от ведьмачьей укоризны голосиной. — Про эдакое говорить без нужды не положено. Соромно пред людьми и пред богами. А только жизнь мужичья коротка и тяжела — и коль уж боги остаются равнодушны к нашим чаяниями, ничего не остается мужику или бабенке, окромя как брать грешок на несчастную душу...       — Тихо! — резким шепотом перебил его ощерившийся Освальд и, неслышимой поступью двинувшись дальше, чуть различимо упредил: — Там, в глубине, что-то есть.       Влекомый ведьмачьей десницей Мирошек безропотно поплелся за наставником — неумело обступая красноперые листья. Разобрать, что именно заставило Освальджика вот так насторожиться, потерявшийся в испуге дитенок не смог... Затрепетавший скорняк подцепил свой топор, испуганно зажав его несмелыми долонями: проку от оружия в простецких руках было мало, но очевидно, для спокойствия трусливого кожевника сей заурядный инструмент был воистину важен...       Некоторое время трое затихших вторженцев брели через лес без единого звука — раздвигая колючие ветки чапыжника голыми пальцами... Но вот, замаячив впереди пустотою, среди искривленных деревьев обозначилось просторное холмистое урочище. «Это здесь, мастер ведьмак... Маженна закопана на этом холме!» — цепенея от ужасти, тихим шепотом поведал побледневший Панкратий, и вынырнувший из-под локтя наставника Мирко с замиранием сердца уставился вдаль.       Взору обомлевшего от трепета мальчишки показалась окруженная дубами прогалина: исполинские ветви корявых деревьев завивались в зловещее кружево хаоса... Превращая елань в светотень силуэтов, сквозь листвяную завесу пробивался тусклый отблеск бледнокровного солнца. Заполонивший дубраву ардеющий плющ — истовая кровь оскверненного леса — оплетал собой могучие корни дубровника: все холмистое урочище было плотно застелено красными листьями, шептавшими о гнусных человеческих грехах... Повсеместно попадались трухлявые пни, изъеденные мерзкими смердящими стручками — мхи да разноцветные цветущие лишайники плясали узором на скальных останцах... Вдобавок воздух над урочищем смердел столь ужасающей морготью гнилья — сладкой, одурящей до явной тошноты — что на зерцала наворачивались истовые слезы!.. Но страшней всего мутило рассудок другое.       На отдаленной возвышенности, склоняясь над странным отесанным камнем, с негромким утробным рычанием на четвереньках елозили двое: голых, перепачканных в грязище и покрытых неизвестными костистыми наростами... Бедренные кости неизвестных, соединенные со странным выступающим тазом, оканчивались крупными мозолями хрящей, обтянутыми грубым пергаментом кожи; вдоль хребта же, неестественно уродуя стан, корявым рядом проступали костяные шипы — продолжение горбатых спинных позвонков... Телами беспримерные уродцы напоминали обычных нагих мужиков — однако крепкие, изогнутые в брыдких сочленениях конечности, снабженные острейшими когтями-стилетами, несомненно, отличали их от рода людского. Раскрашенные странными пятнистыми отметинами, обе гнусных твари с плотоядным упоением возились над рыхлым ухабом — как будто бы во что-то вгрызаясь клыками... Почувствовавший, как душонка опускается в пятки, себемиров сыночек плотнее вцепился в наставничий локоть — он протаскался вместе с мастером уже достаточно долго, чтобы надежно опознать в колотырных тварях гулей... Первый гуль по размеру был крупнее человека — зато вдоль стана второго, что представал немного мельче, угрожающе тянулись багровые полосы. Оба чудища прекрасно уживались друг с другом, очевидно, терзая мертвецкую плоть: в воздух то и дело взмывали обломки изгнивших костей, перемешанных с разрытой когтями грязищей. «Креве милосердная!..» — промолвил ошалевший до беспамятства Панкратий, и цепенеющий Мирко с испугом покосился на заслонившего их вместе с кожевником Освальда. Сосредоточенный ведьмак внимательно осматривал зловещее урочище — наверняка оценивая сложность предстоящего боя... По счастью, увлеченные покойницкой плотью чудовища до сей поры не замечали затаившихся вторженцев, что оставляло им шанс на неожиданный удар... Молчаливо оценив обстановку, хладнокровный ведьмак поворотился к воспитаннику.       — Полезай на дерево и, что бы ни случилось, дожидайся меня там, — озвучил он наказ, с вразумляющей серьезностью всмотревшись в мальчишечьи глазки, и засим обратился уже и к заказчику, чье обличье от ужасти потеряло здравый цвет. — А ты, коли что-то пойдет не по плану... не мешкай и мигом беги к деревенским за помощью. Убив меня и раззадорившись от вкуса непривычно теплехонькой плоти, эти твари могут с легкостью пойти в деревню по запаху нашего пота, — и дождавшись, как страшащийся вдохнуть салажонок без усилий взберется на дубовую ветвь — благо, облепившие древо наросты значительно облегчили подлетку задачу — засобирался идти на урочище...       Готовясь к предстоящему сражению, он напоследок проверил сохранность двух хранящихся в нательной портупее стеклянок со снадобьями: наученный ведьмачьим премудростям Мирко уже прекрасно понимал, для коей цели ведьмак их держал при себе — научил ведь его мастер после случившегося в жутком Вороньем Овраге, чем спасать себя при всяком угрожающем ранении... Зелье тыквенного цвета под названием «Ласточка», какое присно хранилось на груди у лохмотника, предназначалось для борьбы с кровопотерей организма — белесое же, мутного землистого оттенка, с лихвою исцеляло от дрянной интоксикации. Сие мудреное слово, как будто бы сошедшее с уст чародея, малоопытный Мирошек все никак не мог запомнить — но усвоить, как оказывать наставнику помощь, все же постарался с небывалой прилежностью. Так или иначе, выживание владетеля уже давно его заботило не меньше своего... Вот и сейчас, с тревогой вцепившись в стволину, созерцающий ведьмачье хладнокровие Мирко вдруг ощутимо убоялся за бухмарного Освальда: бить этих гулей на всевозможных заболоченных тропках бирюковатому бродяге приходилось не раз — однако при отсутствии потребной концентрации любая схватка с чудовищем могла окончиться смертью. Даже к самым незатейливым и крохотным тварям надлежало относиться с наивысшей серьезностью — ажно и кожевник Панкратий то смекнул по наитию, покорно припрятавшись среди дубовых корней... Теперь их выживание зависело всецело от ведьмачьей сноровки. Оставалось лишь надеяться, что самому убийце чудищ вспоможение по окончании сражения будет без надобности.       Убедившись, что препятствий истреблению уродцев не осталось, сосредоточенный Освальд устремился вперед: рука его уверенно скользнула к эфесу — и в воздухе неслышимым серебряным росчерком блеснул извлеченный из ножен клинок... Бесшумно скользя вдоль покромки урочища, он тихой поступью направился к пирующим гулям — очевидно, собираясь нанести лихой удар... Сыромятные ведьмачьи сапоги беззвучно примяли ковер красной вилицы — посеребренный клинок засверкал острым блеском, угрожающе бликуя слепящими гранями: аккуратно сместившись в хвостатую стойку, из какой было удобно нападать исподтишка, не сводящий с чудовищ воззрения мастер подготовился с удара разрубить гулий хребет... Шаг за шагом, подбираясь все ближе и ближе: прямо к гнусным трупоедам, ворошащим останки... Обмеревший салажонок позабыл, как дышать: ни один обитающий в мире простец не обладал такой искусной неслышимой поступью!.. Однако когда до пирующих чудищ осталось пересечь всего лишь пару саженей, проклятые отродья неожиданно вздрогнули — моментально развернув свои паскудные морды к вооруженному мастеру: очевидно, даже нечеловеческой пластичности мутанта оказалось недостаточно, чтоб обмануть чувства бестий!.. Распознав появление смертной угрозы — а быть может, и просто одурев от приближения желаной добычи — сидящие над ямой трупоеды заревели и, подскочив, с жутчайшим рыком понеслись врассыпную!.. Стремясь атаковать убийцу чудищ с двух сторон!..       Испугавшийся Мирко отчаянно взвизгнул, однако крепкий Освальд моментально сориентировался: в одно мгновение ока переместившись в низинную стойку, он скользнул навстречу первому, крупному гулю и филигранно встретил его выпад молниеносной защитой!.. Ужасающие когти трупоеда с пронзительным лязгом столкнулись с клинковой пятой — держащий меч двуручным хватом Освальд лишь насилу устоял под мощным натиском отродья — и на этом прокрутившееся лезвие со свистом опустилось на чудовищную шею!.. Увязший в плоти клинок разрубил трупоеду хребет: сраженный гуль с хрипящим бульканьем задергался в ногах переместившегося Освальда — однако сбоку на лохмотника набросился второй!.. Застывший Мирко успел рассмотреть лишь выпад освальдовой шуйцы — и навстречу ревущему чудищу внезапно вырвались искры огня: не успевающий исполнить защиту ведьмак встретил уродца обжигающим знаком!.. Волна сотворенного перстами пламени пробежалась по морде полосатого гуля, кое-где опалив его мерзкую шкуру... Летящий в наскоке уродец скукожился, с диким рыком сжимаясь от жгущего жара — и в результате лишь свалил ведьмака на лопатки, почти что придавив свойской мерзостной тушей... Острейшие когти на чудовищной лапе проехались прямо по предплечью скалдырника, рассекая и куртку, и подлежащую плоть... Полный ужаса Мирошек горько всхлипнул, накрывая трясущейся ручкой уста: неужто ведьмак получил в этой схватке ранение?! Оказавшийся лежащим на земле убийца чудищ — вконец-таки освободивший увязшее лезвие — одним отчаянным рывком перевернулся и попытался зацепить полосатого гуля мечом... однако же ничуть не преуспел: откатившийся дальше уродец вскочил и, неуклюже сбивая с волосьев огонь, с утробным ревом понесся к покромке урочища. Серебряное лезвие ведьмачьего меча всего лишь по касательной задело его шкуру... Подорвавшийся ведьмак молниеносно поднялся, но отбежавшее чудовище уже отдалилось, остановившись у могучего закрученного дуба.        Перехвативший оружие Освальд приготовился к повторной атаке гуля, закрывшись в защитной позиции дамы: наблюдающий за схваткой себемиров сыночек припомнил его давние слова о существенном отличии боя с чудовищем. Ведь если в схватке с человеком было жизненно важно запутать противника — неразумное чудовище не ведало лихих фехтовальных приемов, как правило, бездумно бросаясь на меч... В бою с большинством кровожадных созданий у ведьмака не имелось нужды финтовать. Впрочем, оный недостаток с лихвой перекрывался их быстрейшими рефлексами.       Сам паскудный трупоед тем временем угрожающе выгнул хребтину и, огласив урочище чудовищным рычанием, внезапно припустился на глазах преображаться: костяные наросты у него на спине удлинились и, буквально раздирая отверстия в опа́ленной шкуре, принялись расти и беспримерно утолщаться!.. Шпоры проявились и на косматой башке, воистину уродуя натянутую кожу: представая продолжением крепкого черепа, они буквально прорвались сквозь толщу покровов, изгибаясь с отвратительным воинственным хрустом!.. Иные подобные пикам наросты показались на конечностях кошмарного чудовища, прорастая прямиком из сочленений костей: за считанные краткие мгновения спервоначалу показавшийся Мирошку не столь устрашающим гуль оказался усеян костяными шипами — столь ужасающе длиннющими и острыми, что угодившая в них плоть вмиг оказалась бы истерзана!.. В нос ударил сшибающий смрад: неописуемая смесь подкожных соков трупоеда... От захлестнувшего его испуга за ведьмачью судьбу салажонок на мгновение зажмурился: в голове его сама собой возникла страшная картина неминуемой смерти наставника... Закрывшийся лезвием Освальд сохранил хладнокровие, сосредоточенно перемежаясь по урочищу и чутко ожидая атаки чудовища: оба ведьмак и ощеривший шипы трупоед медленно двинулись вдоль холмистой прогалины, постепенно смыкая убийственный круг... Ведьмачьи желтые зерцала заблестели уверенным блеском, кособокие варги скривились в оскале — чудовище издало раскатистый рык, демонстрируя клыки в омерзительной пасти... Как Освальджик собирался отбиваться от наскока отрастившего кошмарные шипы трупоеда, затаивший дыхание Мирко не ведал... В это время безобразный трупоед побежал — и описав дугу, ломанулся прямиком на убийцу чудовищ!..       Раздался рев!.. Шипастый гуль разрезал воздух в атакующем прыжке!.. Уклонившийся ведьмак сместился в траверсе направо, встретив гульи когтища постановкой горизонтального блока — и с мерзким лязгом провернул клинок вперед, позволив лезвию скользнуть по трупоедовым когтям... Взвизгнувший Мирко сызнова зажмурился, слыша исключительно лишь вой паскудной твари — а когда открыл глазенки, задохнулся от трепета: в исполненном Освальдом смертоносном уколе серебряный клинок вошел чудовищу прямо в глазницу, пронзив башку насквозь до шипастого взгри́вка!.. Рычащий ведьмак навалился на меч своим весом, неумолимо проворачивая лезвие в раскрошенной плоти — заставляя погибающего гуля отступить да бессердечно перемалывая сталью его мозг... а потом ожесточенно вырвал лезвие из раны, расколов башку чудовища почти напополам. Умирающий гуль повалился на плющ, трепыхаясь в последних предсмертных конвульсиях: видать, его крохотный мозг трупоеда был настолько незначителен и прост, что даже смертное ранение не изничтожило в нем искорку жизни под корень... Тогда обошедший уродца ведьмак сапогом надавил на шипастый затылок — и опустив башку чудовища к холодной земле, занес клинок перед собой.... Нацелился — да так и вонзил трупоеду в завоек, перерубая волокна связующих нервов.       Только тогда салажонок обессиленно сник, понемногу понимая, что сражение кончилось. Оба зарубленных гуля издохли, прекратив свои предсмертные стихающие корчи — и выдернувший меч из окровавленной туши Освальджик не без усталости сплюнул. Переместился он на этом с сосредоточенным видом, расположившись над убитым уродцем удобнее — и снова воздел устрашающий меч... Крупно замахнулся — и обрушил клинок на костистую выю!.. Лезвие с хрустом вонзилось промеж позвонков, увязнув в сочленении пробитых мостолыжек — только кровушка гнусная брызнула в стороны... Кривящийся ведьмак повторно выдернул оружие — сил перерубить хребет чудовища с единого удара ему не хватило — и снова занес посеребренную сталь над собой... Вложился в удар и опять рубанул, с противным хрустом рассекая неподатливую плоть!.. Даже обувь окатило бурлящей алынью, как от издохшего тела отлетела башка.       Тут-то взволнованный Мирко вконец встрепенулся: с мешковатой неуклюжестью спрыгнув на землю, он со всей возможной прытью устремился к зарубившему тварей наставнику — помятуя о полученной им резаной ране... Торопливо обежав побеги мерзостных стручков, разволновавшийся мальчишка подобрался к владетелю, встревоженно высматривая раненую руку — совершивший очередное кровопролитие мастер вытер меч об плащаницу истрепавшейся рубахи и, спрятав его в ножны, повернулся к воспитаннику: на плече его, сочась сквозь рассеченную куртку, поблескивал след багровеющей крови...       — Ты ранен? — расширив глазенки, промолвил испуганный Мирко, и потрудившийся Освальд покосился на рану.       — ...За пару дней затянется, — после короткого молчания ответил он мальчонке, и оба салажонок вместе с мрачным наставником обратили свои взоры к уничтоженным чудовищам.       Распластавшись на примятой красной вилице да неестественно выгнув кривые конечности, посреди урочища валялись два отродья — достаточно свирепых, чтоб сожрать человека. Лежащие в лужине собственной крови, они смотрелись весьма безобразно да жутко... Однако если в первом зарубленном гуле бесхитростный взгляд себемирова отпрыска не увидел уже ничего необычного — это был всего лишь безобразный трупоед с мускулистыми лапами да горбатым хребтом — второй, изрытый яркими полосками на шкуре, представал уже намного интереснее и странней... Уже одна только диковинная шкура с необычными отметками, цвет которых изменялся от багрового до черного, привлекала внимание пытливого Мирко — а ведь чудовище еще и отрастило шипы!.. При помощи какой такой невиданной магии сии наросты могли прятаться под толщей трупоедовой шкуры, ошалело созерцающий уродца мальчишка не знал... Освальд, впрочем, оказался готов к встрече с эдаким монстром, сумев заколоть его метким приемом — восхищенный его дивным мастерством салажонок в бесчисленный раз испытал вящий трепет: в два удара зарубил ведьмак чудовищных тварей, подтвердив свое право называться всамделишным мастером! Деловито почесав макушку, содрогнувшийся Мирошек не без опаски отметил:       — Какой-то это странный гуль... Я таких странных средь тех, что ты прежде рубил, не видал... — и выслушавший оные мыслишки ведьмак тотчас же не преминул продемонстрировать привычную стервозность:       — А ты, можно подумать, к ним присматривался, лодырь! — с нескрываемой брюзгливостью бросил он пасынку, и помявшийся на месте ребятенок, поневоле закрывший обличье от смрада, упрекающе насупился и молвил:       — Этот полосатый и шипованный! А все иначие гули, которых ты при мне убивал, не выпускали шипы! — после чего созерцающий тушу чудовища Освальд глубокомысленно выдвинул брыдкую челюсть.       — Хе... — то ли одобрительно хмыкнув, то ли издав хрипловатый смешок, прокомментировал он речи салажонка — а потом вдруг огласил и скупое похвальное слово: — Верно, голубчик. Посему как сие есть не гуль, а альгуль. — Все еще не до конца восстановивший дыхание Мирко расплылся в неуверенной улыбке, не ведая, чему восторгаться сильнее: тому, что удалось определить вид трупоеда, или услышанному ласковому прозвищу от мастера... Сам же зарубивший уродца лохмотник продолжил назидательно его обрисовывать: — Вон, видишь, как славно раскрашена шкурка? Отметины расходятся от позвонков по ребрам... Именно они, а не торчащие шипы, отличают альгуля от обыденных гулей: костенелые наросты на башке и вдоль хребтины подчас обильно растут и у других трупоедов, ибо твари эти, будучи отродьями довольно близкородственными, нередко мирно любятся и меж собою скрещиваются... Шипы порой бывают и у выродковой помеси, а вот багровые полоски — никогда. Именно покрытые полосками альгули сии костистые отростки умеют удлинять: столкнувшись с таким и не сумев увернуться, рискуешь нанизаться на них, как на шомпол... Сие есть страшное чудовище, сопливец: безудержное, мощное и гнусное, что окромя трупнины, пожирает и живых... Один такой альгуль опасней дюжины гулей, — выслушавший лекцию Мирошек лишь растерянно взъерошил белобрысые кудряшки. Убитый Освальджиком монстр, безусловно, вызывал в дитячьей душеньке трепетный ужас — однако с виду, несмотря на заостренные шипы, сей альгуль представал не таким уж и крупным...       — А почему опаснее? Из-за шипов?.. — продолжая зажимать ладошкой нос, бесхитростно спросил помявшийся вблизи наставника мальчонка — и обратив свои лучистые глазки к ведьмачьему лику, простодушно заметил: — Тот первый гуль тебя едва не сшиб своим ударом! А этот альгуль, хоть и прыгнул — повалить не сумел... — на что пощелкавший перстами мастер изрек:       — А посему как махонький еще этот альгуль. Навроде тебя, урванца́ непослушного. Полномерными силенками еще не разжился, — и вдумчиво склонив засаленную голову набок, процедил сквозь сведенные зубы: — На эдакую взрослую паскуду я без подготовки предумышленно не вышел бы... — и напоследок негромко добавил: — С этого потребно взять трофей.       Впрочем отдышавшемуся Мирко, испытавшему при созерцании сражения изнурительный ужас, стало бессмысленно что-то рассказывать — с упоением уставившись на освальдов лик, какой своим физическим уродством уже давно не вызывал в дитячьем разуме смущения, преисполненный восторгом ребятенок воскликнул:       — А ты ему так мастерски глазницу проткнул!.. Он даже не понял, как напоролся на меч!.. — и вспомнив услышанное на не слишком любимых фехтовальных уроках, безыскусно спросил: — Это же тот самый скользящий прием, какой на краснолюдовом наречии зовется шильхау?.. Ну этот, когда колют ложным лезвием — ты мне его еще демонстрировал, когда мы учили вертикальный удар из первой позиции! Ну то бишь, те приемы, которыми этот удар без помехи сбивается!.. А почему ты решил не рубить, а колоть? — и брюзгливо искривившийся убийца чудовищ, на мгновение сызнова превратившийся в безмилостного злыдаря, взыскательно склонился к беззаботному мальчишке.        — Ай... Шильхау!.. И где же ты словес таких мудреных нахватался? — с шепелявым злоехидством перекривлял он прикусившего язык ребятенка — какой, конечно же, втихую подивился вопросу: ибо где еще обыкновенный крестьянский дитенок мог разжиться таким оригинальным познанием, окромя как на занятиях с самим ведьмаком?.. Потерявшийся Мирко даже малость отпрянул. Распрямившийся же мастер с непроходящей брюзгливостью бросил: — Что, безобразник?.. Желаешь сказать, что какая-то крохотка моих наставлений все же помаленьку оседает в твоей пустой черепушке? — и знаменательно скривился, растянув обвисшие уста в подобие оскала... Смятенный Мирошек невольно замялся, пытаясь разобраться в намерениях наставника — однако припомнив, как тот проявлял благодушие, все ж таки решил, что то была не острастка, а простое взыскание... Совсем ведь незлобиво созерцал его ведьмак. — А теперь самостоятельно подумай и озвучь мне ответ на свое вопрошение, — с железной строгостью продолжил изучающий мальчишечку Освальджик, — почему я исполнил укол, а не иначий прием по прерыванию атаки?.. Давай. Отвечай, полоротина чванная, коль уж пустился предо мною фасониться знаниями!.. — и заерзавший на месте себемиров сыночек пустился гадать:       — Ну... Наверное... Потому что укол невозможно парировать? — лихорадочно перебирая в мыслишках обрывки ведьмачьих уроков, озвучил он пришедшее на ум помышление — и в ожидании наставничьей реакции трусливо потупил бездумные очи, ощутив на себе прожигающий взгляд...       В рассудке предательски вспыхнула дума, что наверное, дразнить запальчивого злыдаря своей самонадеянностью было неумно. Мирошек наверняка ведь сморозил несусветную чушь... Сейчас гневливый мастер его взгреет, осыпав за озвученную дурость отборной хулой... Показательно смыкающий челюсти Освальд обождал еще пару гнетущих мгновений — буквально прожигая незадачливого пасынка да явственно предоставляя ему шанс самостоятельно исправиться — и после затянувшегося детского молчания внезапно ответил:       — ...Дрянная околесица, как и всегда — какую я прощаю исключительно из-за того, что мы с тобой такое пока не учили, — давящий ботинками вилицу Мирко моментально воспрянул, подняв на наставника яркие очи — и нависший над ним крутонравный стервец, который на этот раз отнесся к салажонку с непривычным снисхождением, пустился рассказывать: — В фехтовальной науке есть немало приемов, назначением которых выступает отведение уколов. Любой владеющий клинком окаянец постигает их при изучении четырех так называемых «ударов мастера» — какие, вопреки именованию, есть суть лишь мето́да отпора атаке. — Поправивший упавшие на личико волосья ребятенок рассеянно уставился на крючковатый наставничий нос: Освальд не умел изъясняться простым языком, объясняя урок непомерно мудренно. — ...Прием скольжения с прозванием шильхау, который ты по воле случая узнал в моих движениях, как раз относится к таким «ударам мастера». Он эффективен в равной мере против всех видов атаки, — сверля утратившего нить повествования мальчишку придирчивым взглядом, продолжил чеканить суровый ведьмак. — ...У атакующего мечника супротив сих приемов, как водится, имеется своя контрмера. Чудовища же, будучи по большей части тварями, лишенными осмысленного разума, полагаются в сражении на собственное тело, каким орудуют еще на порядок подвижнее, — и с нескрываемой брюзгливостью поморщился: — Причина выбора приема совершенно иная... Шильхау по свойской сути есть прием, что заключается в направленном скольжении клинка. Первее всего он предназначен супротив вопречника, который полагается единственно на силу — ибо позволяет обращать ее взадьпят... Атака же чудовища когтями с наскока — есть ни что иное как тот самый удар из простейшей первой позиции, который ты, негораздок, все не можешь освоить! — растерявшийся Мирошек для спокойствия опять покосился на чудище, убоявшись, что припомнивший его неуспехи Освальджик сызнова пожелает устроить острастку: — ...Вертикальная атака в башку супротивника. Безмозглая паскудина бросается в наскок, — продолжил скрежетать зубами мастер, — ...и самым эффективным ответным коварством становится как раз вероломный укол! Исполняя шильхау, я двигаюсь навстречу разъяренной твари: встречаю ее когти сильной частью клинка и, проворачивая кисть, даю возможность им скользнуть. Прямое скольжение ломает атаку — и чертова паскуда натыкается на меч, нанизываясь глубже своим же усилием!.. — Восторженный Мирко разинул роток, не удержавшись и снова взглянув на искусного мастера: все ж таки своей убийственной профессией тот овладел превосходно, всецело подтверждая мастерство в каждой схватке! Сам же лохмотник чуток покривился — и по-видимому, сделав над своим стервозным характером очередное усилие, после гнетущего молчания неохотно закончил: — ...За то, что распознал прием — хвалю.       Ажно зарделся польщенный наставничьей речью мальчишка: головушка вскружилась от пьянящей гордыни! Неужто ведьмак его в коем-то веке чуток похвалил?.. И даже язык не отсох у злочинца?.. Так и залучился дитенок в довольной улыбке, безрассудно упиваясь достижением да опрометчиво выпячивая впалую грудинку... И неизвестно до какой лихой беды он сим бахвальством доигрался бы, если бы воздух над мрачным урочищем внезапно не пронзился изнывающим плачем:       — Боги милосердные!.. Маженна!.. Этот же ее могилка девичья!.. — мимо обернувшегося Мирко пробежал изничтоженный мукой Панкратий, какой, сызнова взявшись за растрепанную голову, обессиленно свалился на скрипучие колени. — Мало настрадалась окаянница — так теперича еще и трупоеды ейный выгреб раскопали!..       На этом ненадолго забывшийся Мирко мгновенно вернулся в дрянную действительность, припомнив, что находится на деревенском погосте для отверженных душ... Только лишь теперь обомлевший мальчишка, сызнова постаравшийся прибиться к заступнику, вконец-таки сподобился окинуть урочище опасливым взглядом — морщась от кажинной кошмарной детали.       На изрытом сражением ковре красной вилицы зижделось тяжелое надгробие, в основании которого зияла оскверненная могила. Обрамляя разрытую тварями яму, вокруг зловеще проступали мертвецкие кости — кошмарные ошметки трупоедова пиршества... Ребра, ключицы, перегрызенная голень с обрывками налипшего покойницкого платья — обезображенная следом раздробивших мостолыжину клыков!.. Все безмилостно разбросанное гнусными чудовищами!.. Жидкая гниль разложившейся плоти — загустевшей да слоящейся кусками с мостолыжек — смешалась с кровищей убитых чудовищ, ненасытно поглощаясь отравленной почвой... В воздухе витал удушающий смрад. Завывающий от ужаса Панкратий, рухнувший на смятую растительную поросль, опустился прямиком перед обглоданной костяшкой, содрогаясь над растерзанной чудовищами голенью — только лишь сейчас, сопоставив увиденное, незадачливый мальчонка понемногу догадался, что гульим кушаньем явились останки Маженны... Насколько страшная картина, должно быть, открывалась в самой перекопанной тварями яме, потерявший дар речи подлеток не знал.       — А чему же тут дивиться, коли ты ее на пару локтей прикопал? — без тени сочувствия отозвался равнодушный к мужическим бедам ведьмак и, оставив обмеревшего подлетка позади, сам устремился к могилке удавленницы.       Склонившийся над костью кожевник раздавленно взвыл, не осмеливаясь даже прикоснуться к огрызкам дочерних останков. В это время проходящий мимо Освальд хладнодушно нагнулся к оторванной голени и, отобрав ее у страждущего мученика — превратившаяся в студень мертвечина буквально размололась под ведьмачьими перстами — аккуратно опустил в разрытый чудищами выгреб. Насилу набравшийся смелости кмет изнуренно подполз к краю девичьей ямы, страшась заглянуть мертвой дочери в лик: только лишь спустя мгновение он наконец за неволю себя пересилил — вконец-таки увидев результат свойской трусости да истерично схватившись за седые волосья... С уст его сорвался болезненный стон. Тут уже и сирый Мирко, шатаясь от разлившейся по ноженькам слабости, с замиранием сердца подтащился поближе — отчаянно стараясь не свалиться без чувств. Мрачный Освальд, за спиной у которого мальчик мог хотя бы припрятаться, как назло припустился собирать мостолыжки, отдалившись от пасынка в трудный момент... Картина же и вправду открылась кошмарная.       Брошенное в землю без посмертного гроба, в раскопанной грязище валялось разложившееся тело молоденькой девки, какую, в довершение всех тягостных бед, жестоко истерзали набежавшие чудовища. Облаченная в одно лишь исподнее платье — беззащитная, растащенная тварями по косточкам — она лежала омерзительный подгнившим скелетом, на мостолыжинах которого еще чернели комья плоти. Самым чудовищным было лицо. Обнажая почерневшие от гнилости кости, его расплывшееся месиво встречало смотрящих пустыми глазницами, неприязненно скаля неприкрытые зубы: бо́льшая часть сгнившей девичьей плоти была попросту сожрана гнусными тварями... Часть костей сквернавицы как будто бы и вовсе потерялась без возврата; другие были выдраны из цельного скелета; в перерытой трупоедами брюшине красовалась дыра... Одни лишь длинные волосья цвета спелой пшеницы, пропитанные грязью да подтеками гнилья, не давали усомниться, что усопшая являлась молодой шалопуткой. Что было явственно странно — в изголовье у несчастной в самом деле был поставлен монумент, отесанное каменщиком серое надгробие... На этом быстротечно осмотревший покойницу Мирко в изнеможении отпрянул: смрад над могилой стоял нестерпимый. Панкратий же продолжил убиваться над костями:       — Боги мои!.. Боги!.. Чем же я, пентюх пропащий, так зело супротив вас согрешил?! За что приневолен смотреть в мертвый лик кровной дочери?! Маженна... Доченька!.. Боги, за что же такая судьбина беспутная?.. Лежать тут, в разрытой могилке, поеденной чудищами!.. А как обезобразили-то чертовы вредители несчастную!.. Кости растащили, личико съели!.. У-а-а!.. — и отчаянно взвыв, покачал головою, накрывая потылицу измазанной в налипшей грязище ладонью. Даже жаль его стало сердобольному Мирко, оказавшемуся вынужденным видеть отцовскую муку — однако воротившийся к разрытому выгребу Освальд с нескрываемым презрением лишь плюнул в страдальца:       — Заканчивай впустую голосить, аки баба! Своими завалящими стенаниями ты девок уже не помиришь! — и снова наклонившись над зловонным жальником, бережливо опустил в его могильную сырость остальные разыскавшиеся в вилице кости. Взгляд его внимательно прошелся по останкам, очевидно, изучая невезучую покойницу... Раздавленный чудовищным видом Панкратий продолжил удрученно качать головой, так и замерев на четвереньках над кошмарной удавленницей — и тогда, продолживший осматривать могилу ведьмак распрямился и неспешно обступил поросший мхом надгробный камень. — ...Откуда здесь надгробие? — проводя по испещренному лишайниками камню костлявыми пальцами, спросил он у лишившегося разума заказчика.       — Я поставил... милсдарь мой... — запинаясь от навалившихся чувств, протянул изничтоженный увиденным кмет — уже, вестимо дело, опасаясь ляпнуть лишнего. — Вместе с шурином, значица... Дабы каменюка окаяннице могилку отмечала... Шурин мой по малолетству у каменотеса пару лет обучался... С закольником чуток знаком... Вот и обтесал дурехе камень, как сумел: дабы не лежала она, грешная, в неотмеченной яме до скончания дней... Все приданное чертовкино отдал я за коня да повозню́ — чтобы камень, значица, сюда перевезти, — и ведьмак, по-видимому, так и не сыскавши в надгробии ничего подозрительного, не преминул злопыхательски молвить:       — Ну хорошо хоть до сего ты домерекался, шельмец. Девка, надо думать, и без того в обиде страшной за такое погребение, — и снова воротился к скелету удавленницы, задумчиво рассматривая квелые кости. Подскочил на этом заскрипевший суставами кожевник Панкратий, утер набежавшие мужицкие слезы и, взявшись обеими ручищами за освальдов локоть, с болезненным отчаянием взмолился:       — Что же мне нонеча делать, вахлаку узколобому?.. Как помочь дитя́м помириться, коль уж напортачил загодя я так погано?.. Богами заклинаю вас, мастер, как страждущий отец о вспоможении молю!.. Как сие теперь исправить?.. Ох, правду вы молвите, горьчайшую правду!.. Маженна моя гордая была: ох, и разобиделась она теперича, вестимо дело — особливо за то, что от бесчинства чудовищ ее не сберег!.. Ох, все пропало, все взвилось кострищем!.. Не снять мне теперича с младшей проклятья, как деревенские в подмоге отказали, а старша́я пуще прежнего на нас изобиделась... Так и иссушит хвороба Ивонну несчастную!.. — и буквально повиснув на деснице лохмотника, обреченно заплакал: — Помогите, добрый сударь... Присоветуйте какое-нибудь средство... Все меня оставили наедине с этой горькой недолей... Как мне теперь исцелить хоть меньшу́ю кровинушку, коль со старшей я, пентюх, по свойской дурости ужно так безнадежно оплошал? — и отстранившийся ведьмак с уничижением оскалился.       — Еще с десяток раз себя наречь пентюхом! Окромя того, волосья с потылицы надрать — таким, как ты, вахлакам помогает исправно, — пренебрежительно бросил он утратившему всяческую волю нанимателю и, развернувшись к его скорбно молящей фигуре, все ж таки по долгу работы ответил: — ...Свершив во цвете лет самоубийство и не сыскав после кончины утешения, твоя старша́я чертовка стала заложной покойницей. Теперь она неупокоенный призрак; дух, застрявший меж земной юдолью и Завесой — озлобленный и обреченный на извечные страдания. Такой мертвец задавлен грузом неразрашенных при жизни невзгод: невыплаканными слезами, невысказанной бранью, непрощенными обидами — посему и блуждает смятенно, будучи не в силах разыскать должный путь в мир усопших. Иногда их смертное терзание становится настолько нестерпимым, что эдакий дух превращается в мстительный призрак. Полуночницу, плаксивицу, криксу... и тогда живые умываются слезами. — Охваченный страхом мужик лишь со стоном пригладил седовласую бороду. — Ежели проклятье в самом деле наложил столь обиженный дух, снять его будет невероятно непросто, — смотря ему прямо в округленные от ужаса очи, продолжил чеканить бесстрастный ведьмак, — ...и поелику в совлечении сих чар живые нам помочь не возжелали, обратимся напрямую к подозреваемой смертнице. Спросим ее в лоб, чьим завалящим старанием твоя меньша́я Ивонна хворает. И заодно упокоить подобающим лядом попробуем: утолить ее боль и примирить с беззащитной сестрицей, — и сверкнув нечеловеческими желтыми зерцалами, зловеще подытожил: — Проведем с тобой Дзяды, ритуал поминовения неупокоенных душ. Зажжем огонь, поставим окаяннице потребное кушанье, спросим, как утешить беспокойную душеньку... Авось получится добыть ее прощение.       Тихонечко стоявший в стороне себемиров сынок содрогнулся. Разумеется, означенные Дзяды были ему ведомы со временем проживания в родной деревеньке: почитавшие богов насельники худого Лихолесья регулярно проводили подобный обряд, собираясь на погосте да помогая духам мертвых упокоиться в посмертии... Исполненные обыденным мужицким суеверием, они всечасно относились к проведению Дзядов с превеликой серьезностью, отправляясь на кладбище целыми семьями — однако маленького Мирко по понятным причинам оставляли в хибаре. Своими дитячьими глазками он проводимый стариками ритуал не лицезрел... Как бы то ни было о пугающих Дзядах боязливому мальчишке говорить было без надобности. Не пришлось рассказывать о назначении обряда и обомлевшему кожевнику Панкратию. Затих он, придавленный тягостным бременем да страшащийся даже взглянуть на останки обезображенной дочки, и засим оробело шепнул:       — Дзяды... мастер?.. В проводы лета?.. Ну, дык... Как ваша милость прикажет... А... когда же?.. — на что безобразно закативший зерцала ведьмак неприязненно дернулся:       — Завтра Дожинки. Волшебная ночь Ламмаса. В такое время юдоль через меру пронизана магией, а потому проводить ритуал не потребно. Эффект призыва может статься сильнее, чем надобно, — и пронзив нанимателя испытующим взором, не терпящим возражения голосом молвил: — Посему проведем в эту полночь, — после чего недружелюбно истофырился: — Тебе же ведома формула, бездарь? — взъерошенный ремесленник сложил побледневшие длани в жесте кроткой мольбы. — Присказка. Зачин. Ритуальная речь, — с нескрываемой злостью поведал сварливец, и спохватившийся мужик беспрекословно ответил:       — Известное дело, уважаемый сударь... Богами клянусь... Я ж не безбожник какой бессоромный из городского посада... — поспешил он как можно скорее оправдаться перед мрачным убийцей чудовищ, но затем, виновато склонившись, как будто бы припомнил нечто важное: — Вот токмо... кто же проведет ритуал, милсдарь мой? — и сразу же пустился горемычно оправдываться: — Не извольте серчать на дурака королобого: дурной я мужик, что в умиротворении усопших ничегошеньки не смыслит... А токмо Дзядами в деревне единственно лишь старая шептуха верховодит — а баба она строгая и шибко несговорчивая!.. Не возжелает помочь нам с ритуалом для бедной Маженны!.. Посему как помогать моей дурехе не положено: самоубивица девка моя окаянная, а преступивших божью заповедь в обряды не включают... — да только так и осекся в одно мгновение ока, как гневливый ведьмак на него взбеленился:       — А я тебе на что, межеумок ты плевый?! — заставив испещренную залеченными рытвинами рожу искривиться, ощерился вспыливший убийца чудовищ, и испуганный мужик даже втянул шею а плечи. — Я сам проведу ведьмовско́й ритуал! Нечего впутывать в оную дрянь посторонних: для вызова духа твоей чертячьей охлынницы верховодства ведьмака с лихвою хватит! От тебя же я затребую одного лишь нерушимого повиновения: будешь подсоблять мне, чем скажу. И как скажу, — и стало быть, почувствовав надежду для дочек, склонявшийся в безропотной кротости кмет еще сильней присмирел.       — Добро!.. Все, что надобно, мастер ведьмак! — сбивчиво кивая в мужицкой покорности, склонил он перед скалящим щебенку страхолюдом седовласую голову, после чего потирающий перстами Освальд пустился рассказывать:       — Прежде всего заготовишь поминальные яства: кутью, медовый взвар да овсяный кисель; разогреешь упомянутые кушанья до жарящего пара — будем кормить ими заблудшие души. — Внимающий каждому слову кожевник покорно кивнул. — Засим понадобится приготовить специальный отвар, — продолжил пояснять сосредоточенный Освальд, — на разбавленном сивухой молоке из сушеной медуницы, куриных когтей да цветков белены. Придется пить сию дрянь, дабы видеть явившихся духов. Толченые травы я имею в котомке — молоко же, самогонку да куриные когти предоставишь мне ты.       — Самогонка... молоко... да куриные когти, — повторил закивавший бедняга Панкратий, раболепски уставившись в мыски забрызганных кровью ведьмачьих сапог, — сделаю, мастер... Все, как пожелаете...       — Помимо оного, понадобятся свечи: расставим их вокруг могилы охлынницы по четырем сторонам, — процедил сквозь сведенные зубы ведьмак, внимательно рассматривая бедного заказчика. — Если в вашей пакостной деревне свечей не найдется, придется возжигать огонь на тлелых головешках. Для срединного кострища подготовишь поленья — лучше всего из ольхи, чтоб вельми не дымили. Из них устроим жарник у изножья могилы.       — Свечи... Головешки... Поленья... Будет. Все будет, уважаемый сударь, — протараторил кожевник, стало быть, отчаянно страшась нечто забыть иль пропустить.       — Потом мне пригодится пепел, — столь же жестко отчеканил повеление Освальд, пристально пялясь в заказчиков лик, — очертим им пространство в окружении выгреба. Подобный круг создаст магический рубеж. Преграду, неподвластную рыщущим духам: неисчислимое количество зернышек пепла, каждое из коих — дабы прорваться наружу — обезумевшей душонке придется собрать, — стремящийся запомнить все Панкратий окончательно согнулся, продолжая бессознательно кивать на кажинное требование. — На этом все, — проскрежетал торчащими зубами ведьмак, наверняка вызывая у бедного кмета прилив облегчения — но затем, неприглядно скривившись, внезапно припомнил: — А. И еще плеточка. Обыденная плеть из пенькового троса.       — Плеть? — подивился впервые поднявший зерцала кожевник, даже по наитию похлопав себя по лохматому темени. — А... как вам угодно, уважаемый мастер... Вы токмо не сочтите за дурное прекословие... но позвольте вахлаку неразумному справиться: кого же вы собрались тут пороть? — и даже чуть заметно передернулся: видать, его трепет перед вспыльчивым вымеском сделался настолько одуряющим для разума, что бедняга самолично убоялся встречи с плетью.       Скорый на яризну Освальд поводил брыдкой челюстью, неприязненно пялясь на бедолажного кмета — но затем неожиданно сдержанно молвил:       — ...Не всякий дух из сомна страждущих воспримет нашу ласку с ответным беззлобием. Разум многих от посмертного терзания ослаб — отозвавшись, они возжелают нам худа. Поэтому потребно вразумление: пришедших во слезах я приласкаю да напотчую кутьей; остальным же, явившимся сеять бесчинства — безжалостно всыплю разящих плетей! — и запальчиво скривив обезображенные варги, дополнил: — Теперь идем. До наступления полуночи нам многое нужно успеть подготовить, — и не взглянув более ни на дрожащего заказчика, ни на разрытую чудовищами девичью яму в молчаливой сосредоточенности устремился назад — приблизившись к обезглавленному прежде альгулю да напоследок подобрав его кровавую башку...       Прослушавший рассказ салажонок, у какого от ледащего испуга затряслись на обличье поджилки, вприпрыжку припустился его догонять, страшась оставаться на недобром урочище. Ух, сколько жутких вещей он сейчас насмотрелся!.. Ажно волосья на растрепанном закосье встали дыбом!.. В головушке набатом загремел один главный вопрос: позволит ли строгий наставник ему поприсутствовать при проведении недоброго обряда?.. Наверняка ведь сие взаимодействие с заблудшими душами — от которых даже сам убийца чудищ собирался ограждаться защитным барьером — являлось смертельно опасной затеей... Вот ведь сколько разных устрашающих предметов запросил он у охваченного трепетом заказчика!.. Ох, вот точно не положено было подлетку участвовать в столь ужасающем действе: боязливый Мирошек и сам убоялся до истовой жути, страшась даже думать, как пройдут эти Дзяды!.. Уж лучше ему было схорониться в безопасности... А вместе с тем и любопытство завладело мальчишкиной душенькой: что же будет деяться во время ритуала?.. Неужто он увидит воплотившиеся души?.. Даже мертвую девку Маженну, мощи которой валялись в разрытой могиле?.. Запоздало встрепенулся и кожевник Панкратий, торопливо устремившись догонять ведьмака — лишь ковер из окропленного кровью плюща зашуршал у него под протертыми лаптями.       — Мастер ведьмак!.. Ради богов, обождите!.. — забыв о всяком здравом смысле, огласил он надсаженным от причитания голосом. Освальд предсказуемо остался равнодушным, и втагода едва догнавший его бедолага испуганно молвил: — А могилку-то?.. Могилку-то разве зарыть не потребно? Негоже ведь так оставлять колотовку!       — Не торопись. Зарыть успеем позже, — неохотно процедил ведьмак, на ходу продевая один из висевших на поясе крючьев в раскрытую пасть отсеченной башки. Хватающий воздух кожевник обессиленно проволочился следом. — ...Ежели Дзяды не возымеют успех, не исключено, что придется изводить твою мертвую девку иначе, — негромко дополнил свои речи Освальджик, хладнодушно цепляя ужасный трофей в ряд с иным инструментом.       Семенящий ножками Мирошек возбужденно окинул наставника взглядом: после увиденного в жуткой скудельнице мысли окончательно смешались в его разуме. По счастью, грозный Освальд в самом деле вознамерился покинуть урочище: обернувшись в последний разочек, спешащий не отстать от него салажонок разглядел среди деревьев лишь последний клочок неприятной прогалины.       — Так значица... на Дзядах Маженна к нам воочию явится? — взбудораженно нарушил тишину волочащийся сзади кожевник, насилу исторгая тяжелый вопрос, и ненадолго обернувшийся сквалыжник с лютой строгостью ответил:       — Явится. Коли красиво попросим. И лучше бы тебе поразмыслить заранее, что ты ей скажешь! — трусоватый мужик лишь напряженно сглотнул. — Сие может статься твоя последняя возможность повиниться перед дочерью. И исцелить от павшего проклятья меньшу́ю: ежели причиной ее усыхания явилась посмертная воля сестры, единственным средством против гибельных чар может сделаться прощение, дарованное смертницей. — Покрывшийся холодной испариной кмет не нашел, что ответить, исступленно потащившись за мутантом вослед. — ...И не рассупонивайся, шельма, — без поблажек добавил отвернувшийся Освальд, аккуратно обступая оскверненные стручки, — ритуал не шибко безопасный. После призыва в круг прибудут заблудшие души, измученные тяжким проклятьем нежизни: ежели хоть в чем-то ненароком напортачим — призраки высосут наше дыхание.       И замолчав, крутонравно устремился в глубины, осторожно выбирая, куда ставить шаг. Объятый трепетом Мирошек беспокойно поежился, уже не размышляя в свойской спешке ни о чем — впереди поджидал долгий путь через лес, но даже мелкому дитенку было полностью ясно, что теперь, после всех разговоров о смерти он пройдет в нерушимом недобром молчании...