Глава 4. Дзяды

«...ежели предположения написавшего сей труд Герхарда из Аэлле справедливы, ты блуждаешь в темноте и в обжигающем холоде, не имея возможности унять истязание. В оных же муках ты навсегда и застрянешь, если не откликнешься на данный призыв».

 

      Обратный путь до Красной Вилицы прошел для троих ходоков без сучка да задоринки: по счастью, в богами забытой скудельнице более не встретилось ни одного трупоеда. Утонувшая в полуденной жарыни станица встретила их россыпью веселых избенок: обветренное личико ведьмачьего пасынка моментально обдало иссушающим жаром... В воздухе тотчас же повеяло жатвой: куда ни глянь теперь виднелись свежеубранные нивы — отрадная картина после мертвого урочища... Окрестности полнились заливистым смехом: заканчивая краткий полуденный роздых, на стерне бессоромно резвились подростки, повременно валяясь всем скопом на жни́вке... Егозливо тягаемые дюжими наперсниками, задорливые девки беззаботно хохотали — холостяки же норовили их зажать да повалить. И голосили они зычно, и выкрикивали пошлые шутейки, оглашая всю округу переливом шумной юности — одни лишь гладенькие ленты, вплетенные зазнобчивыми кралями в косицы, легковесно развевались на порывах суховея... Алкающие парубковы руки не раз весьма нескромно обнимали женский стан — шаловливые же губы блажливых проказниц украдкой дарили их устам поцелуи. Грядущие Дожинки еще не успели начаться, а припеваючая молодь уже припускалась задорно плясать — упиваясь мимолетными мгновениями счастья. Забавляясь в любви да не ведая горечи... Наблюдающий за ними себемиров сыночек невольно задавался наивным вопросом: как сия задорливая юность могла столь легкомысленно дышать полной грудью, когда близости, в тенистом пролеске, таился погост для отверженных душ? И как в одной единственной обыденной деревне могли вот так соприкасаться жизнь с угрюмостью смерти? Умершая Маженна наверняка ведь была с празднолюбцами единого возраста...       «Это вон Хрысь... Тот белобрысый детина в косоворотой рубахе. Минувшим летом валандался за дурой Маженной, — исподлобья созерцая балагурящих юнцов, тихонько приговаривал кожевник Панкратий. — Самолично поучал его, сквернавца, ивовым хлыстом — как застал их единожды с девкой за поло́вней в лобзаньях! Потом ховался от меня, окаянный бесстыдник... А как Маженна сзава́ру в петлицу залезла, даже справиться о ейном погребении душой не возжелал!.. Теперича с иначими девками любится, ужно и позабыв об усопшей зазнобе... Как будто моя полухвея беспутная меж честного народу отродясь не жила», — голос его явственно дрожал от обжигающих слез, настолько больно, видать, было дурню за свойскую дочерь.       Плетущийся за старшими застращанный Мирко с кручиной глядел на игривую молодь, поневоле представляя в их кругу самоубивицу: наверняка ни одного из озорных любодеев не беспокоила жестокая судьбина товарки, лежащей так близко — и так далеко... Никто из них наверняка и не задумывался, что некогда плясавшая таким же образом Маженна теперь лежала одинешенька в сопрелой землице, обратив мертвецкий взор в недосягаемое небо...       «...А конопатая посередине — та, какую парубки под обе излучины держат — Параска, — продолжал приговаривать раздавленный горем мужик, — все отрочество дурехе Маженне товаркой слыла... Все гутарили, что деточек друг другу будут пестовать. А теперича — вона! Как окаянница моя удавилась, ажно и здороваться со мною на дороге зареклась!.. Все позабыла, нахалка соромная. Всю дружбу с моей непутевой охальницей», — и даже бегущую по загорелой ланите слезу исподтишка утирал, поминая предательство гнусных соседей.       Слушавший его причитания Мирко все сильнее исполнялся душевным сочувствием, начистоту сокрушаясь над окаянствами бессовестного люда — ведьмак же, какому по всей вероятности и были адресованы заказчиковы слезы, напротив, оставался совершенно безучастным, всего лишь беззастенчиво рассматривая молодь. Ажно главу с засаленными вохлами к ним обращал, прилипчиво оценивая желтыми зерцалами... Блуждал воззрением по девичьим фигурам, по лоснящимся лицам, по нескромным ладоням — смотрящему за сим со стороны салажонку было непросто понять, что его занимало: то ли ирония жизни, то ли обычная похоть... Впрочем, вопреки опасениям пасынка, вспыльчивый сварливец сохранял отстраненность, безразлично отдаляясь от гуляющей молоди — только челюсти стискивал до зубовного скрежета. Тратить время на дурашливую юность он в преддверии работы не желал... Опечаленный Мирошек лишь влачился вдогонку: разобраться в испытанных тягостных чувствах он по мальчишечьей наивности не смог — однако после встречи с безмятежными молодчиками он отчего-то ощутил необъяснимую грусть... Было в их веселости нечто паскудное. Нечто очень гнусное, притворное и подлое.       По прибытии в хибару оба скорняк и убийца чудовищ не сговариваясь занялись работой: суетливый Панкратий направился за нужными предметами к соседям, Освальджик же уселся перебирать компоненты отвара. Заняться полученной в схватке царапиной — какая, к удивлению любопытного Мирко, в самом деле скоротечно перестала кровить — он необходимым в этот раз не посчитал...       Задворок миловидной скорняковой избенки встретил заявившихся мальчишку вместе с мастером прохлаждающей сенью раскидистых яблонь. Приволочивший все потребные предметы лохмотник молчаливо разместился у пристенка сарая, принявшись устраивать ручной костерок — изнывающий от жути себемиров сынок с волнительным предчувствием уселся поблизости. Жадный до знаний и неподдельно привязавшийся к наставнику, он всегда самозабвенно наблюдал за его подготовкой к работе — ныне же в головушке пытливого мальчишки сызнова зароились всевозможные вопросы... Для чего предназначался сей отвратный отвар?.. Как ведьмак намеревался призывать в огонь покойников?.. И как собирался от них отбиваться, ежели означенные страждущие духи внезапно возжелали бы его загубить?.. Сосредоточенный на подготовке к обряду сварливец не собирался заводить с огольцом разговоры, в молчаливой раздражительности стискивая челюсти — и раздираемый тревогой себемиров сыночек всего лишь в ожидании пустился раскачиваться.       Над кострищем, между делом, заиграл огонек — и ведьмак обратился к принесенной заказчиком ощипанной курице. Нарубил куриной тушке ее когти да так и принялся с усердием толочь их крепким пестиком... Размолол, засим плеснул в котел парного молока, добавил две чарки крестьянской сивухи и сверху присыпал получившимся крошевом, прилежно размешав всю заготовку черпаком — измельченное дробина куриных когтей потонула в создаваемом магическом отваре... Завороженный Мирошек аж заерзал на месте, поневоле отстраняясь от кутылого смрада. Поелозил эдак Освальд черпаком в каганце, подсыпая в заготовку перетертые травы — в воздухе повеяло пьянящими запахами: поперхнувшийся мальчонка даже муторно закашлялся... И пузырилось на том неприятное варево, и обретало отвратительный желтый оттенок, неторопливо перемешиваясь в черном каганце — ведьмак лишь временами подносил его в половнике к чувствительному носу, по запаху рассчитывая степень готовности... Смрад же над котлом становился все гаже, начиная вызывать у салажонка тошноту: отдавая стоялым куриным пометом, перемешанным с пряностью дурманящих трав, он буквально вышибал из глазенок слезу, заставляя отстраняться от белесого дыма. Как ведьмак намеревался хлобыстать сию гадость, скукожившийся Мирко даже думать не хотел... Только когда солнце сместилось с зенита, Освальд наконец-то оценил результат: ублаготворенно почамкав обвисшими варгами, он распалил над котлом костерок понеистовее — и дождавшись, чтобы варево дошло до кипения, напоследок остудил его магическим знаком. Свернувшаяся пена полетела водерень, вызывая у мальчонки приступ вящей брезгливости. Отодвинувшись от мерзостной вегжа́ницы, неуклюжий салажонок покривился.       — Не вороти хайло, паршивец, — с нарочитым презрением плюнул мальчишке под ноги Освальджик, попутно снимая котел с расположенной над головешками треноги, — вскорости хлебать это гно́чево будешь! — и спервоначалу не поверивший своим ушам ребятенок поневоле содрогнулся от пробравшей его оторопи.       Ведьмак это действительно сказал? Он действительно собрался поить этой магической дрянью его, обыкновенного крестьянского дитенка?.. Уж не поглумился ли эдак неисправимый стервец над беззащитным воспитанником?.. Округливший зерцала Мирошек отпрянул, перепуганно глазея на наставничий лик... Нет, не поглумился: переломанный собачьей жизнью выродок был подчистую лишен обыкновения шутить, не понимая даже самых безобидных прибауток. Он и улыбался-то на памяти Мирко едва ли ничтожные пару разочков! Нет, он не шутил. Настолько пугающим образом не стал бы шутить даже гнусный стервятник. Заволновавшийся мальчишка поднялся на ножки, отчаянно высматривая в черствых ведьмачьих зерцалах хоть крупицу сочувствия.       — ...А почему я? — ошарашенно уставившись на злыдаря, спросил он, ошалевши от разлившегося страха. Несговорчивый сварливец лишь осклабил щебенку, сызнова зажигая остатки углей. — Почему я должен это хлебать?! — не на шутку встрепенувшись, повторил несчастный Мирко, чувствуя, как сердце начинает трепетать: уже один только вид омерзительной жижи вызывал у страдальца волну тошноты — ведьмак же даже не считал себя обязанным ответить на вопрос. — Ну скажи! Почему я должен эту жижу хлебать?! Там же куриные когти! И вообще она осклизлая! — и так и не дождавшись от бесчувственного мастера никакого ответа, категорично отрезал: — Я не хочу это варево пить! — после чего сподобившийся посмотреть на вопрошающего пасынка скалдырник вытянул к нему кадыкастую шею.       — Я твои желания вертел на елде. Будешь делать, что скажу, — шепеляво огласил он отступившему подлетку — лишь кадык заиграл на неопрятно обскобанной лезвием вые.       Сказал это грозный убийца чудовищ и подтянул преподнесенную заказчиком плеть, угрожающе опробовав навой на раскрытой ладони... Устрашившийся Мирошек безответно отступил: по счастью, даже в миг жесточайшего гнева наставник никогда не вразумлял его секущим розгачом, отчего подозревать его в подобных намерениях восприимчивому Мирко совершенно не хотелось... Однако же в действительности вспыльчивый мастер просто не имел сего предмета во владении, разжившись им только сейчас, в Красной Вилице — а потому было разумно отойти и поберечься... Разволновавшийся еще того сильнее ребятенок обиженно приткнулся к стене мастерской: быть может, строгий Освальд его все же вознамерился всего лишь приструнить?       Сам же занятый приготовлением к обряду ведьмак, между делом, обратился к иначей работе: расположил над огоньком второй пустующий горшок и, извлекши из котомки граненую склянку, вылил на донышко синее масло. Засим плеснул самогону, понемногу разбавляя росинку в сивухе... Бодяжил он эдак, бодяжил... Плескал самогону и вновь с прилежанием все перемешивал, упорно растворяя синеву в белесой мути — оплазивый дитенок снова вытаращил очи, прилипчиво глазея на распавшиеся капушки... Освальд никогда и ничего не пояснял, оставаясь беспрестанно отстраненным и закрытым, а если даже понемногу и делился хитрым знанием — делал то насилу, сквозь сведенные зубы. Помятуя же о плети, лежащей поблизости, мальчонка боялся его тормошить, наблюдая за диковинной картиной в тишине... Васильковые крохотки масла в сивухе превратились в чуть заметные для глаза разводы — и тогда затушивший полымя убийца чудовищ неожиданно засунул в каганец косицы плети, принявшись елозить пенькой в самогоне!.. На этот раз неиссякаемая детская пытливость уже одолела рассудок Мирошка — засмотревшись на бадражное занятие наставника, любопытный салажонок осторожно вопросил:       — ...А зачем ты это делаешь? Мочишь плетку в самогоне, — и на всякий случай отстранился еще дальше, опасаясь возможной наставничьей строгости. Нелюдимый бирюк поначалу как будто не услышал вопрос, безразлично вращая расплывшейся плетью — набравшийся опыта Мирко молчал, терпеливо созерцая его жилистые кисти... Лишь порядком помотав салажонку все жилы, он вконец-таки изволил махнуть брыдкой рожей, указав на заключенное в стеклянницу масло:       — ...Сие есть масло от призраков — одна из немногих алхимических субстанций, что способна навредить бестелесному духу. Смачивая в оном растворе волокна пеньки, я позволяю веревке набрать его внутрь — удар такой пропитанной маслицем плетки ощутится покойником, точно ожог. — Заинтересованный услышанным Мирошек даже видимо склонился над черепком с самогоном, в котором сконцентрированный Освальд методично промачивал намокшую плеть: даже после года совместных скитаний насмотревшийся всякого мальчик не переставал удивляться количеству хитростей, из каких состояло ремесло ведьмака! — ...Поелику растворяются масла единственно в прогретом алкоголе, я вымачиваю свойское орудие в сивухе. Сие вероломство хорошо помогает, — неотрывно наблюдая за движением плывущей пеньки, вполголоса продолжил рассказывать Освальд. — Плеть не является обязательным атрибутом проведения Дзядов, но исправно облегчает верховодство ритуалом, позволяя усмирять норовистые души, — и полоснув ребятенка ожесточенным воззрением, ересливо добавил: — В точности, как мелких блажливых строптивцев! — струхнувший Мирошек чуток отстранился, понимая, что короткая ведьмачья благосклонность опять ускользнула. — Потому чтоб был послушным! — сызнова отворачиваясь к вымокшей плети, предупредил его мастер. — И чтобы даже не пискнул, когда будешь пить мой отвар! Не то по окончании работы найду сему орудию иное применение!       Он снова это повторил! Снова предрек беззаступному Мирко грядущую надобность пить свое гночево из куриных когтей!.. На этом не на шутку заволновавшийся мальчик с новой силой пристал к бирюку с вопрошением:       — Ну почему именно я должен пить эту гадость?! Ну ответь мне, Освальджик!.. Ну чего тебе стоит! — и раздраженно оскаливший щербатые зубы ведьмак без желания молвил:       — Не только ты, межеумок. Все мы будем это пить, — и оставив хвосты плети отмокать в растворенном магическом масле, снял каганец с опустевшей треноги. Хлопающий длинными ресницами Мирко в непонимании застыл перед ним, аки статуя. Неужто строгий мастер вознамерился тащить его с собой на полуночное урочище — созерцать ритуал с неупокоенными душами?!       — Какие это «мы»? Сиречь ты сам и этот дядька Панкратий?.. — округлив изумленные очи, пролепетал простодушный подлеток. — Так значица, я тоже пойду вместе с вами созерцать эти Дзяды? — и принявшийся прибираться ведьмак бессердечно отбрил:       — Пойдешь, безобразник. Как миленький. И не притворничай, что ты того не хочешь! — огорошенный мальчишка поводил за ним взглядом, в самом деле не ведая, стоит ли радоваться... Оно, конечно, представлялось для дитенка ужасающе занятным — поглядеть краем глазочка на мертвецкий обряд — однако же поджилки на мальчишечьем личике по наитию вздрогнули от холодящей ужасти. Ведь гневливый наставник за милую душу решил его тащить на ритуал не из сочувствия к пытливости: наверняка он замыслил нечто крайне недоброе!.. Потерявший способность лицезреть окружение Мирко уже раскрыл было уста, чтоб достучаться до мастера — но тот в опережение прервал увещевания: — Нет у меня веры тебе, полоротине! Что ты станешь дожидаться моего возвращения в условленном месте! И что никто не возжелает тебя умыкнуть, воспользовавшись тем, что меня рядом нет... — проделав над собой усилие и снова раздраженно отвернувшись, добавил непреклонный убийца чудовищ, поделившись с ребятенком своим опасением. — Посему пойдешь со мной, дабы быть под надзором. Во время ритуала же, когда на воззвание явятся духи, единственной возможностью с ними общаться — и стало быть, хоть как-то по нужде защититься — станет принятие оного варева... — и в последний раз скосив на раскрывшего рот салажонка воззрение, молвил: — Будешь пить мой отвар, чтоб разжиться возможностью видеть покойников. И якось смочь убежать, коли Дзяды пойдут не по плану.       Потупивший очи себемиров сыночек заерзал на месте, кроша остатки углей нечувствительной пяткой да теряясь в помышлениях о поджидающей ночи. Опрометчивая душенька ажно возликовала: Освальд — тот самый неуступчивый злыдарь, от которого вобыден было трудно дождаться поблажки — внезапно разрешил ему присутствовать на Дзядах!.. И не просто поприсутствовать, а даже увидеть заложных покойников!.. Разумеется, сокровенные струны мальчишкиной сущности именно сего втихаря и желали: ведь какой снедаемый пытливостью сопливец мог добровольно отказаться от подобной возможности — понаблюдать, как ведьмак разбирается с духом?.. Сие ведь было просто жуть как интересно!.. И пускай по залеченной детской хребтинке пробежала волна неуемного страха — даже в своем легкомысленном возрасте себемиров сынок понимал всю серьезность намеченных Дзядов — холодящая радость от предстоящего действа подстегнула его, точно щекочущий прутик! Ради такого впечатлительный мальчишка был согласен стать самым послушным на свете!.. Только лишь сие он и услышал из короткой наставничьей речи, не озаботившись причинами оказанной милости. Оставалось всего лишь дождаться полуночи...       Избавившись от лезущего под руку подлетка, Освальджик продолжил готовиться к ночи: вымочил в водице точильные камни и, усевшись готовить оружие к бою, принялся водить по шлифовальне клинком... Точил он так орудие, точил, смывая с полирита крохи выступившей стружки — закончив же возиться с чумазой заточкой, припускался промасливать лезвие маслом, аккуратно, почти что любовно и ласково напитывая жадный металл синевою... Как давно уже заметил простодушный Мирошек, он готовился к намеченному на ночь ритуалу максимально серьезно — как если бы пришлось в самом деле сражаться... Обряд примирения неупокоенных душ отнюдь не являлся заурядным событием — и даже легковерный восьмилетний малец по наитию чувствовал, что... что-то случится.       ...Наконец, как на деревню опустилось оцепенение ночи, ведьмак воротился к напряженному заказчику. «Ты все подготовил? — внимательно рассматривая принесенные яства, озвучил он последний  строжайший вопрос — и стало быть, удостоверившись, что Панкратий в исступлении ничего не забыл, без промедления молвил: — Тогда идем. Пока закончим подготовку, как раз наступит потребная полночь», — и удалившись к котомке с запретными зельями, напоследок осушил сразу несколько склянок...       Враждебная чащоба объяла ступивших на стежку вторженцев кромешной темнотой да звенящим безмолвием. На этот раз на пути к населенному заблудшими душами урочищу троих ходоков не побеспокоил не единый деревенский зевака: как сы́змалу ведал себемиров сыночек, с воцарением ночи суеверные кметы неизменно хоронились за закрытыми дверями, страшась пробуждения алчущей нечисти... Теперь лишь тусклый лунный свет да слабый отблеск разожженного факела разгоняли непроглядную темень пролеска: отброшенные пламенем косматые тени тянули свои пальцы к непрошеным выгостям... Обрамляющие стежку ядовитые стручки, заполонившие единственный путь до урочища, источали знакомый зловонный туман, то и дело норовя затесаться под ступни... Ступающий по поросли плюща салажонок, омертвело державшийся рядом с наставником, беспрестанно высматривал в тени движение, цепенея от сковавшей душоночку жути: ритуал призыва мертвых не успел еще начаться, а ему уже повсюду мерещились духи! Головушку заполнили очередные тянущие жилочки вопросы: как будут выглядеть призраки, которых призовет в костровище ведьмак?.. Неужели с ними станет возможна беседа?.. Отозвавшиеся духи, изнуренные отсутствием покоя после смерти, должно быть, непременно возжелают отомстить — обомлевший Мирошек уже серьезно жалел, что оказался приневолен тащиться за старшими!       Однако, если самого себемирова отпрыска еще отчасти успокаивало присутствие Освальда — несмотря на всю серьезнозность былой подготовки, тот безусловно понимал, что и как будет делать — то вот бездольный кожевник Панкратий, какому в скором времени предстояло увидеть погибшую дочерь, с каждым шагом как будто терял крохи жизни... Намеренно касающийся мастера плечом ребятенок с сочувствием смотрел ему в седеющий затылок, почти физически чувствуя отеческий ужас: факел в деснице идущего первым ремесленника ощутимо дрожал, выдавая растущую слабость руки... Должно быть, подготовиться к встрече с почившей кровинушкой было непросто даже для зрелого страдальца.       — ...Ты подумал, что скажешь удавленнице, когда она явится? — нарушил тишину заскрежетавший зубами ведьмак, сосредоточенно водя глазами по облепившим чащобу прожилкам карминовой вилицы. Вздрогнувший Мирко поднял глазки ввысь: после принятия токсических декоктов и без того неприглядное обличье мутанта вконец обезобразилось уродующей магией — осунувшись, заметно заострившись и настолько побледнев, что сквозь кожу проступили почерневшие жилы... По наблюдениям мальчишки, движения мастера не стали быстрее, однако же в глазах его зажегся устрашающий блеск.       — Да... То бишь, нет... — как будто бы даже чуток поперхнувшись, со слезами в сиплом голосе признался охваченный жутью мужик. — Она же померла, сударь ведьмак... Я ужно и не надеялся, что придется разговаривать с мертвячкой... — и неслышимо ступающий сзади лохмотник с железной непоколебимостью отрезал:       — Ну так подумай, елдыга, покамест не поздно. Никто лучше тебя, ее родного отца, не подыщет слова. — Испуганно поежившийся Мирко прислушался: качнувшийся кожевник лихорадочно вздохнул... Должно быть, точно так же, как и сам оробевший ведьмачий воспитанник, он лишь насилу представлял себе встречу с заблудшими душами, с большим трудом превозмогая иступляющий страх... Ведь даже не считая удавившейся дочери, многие из тех, кто оказался заточен на Мертвецком Холме, наверняка были знакомы ему как соседи. — ...Наша задача — упокоить твою девку в ходе Дзядов, — продолжил наставлять его сосредоточенный Освальд. — Сие и так, и эдак надо сделать, ибо негоже полухвее блуждать неприкаянной из-за единственной в пылу свершенной глупости... Но ежели она всамделишно стоит за хворобой сестрицы — ее прощение становится условием для снятия проклятья... Необходимо с ней надежно примириться: отринув обиду, чертовка и сама сможет навеки упокоиться. — Скрипучий голос замыкающего шествие скалдырника пробирал обомлевшего Мирко до самых костей: тому, что наторевший в кровопролитной профессии Освальд мог столь хладнодушно рассуждать о беседе с покойницей, знакомый с его ремеслом себемиров сыночек уже не дивился — не приходилось сомневаться, нечестивцу доводилось изгонять безумных призраков и раньше — однако сам перенять сию выдержку мальчик не мог. — ...Повинись перед девкой, — зловеще зашипел продолжающий направлять нанимателя мастер, и со стороны идущего первым Панкратия донесся приглушенный стон, — ты в самом деле виноват! Начистоту повинись: не обинуясь и искренне. За то, что не сберег, лишний раз не услышал... За то, что побоялся отстоять перед лицом окаянной общины, бросив догнивать в безымянной скудельнице — это серьезный проступок, курвец ты трусливый... Посему принеси покаяние. И не вздумай лукавить или всуе облыжничать, ибо мертвые чувствуют ложь по наитию. Прочувствуй то терзание, в каком она томится, и пожалей свою охальницу без тени криводушия...       — Милосердные боги... Дайте мне сил пережить эту ночь... — заметно содрогнувшись, припустился причитать мужик — стало быть, теряя последние остатки самообладания под давлением страха и гнетущей вины — и мгновенно перебивший его Освальд продолжил с недовольством вещать наставления:       — Оставь богов в покое, шельма! Боги твоим девкам никак не помогут — это можешь сделать исключительно ты сам! Вечно вы прячетесь за свое мракобесие, когда приходит пора отвечать за содеянное! — Проносящий происходящее через глубины нутра ребятенок с опаской пробежался глазами по зловещим окрестностям: здесь и вправду не ощущалось ни толики присутствия небесных заступников, отчего вокруг горла сходились тиски. — Очень даже славно, что тебя, окаянца, так безудержно трусит: быть может, хоть прочувствуешь, в какой жестокой муке оставил удавленницу! — насел на заказчика упрямый убийца чудовищ, словно бы намеренно вгоняя его в трепет. — Ты должен быть готов к столкновению с дочерью — с тем озлобленным призраком, каким она стала. Душевные муки в том весьма подсобят... Все это время после паскудной кончины твоя девка существует в нескончаемой пытке, оказавшись опутана вери́гой обиды — и в этом есть твоя вина!.. Так возьми же на себя ответственность, сквернавец. Пади перед призраком ниц и раскайся. И попроси у смертницы прощения, признав свое участие в ее дрянной судьбе, — и воззрившись затравленному заказчику прямо в покрывшийся испариной завоек, угрожающе залаял: — Как прутом раскаленным будь жечь тебя, шельму, этим чувством вины!.. Дабы ты непритворно повинился пред девкой! — и идущий впереди кожевник, едва не оступившийся на скользком побеге стелящейся вилицы, малодушно закивал:       — Как есть повинюсь, уважаемый сударь!.. И могилку ейную засим обряжу!.. Все, дабы дуреха напоследок упокоилась!.. — но затем, приметно вздрогнув от незванно нагрянувшей мысли, суетливо обернулся к крутонравному заступнику. В очах его всамделишно вспыхнули искорки ужаса; по лобовине покатились горячие градины пота. — А токмо что с нами будет, коль Маженна не сжалится?.. Что ждет Ивонну? — Поежившийся Мирко, какой уже давно опасался засматриваться в марь ночной чащобы, с тревогой покосился на затеявшего гибельное действо ведьмака. Идущий мрачной тенью Освальд, как и вобыден, не спешил проявлять сострадание — в первую очередь, внимательно прислушиваясь к угрожающим шорохам: стрекоту стручков да хрусту преминаемых ступнями мелких веточек.       — ...Лучше тебе о подобном не думать, — наконец протянул он вилявый ответ, запоздало сподобившись ответить заказчику и лишь нагнав оной речью еще больше ужасти. Бредущий рядом мальчик ажно захолонул.       — Но вы же будете... рядом? — передернувшись, с надеждой проблеял Панкратий, от волнения размахивая мреющим факелом — и поджавший варги мастер неохотно шепнул:       — Окстись, шельма старая: не начнешь делать глупости, ничего не случится, — и нарочито умолк, не став вдаваться в холодящие подробности — застонавший скорняк опустошенно согнулся, словно бы всамделишно склоняясь под бременем страха.       Кромешная полночь с каждым шагом сгущалась вокруг тревожных вторженцев: теперь, по мере приближения к мертвецкому урочищу, огня бесхитростнтго факела уже не хватало. Трясущийся Мирко, по хребтинке которого вовсю подирал беспощадный мороз, взбудораженно окинул окрестности взором: перемещаясь по лесу в беспросветных потемках, они как будто бы уже заступили во владения мертвых — вдыхая удушливый смрад да скользя по отвратительной слизи гниения... Хруст ломаемых веток отдавался в ушах треском жухлых костяшек; плеск нечаянно раздавленной дутой грибницы — ощущался как хлюпанье липнущей крови... Бесталанный деревенский ребятенок не мог лицезреть населяющих чащу отверженных духов, какие бессловесно завывали меж деревеьев — однако же тяжесть в измотанных ножках начинала казаться их невидимой хваткой... Хваткой скрюченных перстов, сомкнутых на голени... Влекомые запахом сытной кутьи, но все же неспособные испить ее жара — плачущие души шелохтали дыханием дитячьи волосья, бессознательно желая коснуться живого... Их голоса неощутимо дребезжали в тихом шорохе, раскаты горьких рыданий — налетали в свистящих поветриях зноя: простой живущей душонке не дано было воочию узреть их страдания, но жуткий лес неумолимо затягивал путы... Страшащийся двинуться Мирко обязательно схватился бы за край ведьмачьей кожанки — но ручонки были заняты мешком с головешками, какие сирому страдальцу поручили нести аж до самой поляны. «Освальджик... мне страшно», — вполголоса шептал он убийце чудовищ, и безразличный к мальчишечьим чаяниям мастер еле слышно цедил: «Вот и славно, что страшно. Значит, будешь осторожным». Разумеется, рассчитывать, что пакостный стервец его взаправду приголубит, было глупо.       Уж лучше бы несчастный Мирко в самом деле остался в безопасной деревне! И зачем только извечно пребывающий скрытным ведьмак поволочил его с собой на столь чудовищное действо?.. Неужто посчитал, что в окружении призраков беззащитный дитенок будет в большей безопасности, чем в закрытой хибаре?!       Путь до урочища показался бездольному мальчику мучительной вечностью — но вот, проступив сквозь колючие заросли, воззрению вконец-таки открылась покойничья воро́ша, зловещая пустошь которой озарилась касанием светоча. Осмотревший окрестности Освальд первым ступил на багровые листья, шагнув в удушливую темень без налета сомнений — трясущийся дитенок поспешил за ним следом, страшась остаться в сонме мертвых без ведьмачьего заступничества... В пугающем пристанище покойников все застыло в безвременье: затесавшись средь ухабов и пугающе чернея разверзшейся бездной, на неподвижной красной вилице все так же зияла могила удавленницы. Невдали, отбрасывая длинные тени, без перемен валялись туши умертвленных трупоедов, смрад от коих, перемешиваясь с запахом гниения, поднимался над поляной удушающей марью... Безмолвно возвышаясь над ардеющим плющем, ввысь тянулись изъязвленные столетние дубы, закрывающие сенью клочки небосвода. Тусклый огонек, источаемый факелом, разогнал темноту ужасающей ночи, и все трое ведьмак, ребятенок и схоронивший девицу безутешный отец напряженно подступили к разрытому выгребу.       Теперь, в дрожащем отблеска огня, безобразные останки неупокоенной девки предстали пред мальчонкой еще гаже, чем прежде: безжизненно уставив пустые глазницы в небесную пустошь, безобразная, наполовину сожранная гулями мертвячка казалась способной подняться из ямы... Она лежала неподвижно — совершенно неподвижно и застыло, как только и может лежать разложившийся труп — но вцепившийся в наставничье рубище Мирко почти воочию представил ее шевеление... Сейчас отломленные кости захрустят и шелохнутся, обкусанные жилы неестественно натянутся — и лопнувшая кожа исподволь зашевелится, потянув брыдкий студень к обомлевшему мальчику!.. Пискнувший дитенок моментально отвернулся, отчаянно вжавшись похолодевшим обличьем в ведьмачью станину!.. Махонькие пальчики его со всей возможной силушкой стиснули кожу наставничьей стеганки, буквально впиваясь в нее ноготками. Почувствовавший оное ведьмак зашевелился, неохотно обратив к задрожавшему пасынку лик — и цепенеющий Мирко разомкнул ошалевшие глазки, с упованием подняв их к нерадушному заступнику.       — Ай, ссыкун. Соплежуй окаянный, — наградил его убийственным презрением Освальд, разве что не плюнув в мальчишкино личико, — а я еще видел тебя ведьмаком. — В другой возможной ситуации Мирошек наверняка бы уязвленно насупился, глотая очередное оскорбление мастера, но сейчас обуявший его душеньку страх был слишком сильным, чтобы всуе обижаться на наставника. В конце концов, кроме стервозного убийцы чудовищ, защитить его душеньку здесь было некому... Сам же сконцентрированный на предстоящей работе ведьмак, окинув окрестности изучающим взором, вконец-таки сложил котомку и озвучил наказ: — Пока все тихо, а значит, медлить нет смысла, — и обратившись к стоящему соляным изваянием кмету, указал на разрытую могилу удавленницы: — Подыщи гладкий камень и выложи на него перед останками яства. Потом займись костровищем: расставишь черепки с головешками по четырем сторонам от могилы и разожжешь в них огонь. Я же займусь начертанием охранного круга, — и раздав указания, припустился вытаптывать мешающий плющ.       Вооружившись обыкновенным рабочим ножом и предварительно отмерив шагами сажень, он опустился на корти и принялся вскапывать лезвием землю, формируя в окружении могилы бороздку... Пройдясь по кругу и замкнув вокруг скудельницы линию, он припустился аккуратно засыпать в желобок заготовленный пепел — формируя для духов неприступный барьер... Наблюдающий за ползающим на коленях наставником Мирко опасливо жался под ближайшим дубом.       Сделавшийся бледным, как мел, горемыка Панкратий закончил раскладывать в середке окружности кушанья и, выложив в жаровню головешки да поленца, возжег необходимое для Дзядов костровище. По мере приближения урочного часа, дрожь в его ладонях становилась все заметнее... Как мог явственно видеть даже мелкий мальчишка, собраться с духом у бедняги все никак не получалось... Наконец, подготовка показалась законченной: теперь на населенном мертвецами урочищем полыхали сразу пять неспокойных костров, обрамляя оскверненную могилу окаянницы. Вокруг разрытой ямы был начерчен круг из пепла, у изножья же стояли источающие жар ритуальные яства... Теперь, в обжигающем огненном зареве, недоброе урочище смотрелось еще инфернальнее — не хватало лишь духов, просочившихся из темени... Осмотрев преобразившийся пустырь, стращавый мастер извлек из котомки бутыль с гадким варевом, разлив его по двум суповым черепкам. Все было практически готово — и как смекнул потерявший дар речи Мирошек, дело оставалось за самым маленьким действом.       — Пей. Единым залпом. Это твоя порция, — протянув покрытому испариной заказчику черепок с белым гночевом, повелел устрашающе сосредоточенный Освальд, и на этом покорно подшагнувший скорняк взялся за плошку загрубевшими пальцами. Не посмев перечить нанятому выродку, он послушно прислонился губами к покромке и на характере выхлебал мерзкое пойло, лишь напоследок изнуренно искривившись от горечи... Удостоверившись, что наниматель не сплошал, покореживший челюсть лохмотник набрал из свойской порции ложку отвара — и поднявшись над плошкой вместе с полным черпалом, развернулся к Мирошку. — ...Поди сюда, сопливец, — с обманчивой мягкостью в голосе обратился он к дрожащему под деревом пасынку, угрожающе раскачивая ложкой с гночевицей. — Твой черед давиться. Сего объема хватит.       Изничтоженный переживанием мальчонка закачался: от понимания, что дальше ему придется глотать ненавистное варево из куриных когтей, нутро несчастного скрутило настоящим узлом... Поднявшись на ножки, он молчаливо мотнул идущей кругом головкой — и настроенный более чем решительно Освальд беспощадно шагнул с жуткой ложкой к нему!.. В следующее же мгновение железная ведьмачья шуйца оказалась на дрожащем подбородочке страдальца — и стиснув его яростным рывком, одним безмилостным движением разинула уста... Бедный Мирко не успел даже как следует дернуться, едва соображая от нахлынувшей брезгливости — как беспощадный ведьмак всунул ложку ему прямо в конвульсивную глотку!.. Что-то из обрыдлого отвара сирый мальчик за неволю проглотил — но остальное успел задержать языком, намереваясь при первейшей возможности выплюнуть — и скалящий зубы скалдырник моментально зажал ему скривившийся рот!.. Бедный схваченный Мирко замычал и заметался в суровом захвате, ошалело вращая одуревшими зенками да никак не желая глотать гадкий жидель: от омерзительного запаха куриного помета и разъедающей язык отвратительной горечи его буквально искорежило в мучительной судороге.       — Глотай, паскудник! Буду так держать, покамест все не проглотишь! — неумолимо зарычал нависший над мальчонкой ведьмак, продолжая зажимать своей нещадной рукой дитячьи сжатые варги — и пометавшийся еще немного Мирко обессиленно сдался, с огромным трудом проглотив гночевицу... Только тогда жестоконравный байстрюк его вконец отпустил — пронизанный мерзостью мальчик с жалобным стоном отпрянул в деревьям. Сквозь усилившийся звон в ушах и чувство подступившей ко рту тошноты в головушке набатом забила обида. Все ж таки несносный сварливец со своим омерзительным варевом его поломал!.. От заполнившей рот неприятной слюны салажонок пустился изнуренно плеваться... Впрочем, не успел он как следует оценить ощущения, как головушка внезапно закружилась: пошатнувшись от сковавшей ножки слабости, бездольный Мирошек едва не упал, вовремя схватившись за дубовую стволину. Картинка пред глазами поплыла. — ...Давай, поерничай как следует, — огрел его уничижением наблюдающий за оным состоянием ведьмак, — можешь для эффекта еще разреветься! — вечно он эдак воспитывал пасынка, намеренно стегая его грубым зубоскальством! И когда мальчонка расшибал себе колени при суровых тренировках, и когда на них же по рассеянности пропускал удар деревянным мечом... И вот сейчас, когда несчастного отравленного Мирко повело: в отваре-то, помимо куриных когтей, были также замешаны и дурманные травы...       Держась за дерево, Мирошек обождал пару тяжких мгновений — и поплывшая картинка у него перед глазками постепенно обрела свою утраченную четкость. Тошнота исподволь начала утихать, напоминая о себе лишь при поспешных разворотах... В ушах по-прежнему пронзительно звенело, а сама черепушка неприятно трещала, но теперь хлебнувшему варева мальчику по крайней мере не грозило падение с ног... Протяжно застонав и отдышавшись, он поднял обиженные глазки на бездушного злыдаря. Во рту все так же ощущался омерзительный привкус дрянного отвара.       — Лезь давай на дерево. И шевелись, негораздок! — указав на паветви могучего дуба, у какого хоронился оклемавшийся мальчонка, озвучил повеление брюзгливый ведьмак — и все еще нетвердо стоящий на ножках Мирошек, вцепившись нечувствительными пальцами в древесные наросты, обреченно полез по стволине вверх. Головка все еще чудовищно кружилась, но спорить с безжалостным мастером нынче было опасно... На счастье, вскарабкаться на ветку оказалось не сложно, отчего, приложив небольшое усилие, стенающий малец расположился средь листвы. — Чтоб сидел там безвылазно, пока не позволю спуститься. И язык свой трепливый держал на зубами, — всмотревшись ему в очи, с пугающей серьезностью промолвил ведьмак — и на этом обернулся к ожидающему тягостных приказов нанимателю. — Как самочувствие? — проскрежетал он зубами совершенно нежданный вопрос, но как смекнул изучивший наставничий нрав ребятенок, никакого сострадания сии слова не содержали.       — Башка трещит... Как при тяжелом бодуне... — промычал покрывшийся стекающей испариной Панкратий: по-видимому, ему употребление ведьмачьего варева далось не намного приятнее, чем претерпевшему острастку ребятенку. — Но это ничего... Ради бездольных дочерей перетерплю... — смиренно добавил несчастный мужик, а потом вдруг склонился в раболепском поклоне: — Благодарствую за радение, уважаемый мастер... Не извольте тратить время на чернокостного смерда: эдакий простец, как я, не стоит того, чтоб о нем хлопотать... — и по-видимому, посчитавший сей ответ достаточным ведьмак развернул его к бороздке, заполненной пеплом.       — Не прельщайся. Я должен убедиться, что ты выстоишь до окончания обряда, — в неудовольствии скривившись, оборвал его чаяния безмилостный Освальд и далее заговорил о начерченном круге: — Видишь оную бороздку, засыпанную пеплом? Это охранная окружность, что отделяет нас, живых, от призраков, что вскоре придут на призыв, — уставившийся на черту Панкратий исступленно закивал седовласой главой, и убийца чудовищ глубокомысленно всмотрелся в его трусливые очи. — Покамест оная граница остается нерушимой, мы недосягаемы для потерянных духов, — медленно, как будто бы давая собеседнику возможность прилежно обдумать услышанное, прошепелявил он свое предупреждение, засим же занес над бороздкой сапог: — Но ежели в ней вдруг возникнет прореха... даже самая малехонькая тоненькая брешь... обезумевшие призраки к нам моментально прорвутся, и мы окажемся один на один с сомном гневных покойников! — трясущийся от ужаса кожевник обессиленно вздрогнул. — Увидев в нас искорку недосягаемой жизни, они высосут наше дыхание досуха! — припугнул его сверкнувший глазами ведьмак и сызнова указал на занесенную над линией стопу. — Посему сия черта должна оставаться целехонькой. Пересекать ее по воздуху дозволено, но прерывать физически — категорически нет. Нарушишь оное условие — и все мы погибнем, — пожилой горемыка ошалело кивнул. — Это понятно? — поинтересовался сосредоточенный убийца чудовищ, и насилу стоящий на ногах окаянец удрученно раскланялся:       — П-понятно...       — Запомни это, шельма. Если наступишь на черту, мы все бесславно издохнем! — повторил ему ведьмак уже доходчивей и наконец отвязался от несчастного мученика.       Подступив к оставленному лежать на земле черепку с последней порцией варева, бирюк поднес ее к устам и, старательно придерживая обвисшие варги свободной ладонью, залпом хлебнул все отвратное гночево. Даже не поморщился он следом, лишь утеревшись рукавом да вновь вернувшись к заказчику: как невольно помыслил прижавшийся к дереву Мирко, после омерзительных ведьмачьих декоктов отвар из куриных когтей наверняка воспринимался им как простая водица...       — Готов? Когда начнем, обратного пути не останется, — негромко обратился к несчастному кмету, какой от волнения снова схватился за бедовую голову.       Сидящий на дубовой ветке Мирко оглядел урочище испуганными глазками: теперь вся заселенная отверженными душами поляна была перед сопливцем на ладони. Пылающие в крепких жарниках костровища, источающие сытный аромат ритуальные кушанья, начерченная Освальдом охранная окружность — все было готово к началу обряда... Даже зловещий ковер из кровавого плюща лежал на земле без различимого шелеста... В небе застыла белесина полной луны.       — Г-готов... — судорожно подтвердил сцепивший персты кожевник.       — Формулу сказать точно сумеешь? — продолжил дотошно выпытывать Освальд, и поперхнувшийся Панкратий трусовато проблеял:       — Сумею, добрый сударь... известное дело... — и тогда смотрящий ему в очи убийца чудовищ вконец-таки проникновенно огласил:       — Добро. Тогда начнем, — и напоследок мимолетно обернувшись к салажонку, то ли ему, то ли дрожащему от страха нанимателю поведал: — ...И не страшись. То, что мы сейчас начнем проделывать — есть суть деяние благое и гуманное.       Обомлевший Мирошек прислонился ланитой к шероховатому дереву, обхватив его стволину холодеющими ручками. Дыхание застряло во впалой грудинке. Осмотревший урочище мастер сделал несколько последних шагов вдоль защитной черты — и остановившись прямиком перед девичьей могилой, в напряженной сосредоточенности опустился перед ней на колени... Трясущийся взадьпятках кожевник Панкратий оробело последовал увиденному примеру... Смотрящий на могильный камень Освальд смахнул налипшие на лоб неопрятные волосы — в этот момент напряжение в воздухе начало ощущаться уже почти что физически — и воздев ладони ввысь, с рычащей твердостью изрек:       — Заблудшие души — в воде и на суше!..       Дрожащий сзади кожевник тотчас подхватил:       — ...Вы, пылающие в смолах или зябнущие в речках!..       — Иль для мук, стократ тяжелых, грубо вбитые в поленья, чтоб пищать и плакать в печках!.. — прорычал убийца чудищ, и мужик довершил:       — Мчитесь к нам! Справляем Дзяды!..       — Вы, прискорбные созданья, что прикованы доныне тяжкой цепью злодеянья к бренной жизненной долине!.. — сразу же продолжил выкрикивать Освальд, и Панкратий без заминки перенял:       — В страшных пытках ваши души... мучиться, томиться будут до тех пор, покуда люди вас не выручат из плена!.. — после чего воздевший руки еще выше ведьмак остервенело взревел:       — Заклинаю вас родною вам стихией огневою!.. Говорите, что вам надо!.. — и вдвоем с нанимателем взвыл:       — Нынче мы справляем Дзяды!..       В следующее мгновение их слова оборвал нечеловеческий визг, перешедший в протяженный надорванный крик!.. По урочищу прошелся столь неистовый порыв лихого ветра, что мальчишкины волосья встрепенулись жутким дыбом!.. Оцепеневший от ужаса Мирко еще неистовей прильнул к вековечному дереву, вмиг растеряв все остатки рассудка: ужасающий крик прогремел у него прямо в одуревшей от жути головке... Кричать настолько иступляюще и дико наверняка была способна только яростная бестия — но прежде чем испуганный дитенок успел все осмыслить, протяженные вопли столь же резко утихли... Исполненный страха Панкратий, стоя на коленях, лихорадочно заозирался по враждебным сторонам: рассматривая пляшущее пламя да всамделишно выискивая в мраке притаившихся покойников. Ведьмак же осторожно поднялся на ноги, посматривая в центр охранного круга: раздавшийся над лесом крик не застал его врасплох, как одуревших простецов, но даже так он остался вельми насторожен.       — Теперь обождем. Призрак вскорости явится, — вкрадчиво шепнул он нагоняющим оторопь голосом — отступая от линии да внимательно высматривая в пламени мельчайшие блики движения.       Страшащийся вдохнуть Мирошек с тихим стоном поежился: в головушку ему жестоко въелась ужасающая «формула», произнесенная старшими. Впечатлительный дитенок никогда не мог помыслить, что лишеные покоя заблудшие души могут застыть прямо в кипящей смоле!.. Или же застрять ничтожной щепкой в поленьях, что засим будут брошены в дымящую печку!.. Неужто существуют и такие мучения?       А только смотрит — а огонь в установленных вокруг могилы черепках с головешками как-то странно неестественно дрожит!.. Словно бы объединившись под воздействием магической силы, язычки беспокойного пламени вдруг пустились выплясывать в сродстве друг с другом — в точности копируя движение в соседних костровищах!.. Все быстрее и быстрее, ускоряясь в невиданной пляске — повторяя дыхание мрачного леса!.. Смотрит завороженный мальчишка — и поверить глазенкам не может... Внимательно водит очами и Освальд, созерцая прореху между мирами живых и покойников. Лишившийся дочки кожевник Панкратий от ужасти аж не смеет мимолетно моргнуть, испуганно ворочая взмыленной шеей. Над урочищем стоит такая злая тишина, что слышно лишь горячку дитячьего сердца, заходящегося в бешеном темпе испуга.       Посмотрел на этом Мирко на ковер заполонившей урочище вилицы: смотрит — а мясистые листья с кровавыми жилами лежат неподвижно... Ветра на поляне вовсе нет. Застывшие листья чапыжника не издают ни единого тихого шороха — огонь же в костровищах безудержно пляшет! Изумленный мальчонка протер неуверенной ручкой зерцала — точно беснуется дикое пламя!.. Как будто бы его колышет не ветер, а само неощутимое дыхание покойников!.. Но не успел себемиров сыночек даже как следует поежиться от жуткого открытия, как поблизости послышался младенческий плач... Тихий, напоминающий ослабленный писк — он как будто бы раздался позади обмеревшего Мирко, и перепуганный мальчик обернулся взадьпятки, бросив мечущийся взор через озябшее плечико... Никого! Одна лишь беспробудная полночь обнимает оставленного старшими мальчика! По хребтине цепенеющего Мирко пробежались скрюченные пальцы мертвецов — обернувшись, он отчаянно стиснул ручонками ствол, опасаясь ненароком соскочить с надежной ветки. Кричал как будто бы совсем еще малехонький малыш, невесть откуда взявшийся в безмилостном лесу... Сделавшийся бледным, как покойник, кожевник с вящим трепетом промолвил ведьмаку:       — Вы тоже это слышите?.. — мерящий окружность шагами Освальджик не стал отвечать — заместо этого перенеся десницу на рукоять заготовленной плети.       Изнывающий от трепета Мирошек в оцепенении сжался, все еще взволнованно выискивая в мраке силуэт малыша. Плакал обессиленный младенец — совсем еще беспомощный, болезненный и крошечный: затеряться одинешенек в зловещем лесу он мог единственно по причине предательства матери... Сердечко ребятенка содрогнулось от печали: неужто какая-то пропащая баба сподобилась оставить здесь дитенка за минувшие полдня?.. Быть может, сего оставленного матерью младенца еще возможно было как-то отогреть и спасти?.. Ведьмак, тем не менее, не торопился отвлекаться на спасительные поиски, безмолвно наблюдая за движением огня — бессильный писк младенца становился все громче, усиливаясь с каждый содроганием сердца! Ошалевший кожевник заметался вдоль линии. Вжавшийся в стволину себемиров сыночек снова всмотрелся в беснование пламени, чувствуя, как ужас нарастает до предела... а только смотрит — и сызнова не верит глазенкам!..       В центровом костровище у изножья могилы, проявившись прямо в пляшущем огненном мареве, показался еле видимый образ младенчика — настолько недошенного, тощего да слабого, что пожалуй, при рождении то был не жилец!.. Показался, разевая малехонький ротик — и невзирая на чудовищную тощесть недоразвитого тельца, внезапно пополз из огня в направлении кушанья, совсем как научившийся ползать сопливец!.. За ним столь же резко показался второй — такой же слабенький, заморенный и страждущий: едва не потерявший сознаньице Мирко с тишайшим стоном осмотрел его тонюсенькие ручки... Оба крохотки казались соткаными из тусклого света... И до чего же ужасающее зрелище то было! Проявившиеся в пламени бездольные младенцы были так ужасно недоразвиты, что на конечностях их словно бы не выросли мышцы! Даже плотное седалище пониже спины — гордость любого огольца-крепыша — у оных деточек как будто бы напрочь отсутствовало: пред застывшим салажонком показались два скелета, обтянутых тонкой багровеющей кожицей... Сие были души умерших младенцев. Отринутых родными матерями несчастливцев, какие скончались на жутком погосте. Их настоящие тела давно истлели и прогнили, но заблудшие душонки остались скитаться... Что было крайне примечательно, младенцы ползли — хотя даже неопытный ведьмачий воспитанник исподволь померекал, что то являлось невозможным. Слишком недоразвиты, слишком слабы, слишком сильно замучены!.. Они должны были тихонько лежать и сипеть... Узревший оную картину кожевник Панкратий ошарашенно взвыл.       Стоящий впереди ведьмак еще немного подождал — и стало быть, удостоверившись, что явившиеся души не представляют угрозы, вконец-таки убрал десницу с вымоченной в магическом масле пеньки. Вытянувший шею себемиров сыночек озадаченно окинул окрестности взглядом: издававшие слабенький писк огольцы находились аккурат перед ним на урочище — но плач их раздавался у него в голове... Пронаблюдав за тем, как изможденные души младенчиков понемногу подползают к ритуальным харчам, поразмысливший Освальд осторожно ступил через линию — шагнув прямиком к появившимся призракам. Приблизившись к опирающимся на коленки да ладошки огольцам, сосредоточенный ведьмак опустился на корти... Только тогда исступленный кожевник испуганно молвил:       — Откуда они... — и поднявший деревянную ложку ведьмак хладнодушно ответил:       — Ты сам давеча говорил, что здесь избавлялись от нежеланных младенчиков. Сие есть их несчастные душонки, — разинувший уста мужик с протяжным стоном схватился за космы. — Блуждают здесь в кромешной тьме и смертном холоде... Не ведают, куда можно приткнуться, — продолжил проговаривать сидящий на корточках мастер, попутно набирая медвяный извар — и наполнив деревянную ложечку, протянул ритуальное кушанье к малехонькому ротику одного из младенцев... Страшащийся вдохнуть Мирошек в изумлении расширил глаза: коснувшись уст бестелесного призрака, внимающий происходящему ведьмак дождался того, чтобы тот их раскрыл — и засим самолично напоил слабосильного духа! Хлебнувший капельку младенчик посербал устами и — к удивлению застывшего Мирко — в самом деле ненадолго прикрыл осоловелые глазки, как если бы извар утолил его муки! — ...Давай. Пей, касатик. По маленькой крохотке. Хоть язычок в оной сласти смочи, — с непривычной мягкостью протянул напоивший младенца Освальджик, и сбоку к наполненной кушаньем ложечке головку приблизил второй бесплотный малец. Сохраняющий спокойствие ведьмак зачерпнул из плошечки еще чуток извара — наблюдающему сверху себемирову отпрыску даже невольно привиделось, будто кушанья в ложке чуток поубавилось — и поднес его к раскрытым устам второго сирого призрака. — ...И тебе достанется, малехонький, — проговорил утирающий бесплотные младенческие губы лохмотник, поочередно подкармливая обоих переставших пищать огольцов, — пусть сей извар вас обоих согреет... Пусть поможет сыскать верный путь за Завесу... Мне неведомо, где лежат ваши сгнившие косточки, но не надобно держаться за них до скончания мира.       Обхвативший дерево Мирошек невольно припомнил, как годом ранее ведьмак точно так же кормил и его самого, терпеливо выхаживая от мучительной раны... Все ж таки — как уже не раз убеждался себемиров сыночек — черствый и гневливый в обиходе Освальджик был вполне себе способен на сострадание к тем, кто всамделишно мучился... Панкратий же, оправившись от изумления и трепетного ужаса, дрожащим голосом скликал отошедшего вымеска:       — Мастер ведьмак... Но это же... Это же харчи для Маженны...       — Маженне тоже достанется, — не отвлекаясь от кормления детских душонок, отрезал сидящий на кортях ведьмак. Деревянная ложка в его бледной деснице являлась слишком крупной для измученных младенцев, и посему утихомиренные кушаньем духи лишь окунали в сладкий мед свой бесплотный язык. — Не должно оставлять этих крох без заботы. Я напотчую все души, что придут оскоромиться, — отчеканил слова непреклонный лохмотник. Неспособный найти себе место кожевник Панкратий с горьким стоном прошелся вдоль покромки окружности. — ...Когда-то я сам мог заделаться похожей душонкой, — неожиданно поведал заскрежетавший зубами ведьмак, и беспокойный мужик остановился как вкопанный. — Та никчемная шлюха, что меня родила, любила повторять, что собиралась размозжить мне булыжиной голову, — с пугающей бесстрастностью в голосе продолжил рассказывать убийца чудовищ, и вздрогнувший Мирко ощутил колкий холод, — если бы она не бросила меня издыхать в городскую канаву, понадеявшись, что крысы довершат дело быстрее, я пополнил бы число сих неприкаянных младенцев.       Ответом ему стал очередной надсаженный стон нанимателя. У дрожащего Мирко потемнело в глазах: он давно уже привык к тому, что освальдовы речи нередко представали ужасающе жестокими — но переживший немало терзаний байстрюк всякий раз ухитрялся его поразить... Впрочем, не успел цепенеющий мальчик предаться очередным размышлениям над наставничьей долей, как один из обласканных мастером духов внезапно ублаготворенно отстранился — и повернувшись на бок да обхватив свою пяточку прозрачными пальцами, постепенно исчез! Второй явившийся малыш уже тоже давно перестал тихо плакать, умиротворенно насыщаясь согревающим взваром — на ум едва обмогшемуся Мирко пришли недавние слова наставника о милосердном назначении кошмарного обряда...       Огонь же в черепках опять опасно задрожал — и поднявший зерцала ведьмак моментально навострил нечеловеческие чувства. Позволив бесплотному крохе в последний раз смочить во взваре беззубые десны, он самолично отстранился и отпрянул за линию...       ...И очень вовремя, посему как стоило ему скользнуть за отделяющий урочище барьер — из взвившегося пламени с рычанием выпрыгнул обезумевший призрак!.. Взвизгнувший мальчишка закачался на ветке, насилу удержавшись от падения на землю — однако взвывший окаянец неожиданно наткнулся на незримую преграду, в бессильной ярости ударившись о стену окружности. От его неистового рева, зазвеневшего в головке паникующего Мирко, завертевшийся подлеток вдавился в стволину... Где-то рядом от ужасти закричал и побежавший скорняк — ведьмак же обозленно схватился за плеть! Оскаливший щебенку страхолюд замахнулся: смоченная в маслице плеть засвистела, пролетев прямиком сквозь взъярившийся дух — и зашипевшей покойник, словно бы ошпарившись крутым кипятком, с болезненным криком отпрянул от мастера... К удивлению несчастного мальчонки, использованный хитрым скалдырником трюк вполне себе сработал для осаждения духа. Искривившийся сварливец стегнул его вдогонку, сам оставшись хорониться за спасительной чертой...       — Что?! Вкусил плети, курва?! Вшивота паскудная!.. — зашелся он в неистовой палаческой злости, гоняя запертого призрака по замкнутой окружности. Накормленный им призрачный младенчик уже исчез безвозвратно. Вновь окоченевший от испуга салажонок с нестихающей дрожью оглядел окаянца: это был растрепанного вида старик со скрюченными тощими руками да отвратительной зияющей раной на шее... Глаза его казались настолько запавшими, что первым, что сумел разглядеть ребятенок, стали черные провалы на иссушенной белесине! Только потом, присмотревшись к сквернавцу внимательнее, забывшийся от ужаса Мирошек запоздало смекнул, что в действительности старец был лишен обоих глаз... Зерцала покойника начисто выкололи, что, кажись, не мешало ему бесноваться. — Или пресыщайся, как положено покойнику, или изыди, паскуда обрыдлая!.. — замахиваясь на ужаленного плетью мертвеца, прорычал остервенившийся убийца чудовищ — если бы в начерченной им прежде окружности в самом деле негаданно образовалась прореха, обезумевший старец опустошил бы их всех...       Внезапно к плечу обозленного мастера воротился перетрусивший было мужик.       — Я ж его знаю!.. — запинаясь от сковавшего челюсть волнения, промолвил изумленный странной встречей Панкратий, и ведьмак вполоборота обернул к нему голову. — Это же Мелентий по прозвищу Зеница! Я знавал его десятилетие назад! — и воздев руки к духу, затараторил воззвание: — Мелентий!.. Ты пошто это буйствуешь, пес окаянный? Даже после гибели уняться не можешь? — запертый внутри окружности покойник снова в яризне наскочил на барьер, попытавшись стиснуть хватку на кожевниковой шее! Испуганный мужик даже невольно отпрянул: за чертой он находился в безопасности, но близость алчущего духа не давала расслабиться. — Боги милосердные, вконец обезумел... Ужно и свойского соседа признавать не желаешь? Это ж я, скорняк Панкратий, богумилов средний сын! — всплеснув руками, возопил впечатленный страдалец и вознамерился было податься вперед... однако расположившийся поблизости Освальд вовремя остановил его протянутой наперерез рукой:       — Нет! — сурово отчеканил он запрет и с красноречивым безмолвием опустил главу вниз, продемонстрировав заказчику, что тот, безрассудно забывшись, едва не наступил на охранную линию... Вздрогнувший Панкратий с виноватым поклоном попятился, и брюзгливо передернувшийся мастер — не приходилось сомневаться, что извечная рассеянность заказчика едва порядком раздражала — поспешил освежить его память: — Скверно ты меня слушал, елдыга. Особенно в части того, что оная черта должна оставаться нетронутой!.. Отдельным душонкам уже не видать исцеления: они так долго блуждают в истязующем мраке, что безвозвратно теряют человечье обличье — все хорошее, что ты некогда ведал об оном безумце, ныне разложилось и истлело вместе с плотью, — после чего многозначительно добавил: — Сунешься за оную черту — и оный дух тебя в два счета иссушит до корки! — в ответ на что раболепски склонивший лобовину Панкратий с готовностью молвил:       — Воистину так, уважаемый сударь! Вот токмо в этом окаянце и при жизни не водилось ничего человечьего!.. — и с трепетом спрятавшись за ведьмачьим плечом, заговорщицки пустился проговаривать: — Лиходей то был наигнуснейший: душегуб и разбойник, какой стращал все окрестности! Ни дня честно́го ремесла в своих ручищах не держал — зато с грузилом на проселок гайдамачить выходил! Одиноких коробейников на тракте поджидал: обдирал беззащитных скитальцев до нитки, а засим и изуверству подвергал на потеху — жег каленым железом да кинжалом колол!.. А более всего любил выкалывать зерцала, за что и получил свое прозвание Зеница! — бедный сжавшийся Мирко зажмурил глазенки, в бессчетный раз за кошмарную ночь содрогнувшись. — Уж сколько он безвинного народу перерезал... — исполненным ужаса шепотом продолжил рассказывать запинающийся кмет, — многие молились, чтоб сквернавец опочил собачьей смертью — а он назло другим до седины мудей дожил! В корчме его зарезали, мастер ведьмак — уже в глубокой старости, когда выжлец паршивый еле двигался! Набрался он, стало быть, водки с мужичками из соседней станицы, языками неудачно с одним зацепился — а тот его в шею кинжалом пырнул!.. Прямо на виду у всей собравшейся в трактире забулдыги!.. И не просто пырнул, а еще и зело обругал: дескать, это тебе, стервецу, за моего убиенного батьку!.. Так и преставился ирод паскудный. А схоронить его на кладбище мы не решились, посему как изувер он был пропащий и душитель — не́ дал бы душам дедо́в наших спать... Эдак на Мертвецком Холме и зарыли — тут он, знамо дело, и остался колобродить... А провалами на месте зенок его точно Вейопатис-охранитель наказал — за то, что он, стало быть, очи выкалывал!..       — Отойди. Я его изгоню, — прервал заказчиково суесловие лишенный сочувствия выродок, и впавший в оцепенение себемиров сыночек осмелился отверзнуть сомкнутые очи.       Повинующийся всякому ведьмачьему наказу Панкратий попятился, и пронзающий духа воззрением Освальд вскинул вперед бледнокровную руку: начертал перед беснующимся признаком мудреную фигуру — и скованный ведьмачьими чарами старец застыл перед живыми в бессильном безумии. Невидимые путы задержали его прямо перед яростным мастером — и в голове у выжидающего Мирко зазвенела неразборчивая сиплая брань; чужеродные мысли, проникшие в разум!.. Заткнувший плетку за пояс убийца чудовищ обыденным движением извлек из ножен меч и, вытянув вперед свою сухменную десницу, погрузил умасленное лезвие прямо в бестелесную фигуру покойника. Обжигаемый магическим миром старик задрожал и завыл — от его истошного психического крика сидящий на дереве Мирко отчаянно стиснул загудевшие височки — но беспощадный ведьмак даже не сдвинулся с места, продолжая удерживать меч в теле духа!.. Огонь в кострах забесновался до неистовства. От серебряного лезвия в толще призрачной фигуры повалил едва заметный извивающийся дым, и не выдержавший пытку злонамеренный дух с горьким стоном сокрылся от взора живых... Огонь в расставленных вокруг могилы черепках с головешками обессиленно стих.       — ...А девка твоя гордая, — обыденно, словно бы сейчас перед глазами собравшихся не свершилось изгнание злобного духа, поделился убирающий оружие ведьмак, — уже троих вперед себя пропустила. — Оцепеневший от увиденного кмет обессиленно всхлипнул: как заметил краем глаза перепуганный Мирко, на лобовине его вновь проступила испарина.       — Что это значит? — заикаясь от парализующего страха, прошептал бедолага, и обернувшийся к нему байстрюк, скосив неровно сросшуюся челюсть, расплевался:       — Не хочет отзываться на призыв. Крепко, видать, на тебя разобиделась.       Отстранившись от режущей кожу древесной стволины, взбудораженный мальчонка осмотрел скорняка: после подстегнувших его слов ведьмака в глазах согбенного кожевника промелькнул лютый ужас... Время от начала ритуала неумолимо бежало вперед, и на призыв строптивой девки его могло не хватить...       — И... Что теперь делать, уважаемый мастер?.. — оторопело подбираясь к стоящему тенью лохмотнику, промямлил разбитый потерей отец, и оценивший его Освальд неспешно двинулся вдоль спасшей их жизни черты: шаг за шагом — отмеряя бадражную пляску костра, что колебался золким маревом в безветренной ночи.       — Просить. Взывать к сознательности. Она нуждается в упокоении не меньше, чем мы — в ее помощи, — бесстрастно провозгласил он, погрузившись в недоступные окружающим думы. — ...Ты ведь сама это чувствуешь, ясочка, — не позволив обомлевшему подлетку опомниться и обратившись, по-видимому, к самой лежащей в разрытой могиле удавленнице, с вкрадчивой мягкостью продолжил ведьмак. — Мне неведомы муки, в коих ты пребываешь — но в отрочестве, во времена постижения моего ремесла, мне доводилось изучать одну мудреную книжицу... «О призраках, привидениях и проклятых душах». В ней описывалась боль, какую чувствуют заблудшие покойники: ежели предположения написавшего сей труд Герхарда из Аэлле справедливы, ты блуждаешь в темноте и в обжигающем холоде, не имея возможности унять истязание. В оных же муках ты навсегда и застрянешь, если не откликнешься на данный призыв. Посему... умерь свою обиду и явись на разговор. Позволь нам обогреть твою душоночку в тепле сего кострища — пока что для тебя еще не стухла надежда... Я желаю помочь, но ты нужна здесь. — Внявший обращению скалдырника Панкратий точно так же подобрался поближе к могиле и, чуть не рухнув на коленца, возопил:       — Маженна!.. Доченька!.. Послушай сего господина!.. Яви свой лик перед родным отцом!.. Я очень пред тобою виноват!..       Восседающий на искривившейся паветви салажонок покосился на обглоданные кости покойницы: обезображенная смертью и гниением удавленница, над какой помимо прочего попировали трупоеды, лежала в разрытой могиле совершенно безжизненно. Ее истлевшее подобие раскрывшегося рта, в какой порядком набилось заволглой землицы, походило на отвратный звериный оскал, обнажающий зубы в преддверии схватки; вонзившиеся в слякоть почерневшие ногти — казались жестом ярости, не находящей выхода... Как обиженная девка будет говорить с живыми, содрогающийся мальчик не хотел представлять — а только на закосье поднимались волосья... Маженна не искала этой встречи с отцом — смотрящий в ее кости салажонок то чувствовал. Слишком уж звенящей оборачивалась тишь над Мертвецким Холмом, слишком уж давящими делались тени!.. Слишком уж липучими становились и мертвецкие пальцы на шейке: слишком ледащими, слишком навязчивыми... И огонь в разожженных мужиком костровищах начинал бесноваться все упрямей и злее, словно заклятая строптивица противилась призыву! Единожды забытая и преданная всеми, ныне она оставалась глухой.       — Давай, моя голубушка. Не заставляй упрашивать, — размеренно шагая перед нервно дрожащим огнем, молвил Освальд, — я так или иначе приневолю тебя выйти: ежели продолжишь впустую упрямиться, мне придется прибегнуть к неприятной мето́де... Давай... Покажись. У нас не так много времени.       И снова желтые ведьмачьи зерцала дотошливо скользили по бушующему пламени: огонь подчас вздымался в опасную высь... Сердечко в мальчишкиной грудке поистине сжалось: скрежещущий голос убийцы чудовищ был подобен царапающему латы металлу... Маженна молчала, хоронясь от затеявших Дзяды живых. На мгновение в головке затаившегося Мирко промелькнул нагоняющий ужас вопрос: а вдруг шальная смертница появится не в круге?.. Вдруг она появится... где-нибудь сзади?! Прямо за спиной у беззащитного мальчика!       — Покажись! — настойчиво потребовал мастер, повышая хриплый голос до сурового рыка. — Я все равно тебя сломаю об колено, пустовка! Предстань перед нами, и я попробую тебя упокоить! Иначе готовься к мучительной вечности! — От возмущения чувств оскорбленной чертовки синхронно пляшущее пламя задрожало сильнее — накрывший уста бедолага Панкратий со стоном опустился на негнущиеся ноги. — ...Не хочешь, поперечница? — в последний раз вопросил воротившийся к изножью могилы ведьмак — да так и не дождавшись от повесившейся девицы ответа, отчеканил: — Тогда пойдем иным путем! — и развернувшись к обомлевшему заказчику, с уже знакомой Мирошку обманчивой мягкостью молвил: — Поди сюда и встань рядом со мной, — трепещущий мужик с крестьянской кротостью приблизился, и вставший справа лохмотник тотчас повелел: — Теперь возьми меня за руку. Мы переступим черту и в два шага подойдем к костровищу. Засим точно так же вернемся назад.       Сжавший его бледную ладонь наниматель с позорным всхлипом кивнул — и оба ведьмак и охваченный жутью мужик перешагнули через линию спасительного пепла, строем подступив к серединному пламени, аккурат перед зияющей бездной могилы... Затаивший дыхание Мирко малость вытянул шейку — и жуткий мастер неожиданно схватил десницу кмета за запястье, развернув ее раскрытую ладонь на себя!.. Шарахнувщийся в ужасе скорняк успел лишь вздрогнуть — как вдруг лохмотник резанул его долонь стальным ножом!.. Порезанный Панкратий недужно вскричал, инстинктивно попытавшись вырвать руку из захвата — но будто оного кровопролития явилось недостаточно, ведьмак занес его кровоточащую десницу над огнем!.. Бушующий огонь лизнул разрезанную плоть, кровь ручейком полилась на трещащие угли!..       — ...У-А-А-А-А!!! — заверещал заизвивавшийся, как уж на сковородке, несчастный мужик — тщетно дергаясь в попытках как-то вырываясь из хватки обманувшего его убийцы чудищ, и вероломный стервец, глядя прямо в обжигающий кожевника огонь, остервенело зарычал:       — Кровь всегда родную кровь найдет!!! — после чего, вконец отдернув обоженную руку заказчика, проволочил его взадьпятки за собой, заставив бессознательно перешагнуть черту. Оказавшийся вне круга бедолажный скорняк с изнывающим стоном повалился на землю, зажимая истекающую кровью ладонь и поистине плача от вспыхнувшей боли...       Ополоумевший от ужаса Мирошек всмотрелся в огонь: сдобренное кровью ритуальное пламя буквально взбесилось, неистово бушуя над трескучими углями! В какой-то миг стало чудовищно трудно дышать! Освальд встал перед окружностью с пугающей решимостью, став похожим на оскалившего зубы вурдалака!       — Покажись!!! Ты не можешь противиться зову родительской крови!.. — сжимая кулаки до натянувшейся кожи на бледных костяшках, срывающимся голосом заревел он на безжизненные кости удавленницы.       Клокочущий огонь перед могилой взлетел почти до небес, безумствуя в бесплодном сопротивлении магии! От беспредельного противостояния воли живого и мертвой воздух накалился до удушливого пара! Все беспримерно задрожало в ожидании слома мертвецкой строптивости!       — ПОКАЖИСЬ, Я СКАЗАЛ!!! — на скверно выбритой вые ревущего мастера буквально выступили люто натянувшиеся жилы!       И полымя поблазнилось. Ни живой ни мертвый ребятенок присмотрелся к огню — и в костровище наконец проявилась фигура. Невысокая, стройнешенькая, слабая... Облаченная в одну лишь погребальную сорочку — покойница казалась совершенно бессильной, словно бы жизнь из нее утянула болезнь. Растрепанные волосы несчастной чертовки спадали ей прямехонько на снулое обличье; наполненные горькими слезами зерцала сверкали изморенным блеском страдания... Сие была Маженна, согрешившая супротив естества самоубивица: она действительно была весьма похожа на сестрицу — однако ежели Ивонна представала совсем еще юным дитем и отрочицей, старша́я дочь кожевника казалась взрослее. Прижавшийся к дереву Мирко застыл: вопреки посмертному уродству безобразных останков, призрак убивицы явился обычной страдающей девкой — скорее, вызывающей сочувствие, чем ужас. Распаленное увиденным мальчишечье сознание ожидало столкновения с уродливым чудовищем: с безумствующим духом или даже с восставшей из ямы мертвячкой — но страдалица явилась в виде призрачной девы. Перемученно ступив босой ступницей на землю, она изморенно упала пред живыми на колени, с беззвучным плачем потянувшись к ведьмачьим мыскам — сзади горьким воплем захлебнулся Панкратий... Находящийся вне круга убийца чудовищ все равно благоразумно отступил, не позволив бедной девке слишком сильно приблизиться — и тянувшая бледную ручку покойница с тихим стоном поникла.       «Чуточку... Хотя бы чуточку почувствовать тепло живого тела...»       Девичий голосок послышался откуда-то... отовсюду?! Взвывший Мирошек опять обернулся: в какой-то миг ему почудилось, что говорившая произнесла свою мольбу из-за спины — однако, как и в прошлые разы позади разомкнула объятья лишь тьма... Голосочек звучал прямо в мальчишкином разуме, отражаясь гулким эхом от калечащего страха. Говорила припавшая к грязи Маженна, и ее голос пробивался сквозь прореху в мирах!       — Нельзя, моя ясынька: ты же знаешь, что соприкасаться живым и усопшим никак не положено. Испей лучше яства: вкус притупит страдания, — с воротившейся мягкостью молвил склонившийся Освальд, указывая страждущей на заготовленные подле останков горячие кушанья — и обессилевшая девичья душа поползла к ритуальным харчам, с заметной дрожью в ладонях обхватив деревянную плошку.       Припав к дымящейся кутье неживыми устами, призрачная смертница принялась пить: прикрытые веки на худощавом обличье задрожали от забытой отроковицей истомы — в оный миг даже огонь заплясал равномернее... Выжидающий возможности поговорить убийца чудищ скрестил на груди бледнокровные руки, придирчиво рассматривая проклятую душу. Затаил свое дыханьице и натерпевшийся жути дитенок: несчастная оставившая землю окаянница казалась настолько забитой и слабой, что этот образ не спешил оформляться в рассудке... Лишь напившись вдосы́ть и с долгожданным облегчением оторвавшись от плошки — утративший способность удивляться салажонок поневоле отметил, что кутья испарилась — набравшаяся сил Маженна вконец-таки отверзла загоревшиеся очи, взглянув на супротивников с прежизненной осмысленностью. Медленно поднявшись на окрепшие ноги, она расправила плечи, как положено девке — и окинув замеревшую округу изучающим воззрением, остановила оный взгляд на змееглазом лохмотнике. Поежившийся Мирко трусовато зажался: нечто переменившееся во взгляде покойницы достало до глубин его наивного нутра... Сие было поистине чудовищно: ведь вне гниющих останков висела населявшая их прежде душа... Без тени страха оценив переломавшего ее страхолюда, бестелесная Маженна вопросила:       «Кто ты? Зачем воротил меня волоком в сию юдоль предательства?»       И добившийся возможности поговорить скалдырник отозвался:       — Хочу спросить о сестре. И даровать тебе заслуженный покой, если получится, — но не успел он продолжить свое обращение, как к вызванной смертнице на коленях подполз ополоумевший от оного вида Панкратий, какой, воздев ладони, перемученно взвыл:       — Маженна!.. Доченька... Это на самом деле... ты?! — и зависшая неподалеку от собственной ямы охлынница с холодным равнодушием в резонирующем магией голосе молвила:       «Неужто тот, кого я величала при жизни отцом, вконец-таки припомнил, как звучит мое имя?»       Ее бесчувственный потусторонний голос, обращенный к стоящему на коленях отцу, прозвенел у задрожавшего Мирошка прямиком в его кружащейся от страха головке. Одновременно с безжалостной девкиной речью огонь в жарниках колыхнулся сильнее — как давно уже заметил ведьмачий догадливый пасынок, полымя напрямую отражало переживания возникающих в окружности заложных покойников...       — Во имя добрых богов, что же ты такое говоришь, окаянница?! Я ж твой родной отец!.. Я тебя вырастил!.. — в ужасе от бессердечных слов повесившейся дочери воскликнул схватившийся за взмокшие волосья коженик. Как помыслилось сидящему как мышь себемирову отпрыску, холодное приветствие обиженной девки ударило сердягу прямо в отчее сердце...       «Ты бросил меня здесь вместе с убивцами — без погребения, как сдохшую в канаве выжловку... Затем не вспоминал обо мне с Мидинваэрне. Должно быть, ныне разразилось нечто вправду ужасное, коль ты вдруг припомнил о непутевой гулене».       В холодных речах равнодушной удавленницы не слышалось и тени заповеданного свыше уважения к родителю: несмотря на хрупкость прозрачного стана, испытавшая невиданные муки окаянница звучала неожиданно сурово для отрочицы... Не ожидавший получить такой отпор скорняк Панкратий — чьи зерцала без того уже блестели нездоровой одержимостью — лишь неразборчиво всхлипнул, принявшись бездумно колупать ногтями землю.       — Твоя сестра лежит на смертном одре, — подхватил потерянную нить разговора подоспевший ведьмак, и неподвижная душа самоубивицы перевела глубокомысленный взгляд на него. Полымя над трескучими углями колвхнулось с новой силой.       «Тогда вам лучше быть возле нее. Умирать в одиночестве тяжко».       Бессердечная охальница уставилась в лицо страхолюда с вызывающей смелостью — стало быть, не испытав в отношении страждущей родственницы ни тени сочувствия.       — Тебе не жалко сестрицу? — прошепелявил наблюдающий за призраком ведьмак, и с вызовом сверкнувшая очами Маженна всколыхнула огонь пренебрежительным откликом:       «А разве ей было жалко, когда я опочила?»       — Это ты ее прокляла? — напрямую отчеканил ведущий беседу с охальницей Освальд, и воспрянувшая смертница без сожаления выдала:       «Да. Пусть паршивка издохнет».       И над урочищем повисло гробовое молчание, прерываемое яростным трещанием огня: даже раздавленный видом бедняга Панкратий, дотоле давившийся горьким рыданием, захлебнулся от жестокости злопамятной покойницы... Той, что ныне не желала величать его отцом... Зависшая над оскверненным подобием могилы Маженна даже не пыталась скрывать свою ненависть, с вызовом рассматривая стоящих вне окружности участников обряда. Созерцать ее одновременно в двух разрывных ипостасях — в виде изъеденных червями трухлявых останков и пропускающего свет полупрозрачного духа — было мучительно трудно для неокрепшего разума: страшащийся двинуться себемиров сыночек уже не желал ничего, окромя возвращения в хату... Один лишь привычный к подобному Освальд остался стоять перед девкой нетронутым, как ни в чем не бывало продолжив допрос:       — Чем тебя сестра обидела? — вполне серьезно вопросил он у смотрящей исподлобья окаянницы — как будто бы всамделишно предоставляя ей возможность безнаказанно выплакаться. Неотрывно смотрящий на духа Мирошек сквозь содрогание приметил, что беспощадная Маженна поджала лишенные жизни уста: огонь в обрамляющих защитную окружность жаровнях сызнова взъярился... Только лишь потом, спустя томительную паузу — когда биение сердца в мальчишкиной грудке ускорилось почти до невозможного предела — обиженная смертница вконец заговорила:       «Она вогнала меня в эту безымянную могилу: ведь так легко быть послушной разумницей, когда людские языки без устали хулят твою беспутную сестру. Пусть тебя не обманет невинное личико моей младшей сестрицы: Ивонна — лживая гадюка, какая годами по капле меня изводила. Ей было сладко быть хорошей при безбожнице мне! Это она, застав меня с наперсником вдвоем на сеновале, неслась скорей рассказывать об этом отцу!.. Она показательно кланялась старшим, когда те поносили меня за распутство — еще и масла в огонь бессоромно лила, невзначай поминая, где и с кем меня видела. Когда я, обманутая тем, кто обещал меня любить, ночами украдкой рыдала в сенник — она смеялась и твердила, что я теперь порченная, а потому буду век куковать в перестарках! И даже в тот день, когда я удавилась — когда мой суженый нежданно заявился к нам в хату, заради шутки заявив, что хочет свататься к Ивонне — эта маленькая гадина внезапно согласилась!.. Согласилась, точно зная, что он разбил мое сердце!.. Потом стояла и с улыбкой наблюдала, как отец меня сечет хворостиной за сшибку: за то, что после ейного предательства я осмелилась вцепиться лицедейке в ее горло... Даже когда по полуночи я незаметно поднялась и достала из ларчика пояс — дабы на нем удавиться вдали от зевак — это чертова притворщица все явственно видела и никак не попыталась меня задержать!.. Ей было сладко лицезреть мою недолю. Приятно слушать похвалу, когда меня битый час поносили. Она лукаво улыбалась, когда меня оскорбляли — только я одна и знаю мою прилежную сестру настоящей! Поэтому — пусть теперь получит свое. Пусть издохнет за подлость, как умерла я сама».       Вибрирующий голос оскорбленной покойницы звучал непреклонно и металлически жестко: терзаемый болью в звенящей головушке Мирко с содроганием прикрыл изнуренные очи — потусторонние речи звучали для рассудка, словно скрежет стекла. Нахождение рядом с неупокоенной грешницей начинало нестрепимо тяготить салажонка: начинали неприятно поламывать косточки, зубки сводило зудящим прострелом — и даже залеченный магией шрам, что некогда перетянул дитячью спинку калечащим тяжем, припустился непривычно напоминать о себе... Не осязаемый физически, но раздающийся в головушке буравящий гул начинал постепенно становиться навязчивым, мучительно давя на мальчишкины ушки... И лишь ведущий с окаянницей беседу на равных ведьмак без послаблений продолжал сию гнетущую беседу:       — Я тебя не осуждаю: дабы умереть с проклятьем на устах, необходима действительно весомая горечь, — уставившись на преданную собственной сестрицей несчастливицу, промолвил он довольно неожиданную отповедь. — Но проклятье вредит в равной мере и ей, и тебе: твоя обида привязала тебя к нашей юдоли, из-за чего ты не можешь обрести долгожданный покой, — и полымя в отражающих чувства обиженной смертницы ритуальных кострах моментально поднялось до верхушек деревьев! Уязвленная ведьмачьей прямотой дочь кожевника закрылась за замком перекрещенных рук, вполоборота развернувшись к наседающему мастеру.       «О, так значит, я просто должна все забыть и отринуть обиду?! Ты пришел заради этого, приблуда?! Убеждать меня забыть то людское израдничество, из-за которого я всунула шею в петлю?.. Этого не будет! Никогда! Ивонна ответит за все мои слезы: я заберу ее с собой, чтоб эта чертова пустовка не смогла прожить ту жизнь, какой лишила меня!.. Говоришь, я не смогу из-за обиды упокоиться?! А и пускай! Я готова колобродить в безумии до скончания дней — но проклятье не сниму и сестру не оставлю!.. Пусть помучается, стерва! Все они! Все, кто меня поносил и клеймил потаскуньей!.. Кто клялся мне в любви, а потом, намиловавшись, бессоромно предавал!..»       От болезненной злобы удавленницы, что неожиданно открылась всем стоявшим на урочище, себемиров сыночек испуганно всхлипнул: та горечь предательства, что сохранялась в душе неупокоенной девки, ужаснула его свойской глубиной и убежденностью. Малец не разбирался в бытовании мертвых, но даже так сообразил, что ведьмак не ошибся: с подобной злостью упокоиться было непросто... Она буквально давила на беззащитного мальчика, норовя раздавить его сгустившейся тьмой!        — Маженна!.. — овладевающий мальчишкиным разумом ужас оказался отчасти развеян восклицанием стоящего на старческих коленях скорняка: бедный мужик, весь испачканный кровью из раны, вновь в исступленнии пополз к отделенной защитным барьером покойнице. — Боги мои, доченька!.. Откуда в тебе эта злоба?! — вскричал бедолага, протягивая к призрачной смертнице руки. — Ты пошто это клевешещь на родную сестру?.. Ивонна николе тебе не вредила!.. Помилосердствуй над отцом, что вас обеих вырастил — не заставляй меня слушать сии окаянства!.. — и зависшая подле могильного выгреба девка под завывание проснувшегося ветра метнулась к нему, остановившись аккурат перед невидимой стеною! Испужавшийся Панкратий даже с воплем отпрянул — ведьмак же перенес свою десницу на плетку...       «Ты мне больше не отец!.. Не желаю тебя знать, израдник!.. Ты бросил меня гнить в эту треклятую яму!.. Убоялся гнева старосты и даже рот в мою защиту не раскрыл, когда меня повелели зарыть без обряда!.. Из-за тебя я здесь лежу, оглоданная чудищами!.. Даже гроба мне не дали, как издохшей собаке — дождь поливает мои гниющие кости!.. А ты!.. Ты даже нонеча стоишь за лицедейку Ивонну!.. Ты всегда любил эту лживую суку сильнее!.. Ненавижу!.. Ненавижу вас всех!..»       С уст разбушевавшейся удавленницы сорвался отчаянный несдержанный плач, как несчастная взглянула на свои же обезображенные гульими клыками останки. Бездольная душа содрогнулась в рыданиях, склоняясь над остатками гниющего лица — огонь в черепках задрожал в такт стенаниям, норовя перекинуться на кровавую вилицу... Болезненно взвыл и отвергнутый дочерью кмет, в исступлении согнувшись до самой землицы: уставившись на собственные изгвазданные в окровавленной грязище ладони да, по-видимому, силясь принять удар жестокой судьбы... В определенное мгновение оба загубивший отроковицу мужик и сама воплощенная в призрака девка предстали пред мальчишкой заходящимися в плаче — от ужасного давления на неокрепший рассудок изнуренный Мирошек и сам горько всхлипнул... И вновь на помощь потерявшему разум отцу пришел руководящий обрядом ведьмак.       — Ты по собственной воле просунула шею в петлицу, — чеканя беспощадный слог, напомнил он стенающей от горечи покойнице, и снедаемая злобой обреченная девка поворотила к нему сотканное из полупрозрачного тумана обличье, — тебя никто не губил — а стало быть, в оных посмертных страданиях ты повинна сама. Наипаче того, — дотоле наполненные топорной заботой слова стервеца внезапно зазвучали деспотически жестко, — ты не смогла противиться зову родительской крови, какую я пролил в ритуальное пламя — а значит, твои гневные увещевания в адрес отца есть суть не что иное как пустое словоблудие!.. — задрожавшая от чувств окаянница беззвучно подплыла к его стоящей за охранным барьером фигуре: взгляд сверкающих призрачных глаз вновь сошелся с воззрением бесстрашного мастера...       «Кто ты? Я никогда твоей собачьей морды при жизни не видела».       — Я ведьмак. Тот единственный, кто готов тебя слушать без дрянных предрассудков, — ответил на повторный вопрос удавившейся девки Освальджик, и прежде чем обиженная смертница опять в безумии взвилась, продолжил сосредоточенно взывать к ее разуму: — Повторю, я понимаю твою злость на сестру. Но ты стоишь перед вечностью, а стало быть, тебе потребно думать о себе: свершение мести не принесет твоей душе упокоения — позволив проклятью скрепить твою злобу, ты обречешь себя на вечные посмертные скитания! В холоде, в кромешной тьме и одиночестве... Твою сестру всамделишно схоронят — и лишившись той единственной связующей ниточки, что позволяла тебе сохранять трезвость разума, ты окончательно спятишь от нескончаемых мук, потерявшись в пучине мертвецкого мрака!.. Посему — не будь строптивой дурой!.. Я не предлагаю тебе простить проделки паскудной сестрицы — просто скажи, что ты хочешь взамен совлечения чар! — и внимательно всмотревшись в изменившийся лик окаянницы, с упорством повторил: — Скажи мне, чего тебе надобно, чтоб ты могла упокоиться. Ты должна снять проклятье, чтоб уйти за Завесу! — и вмиг притихшая Маженна одержимо прошептала — запустив свойский шепот прямиком под мальчишкин зудящий от напряжения череп:       «Мужа. Я мужа хочу. Разве это столь большая просьба?.. Знаешь, как невыносимо жить в деревне, где повсюду судачат обо всем, что ты делаешь?.. Все говорили: «Маженна гулящая, Маженна — распутница...» А я просто искала свое женское счастье».       И на урочище опять воцарилось безмолвие: отвернувшийся на краткое мгновение ведьмак стиснул заскрипевшие от напряжения зубы. На мгновение Мирошек перестал всяко дышать: разърившаяся смертница сызнова разожгла в нем искру сострадания...       — Ты просишь невозможное, — отрезал покачавший головой убийца чудищ, — ты ж умерла, хорошавушка. Никто не согласится взять в жены покойницу.       «Пускай... Пускай будет без свадьбы... Я довольно блудила и в жизни. Пускай мой суженый меня поцелует. В этой раскопанной яме лежат мои кости — пускай нареченый подарит поцелуй моим истлевшим устам. Я так хочу почувствовать тепло живого тела...»       В голосе проговорившей кошмарную просьбу удавленницы зазвучала неподдельная слезливая мольба. Передернувшийся Мирко поневоле скосил замутненные очи на гниющие в выгребе останки несчастной: в ее обкусанной чудовищами лицевой восковине вовсю копошились неторопливые черви... От мыслей о том, что кому-то придется сие лобызать, изнуренного мальчонку едва не скрутило от дрянной тошноты... Ведьмак же, известный малолетнему пасынку отсутствием всякой досужей брезгливости, с холодной бесстрастностью молвил:       — Я бы сам это сделал, коль такова твоя воля... Ты была красивой девонькой при жизни, и если бы сие помогло твоей душеньке, я б с лихвою уважил твою посмертную просьбу... да только ты ж меня убьешь!       «Не убью!»       В глазах покинутой удавленницы промелькнул устрашающий блеск одержимости — и смотрящий ей в прозрачное личико Освальд убежденно кивнул:       — Убьешь, моя зазнобушка. Убьешь. Ты высосешь мое дыхание вместе с лобзанием. И так будет с каждым, кто тебя поцелует — лишь безумец согласится целовать неупокоенную.       Мгновение услышавшая рассудительный отказ окаянница стояла перед мастером совершенно недвижимо — но далее всколыхнутое ее отчаянием пламя моментально взлетело до черных небес. Сжавшая девичьи кулаки греховодница вскрикнула и с болезненным надрывом завизжала:       «...Значица, пускай эта сука Ивонна издохнет!.. Раз ты не хочешь мне помочь, я не сниму с нее проклятья!.. Пускай испустит дух, как испустила я во цвете лет!.. Разве это справедливо, что сестрица выйдет замуж?! Разве справедливо, что она будет пестовать деточек как порядочная мужняя супружница — в то время как я буду гнить в этой яме?! Забытая всеми: любимым, родимой сестрой, даже собственным батькой!.. Пусть издохнет!!! Не дам ей изведать украденного у меня сердечного счастья!!!»       От воя взбеленившейся покойницы на про́клятом урочище поднялся жуткий ветер: унесеннные его порывами клочки разъя́ренного пламени потянули обжигающие персты к беззаступным живым! Среди поднявшегося свиста вцепившийся в скрипучую стволину салажонок сумел расслышать только то, как на стенания сорвался несчастный Панкратий:       — Ради богов!.. Маженна!.. Смилуйся!.. — а дальше все произошло настолько быстро, что измотанный мальчонка едва успел то углядеть...       Через мгновение ведьмак с резким криком метнулся к заказчику: «Нет!..» Мирошек успел разглядеть только то, как поползший к отроковице кожевник ненароком раздавил черту охранного пепла — и засим ведьмачья вскинутая шуйца принялась поспешно рисовать над нарушенной линией знак... А только время безвозвратно ускользнуло... Висевшая внутри окружности душа самоубивицы рванула к прорехе и внезапно исчезла — лишь бушующий огонь задрожал по-иному... Не успевший с начертанием знака лохмотник прервался — и лютый взгляд его поворотился к обомлевшему от жути нанимателю, какой только сейчас осознал, какую беду ненароком накликал.       — ...Что ты наделал? — пронзая бедолагу испепеляющим взглядом, промолвил понизивший голос ведьмак, и замерший Мирко вконец-таки понял, что кожевник по неосторожности позволил душе окаянницы вырваться... Дотронувшись ладонью до радетельно насыпанного Освальдом пепла, он нарушил заветную целостность круга — чем не преминула воспользоваться непокорная девка... Мгновенно навостривший внимание мастер приглядчиво вызверился, высматривая в сумраке сбежавшую смертницу...       От мысли о том, что они остались перед девкой совсем беззащитными, несчастный ребятенок похолодел до макушки! Теперь разгневанная на жестокую судьбину неупокоенная смертница могла появиться абсолютно везде!.. И вот через миг, словно бы в подтверждение его ужасной догадке, Маженна неожиданно возникла в поблазнившемся пламени уже вне окружности, бесшумно ступив на расчищенную от плюща оскверненную землю — заслонивший собой нанимателя Освальд с давящей угрозой всмотрелся ей в очи.       — Вернись внутрь круга! Сейчас же! — строго прорычал освободившейся девке убийца чудовищ, и с вызовом ловящая его воззрение Маженна шагнула вперед.       «С чего я должна?»       Выжидающий дальнейших действий покойницы Освальд напряженно метнул беглый взгляд на обмеревшего от ужаса Мирко.       — Беги! — прикрикнул он на холодеющего в хватке испуга подлетка и, выдернув заткнутую за пояс пеньковую плеть, поспешно кинул ее прямо к кореньям мальчишкиного древа... Парализованный жутью себемиров сыночек покосился на свернувшийся аспидом пеньковый навой: неужто, ежели ведьмак велел скорей спасаться, впереди поджидало сражение со смертницей?.. Сам же продолжающий укрывать за спиной бедолагу-заказчика Освальд снова сконцентрировал внимание на несговорчивой девке, какая нонеча уже не казалась страдалицей... — Вернись в круг!!! — железным рыком приказал он непокорной строптивице, перенося десницу на клинковый эфес, и неслышимо ступающая смертница шепнула:        «Ты не можешь меня приневолить, приблуда. И не можешь причинить мне больше боли, чем я уже испытала».       — Я могу тебя изгнать и спалить твои кости, навсегда лишив возможности являться в мир живых, — угрожающе предупредил ведьмак, все крепче сжимая рукоять посеребренного оружия, — тогда ты потеряешь надежду обрести упокой. Делай, что велено, курва упрямая!       Застывший в беспамятстве Мирко, которому наставник велел убегать со всех ножек и который опять опрометчиво медлил, с ужасом заметил во взгляде Маженны былую искру одержимости... Теперь, когда она пробилась сквозь разрушенный барьер, слова стращавого приблуды уже не находили должный отклик во тьме ее обиженного разума... Убивица не собиралась подчиняться наказу. Хуже того — как приметил обезумевший от жути мальчишка, внутри нарушенной окружности вовсю пустились проявляться все новые и новые неупокоенные души, привлеченные возможностью излить свою горечь!.. Агрессивные, озлобленные мороки из света, утратившие искру человечности и разум!.. Старики, мужики, опочившие в младости... Шальные девки, убиенные родными матерями огольцы — все те незримые простецкому воззрению тени, что бесконечно слонялись в ловушке между миром живых и усопших!.. Продираясь сквозь оставленную неосторожным Панкратием щель, они все яростней и злее высыпали на урочище — стеная и распиливая голову мальчонки истерическим криком... Отступающий Освальд извлек из футляра клинок — и искривившаяся в жгучей обиде Маженна сызнова шагнула навстречу ему.       «Надо же. А я почти поверила, что ты желаешь помочь... Но ты пришел не за мной. Ты же здесь из-за Ивонны, не так ли? Отец тебе приплатил, чтоб ты избавил ее от проклятья. И сюда ты явился единаче умасливать меня вероломством, чтобы я согласилась отхлынуть от стервы».       Спохватившийся мастер что было силы оттолкнул от себя бедолагу-заказчика и направил на вышедшую из-под контроля покойницу острие натертого маслом клинка — Маженна же, ведомая стократно умноженной болью предательства, внезапно сокрылась от взора живых, продолжив нашептывать изнутри дитячьей трещащей по швам черепушки:       «...Но я не отступлю. Я отомщу всем и каждому — даже если платой за возмездие станут вечные муки. Сначала иссушу мою примерную сестрицу. Затем убью предавшего мою любовь скотину Януша. Ту чертову выжловку, дочь горшечника, что его увела. Того сучонка, что растет в ее череве. Затем николи не любившего меня отца. Всю чертову треклятую деревню, что меня низвела в эту гнусную яму...»       Оставшийся в окружении призраков Освальд стал похож на сжатую до предела пружину — выжидающе оборачиваясь из стороны в сторону и, стало быть, подготовившись отражать способные случиться отовсюду смертоносные выпады!.. Цепкая шуйца его, сложившая персты в охранительный знак, предусмотрительно легла на неприкрытую грудь... Озлобленные духи толпились все гуще — полымя в костровище бесновалось, как живое!.. Маженна же визгливо прокричала из сумрака:       «...Но начну я с тебя!»       И проявившись за спиной у Освальда, налетела на него убийственным порывом!.. Раскусивший уловку ведьмак в развороте поднырнул под локоть призрака, догнав ее движение смазанным в масле клинком — однако подсобивший в изгнании первого духа металл не причинил окаяннице ни капли вреда, попросту пронесшись сквозь бесплотное тело!.. Ведьмачий вызверенный взгляд на мгновение пересекся с мальчишкиным, и попавший в окружение Освальд что есть мочи заорал оцепеневшему пасынку:       — БЕГИ!.. БЕГИ!!!       Тут-то окостеневший от страха Мирошек вконец-таки и воротился в ужасающую явь: не помня себя от поднявшегося в бедной головушке воя, обезумевший мальчишка спрыгнул с ветки на смягчивший падение плющ. Узрев подкинутую плетку, он совершенно бездумно схватил ее в ручки — инстинктивно оборачиваясь к жуткому урочищу, дабы найти в толпе покойников попавшего в ловушку ведьмака... А только сбоку неожиданно возник безумный дух — тот самый изгнанный безглазый душегуб Мелентий, который после выходки Маженны обрел довольно сил, чтоб проявиться сызнова!.. Заревев в неутоленной покойничьей злобе, он вытянул ручищи в направлении мальчишки — и ринулся к нему с намерением вытрясти душу!..       Оставшийся совсем одинешенек Мирко в отчаянии взвизгнул — и засим, закрываясь от призрака, по наитию взмахнул оказавшейся в рученьках наставничьей плеткой, обрушив ее влажные хвосты на сквернавца!.. Пришибленный пенькой окаянец отпрянул, не смея приблизиться к выбранной жертве: концы вобравшей масло плети прошлись прямиком по его призрачной сущности, опалив ее горючим магическим жаром!.. На этом хаотично размахивающий орудием себемиров сыночек, какому лишь чудом удалось защититься, с диким криком пустился бежать без оглядки!.. В голове буквально зазвенел нестройный хор десятков мертвых голосов — сражающийся с призраками Освальд остался у сбежавшего мальчишки за спиной...       Отбежав до покромки беспросветного мрака, задыхающийся Мирко лихорадочно взглянул через плечо — и успел разглядеть целое полчище призраков, разъя́ренно метавшихся по про́клятой поляне!.. Загнанный в глухую оборону ведьмак вращал клинок в непривычном одноручном захвате, попутно продолжая перекрещивать персты свободной руки в охранительном знаке — ошалело отступая от наседающих духов и лишь насилу успевая уворачиваться от их мертвецких конечностей!.. Его смазанный магическим маслом клинок то и дело подсекал разбушевавшихся смердов, оставляя в их канве незаживающие раны, но завывающие призраки продолжали давить, уверенно выдавливая жертву в капкан... Однако самым худшим было даже не это. В какой-то миг ведьмачий меч опять подсек обличье самой учинившей побоище девки — но призрачная смертница даже нисколько не сморщилась, продолжая верховодить закланием мастера: как лихорадочно смекнул ополоумевший Мирко, ведьмачье масло оказалось неспособно ее ранить... Освальд остался совсем без защиты!.. Глядя на то, как он продолжает безнадежно отбиваться от в десятки раз превосходящих количеством духов, объятый ужасом мальчишка задохнулся в горьком вопле:       — Освальджик!.. — а только сзади опять показался безглазый старик, протянувший к дитенку крючковатые персты!       Стенающий Мирко ломанулся бежать, задыхаясь от крика и попутно отчаянно размахивая плетью!.. Не различая ни зги, он понесся прямиком в темноту чернолесья — смутно понимая лишь то, что бежать необходимо по ведущей в деревню петляющей стежке. От свиста завывающего ветра в ушах загремел оглушительный гул — беспощадные ветви пустились хлестать изнуренное личико, оставляя на коже порезы да ссадины!.. Сзади устремились кровожадные духи, подгоняя мальчишку тлетворным дыханием — и бедный Мирко побежал, надрываясь от крика: едва не захлебываясь удушающим плачем!.. Через торчащие из грязи коренья, через ухабы и заполонившую стежку ядовитую поросль — продираясь сквозь темень и не чувствуя боли в разбитых коленцах!.. В головушке осталось одно побуждение, какое дотоле уже не единожды уберегало страдальца от безвременной гибели: спасаться, бежать безо всякой оглядки!.. До остановки сердечка, до иссякания воздуха во впалой грудинке!.. И Мирко бежал — бежал, не разбирая дороги. Даже когда вокруг воцарилась беспроглядная тьма, а разноголосица призраков слилась в единый вой... Перед глазами змеилась неприметная тропка, а единственным источником тусклого света делалась висящая в небе луна — как он эдак выбрался из горестного леса, обезумевший мальчишка даже не смог разобрать...       Буквально вырвавшись из мрака на спасительный проселок, он в изнеможении рухнул на иссушенную землю: от усталости ножки совсем подкосились. Правый бок неприятно скрутило от боли. Со стенанием отползши от кошмарного леса, бедный Мирко вконец-таки узрел перед глазенками уснувшую деревню, в какой никто и не ведал о разгуле покойников: над умиротворенной Красной Вилицей зависла нерушимая ночная тишина... Вопли жутких мертвецов в голове также стихли: очевидно, обезумевшие духи не смогли отдалиться от оставшихся в чаще костей... Мальчишка спасся, в сотый раз избежал лютой смерти — но вместе с облегчением от чудного спасения в головушке мгновенно прогремело озарение: Освальд остался в лесу в окружении призраков!.. Сызнова спешно подскочив, подстегнутый Мирко исступленно вскричал:       — Освальд!.. — но вместо ответа зазвенело одно лишь безмолвие.       Освальд не слышал. Быть может, призраки его уже вдокон задушили...       Охваченный страхом за мастера Мирко лихорадочно схватился за закосье: из расширенных от ужаса глазенок против воли покатились обжигающие слезы... О том, чтобы вернуться, не могло идти и речи: даже с промасленной плетью малолетний мальчишка мало чем мог подсобить в схватке с духами. Просить о помощи в деревне тоже было бесполезно: малодушные крестьяне ни за что не возжелали бы рискнуть своими шкурами заради чужака — а узнав, что придется разбираться со своими же заложными покойниками, наипаче того заперлись бы в хибарах! От беспорядочного вороха кошмаров себемиров сыночек отчаянно всхлипнул: как же было помочь угодившему в смертельную опасность наставнику?! От разом вспыхнувших воспоминаний о том, как он единожды уже едва не потерял серьезно раненого мастера, переживший лютый страх ребятенок заплакал: нет, он должен был что-то скорее придумать!.. Быть может, для Освальда еще оставалась надежда!       При лихорадочно брошенном взгляде на единственное здание в низине, где горел огонек — двухэтажную постройку деревенской корчмы — догадка вспыхнула в мальчишкиной головке как ниспосланное свыше озарение: в деревне ведь остановился второй профессиональный убийца чудовищ! И не кто попало, а давний наставник самого наторелого Освальда! Старый ведьмак, который нонеча наверняка отдыхал перед дальней дорогой: его встреча с мальчишкиным мастером прошла отнюдь не так душевно, как хотелось бы Мирко — однако бросить своего былого подмастерья без подмоги в угрожающей жизни опасности седовласый незнакомец определенно не должен был! Ведь не должен был?.. Времени думать у мальчишечки не было. Он должен был бежать просить о помощи его: ведь нынче только этот убийца чудовищ мог подсобить в жестокой схватке с разъярившимися призраками!       Корчма лежала прямо на дороге у дитенка: ведьмак с необычным прозванием Аксель должен был сейчас находиться внутри. Заглотнув раскрытым ртом горячий воздух, стенающий Мирко побежал вниз с пригорка: отчаянно размахивая ручками да изнуренно вздыхая в такт безумному бегу... На пути не виднелось ни единой заблудшей души — но в трактире определенно прохлаждались постояльцы. Стремглав пробежав по обезлюдевшей улице, забывшийся от страха салажонок кое-как доковылял до искомой постройки, остановившись аккурат перед раскрытыми воротами: вороная кобыла седовласого мечника флегматично дремала за перекладиной стойбища... Выпрямив ноги и чуть прогнув поясницу, она лишь изредка расслабленно водила ушами, прислушиваясь к пьяному мычанию подворья... Аксель из Бремервоорда еще не успел покинуть Красную Вилицу — и ничего не разбирающий от ужаса мальчишка поспешил поскорее пробраться в трактир.       Распахнув заскрипевшую дверцу, стенающий Мирко ввалился в светелку: помещение хлипкой деревенской харчевни встретило подлетка едким духом перегара. Смрад немытого тела и дешевого пива казался впитавшимся в трактирные стены. Дым от догорающих промасленных светочей гнетущим чадом поднимался к закопченным перекладинам — на половицах темнели липучие пятна, следы от пролитого ярыжниками пойла... Единственными постояльцами уснувшей корчмы на первый взгляд представали двое грязных пьянчуг, что вяло восседали за ближайшим столом: первый, бубнивший от ударившей в голову бражки, нерасторопно покачивался с чаркой в деснице; второй — так и вовсе валялся в беспамятстве, бессвязно чамкая опухшими от драки губами... В бороде его запуталась смердящая капуста. Некто неизвестный спал на дальней скамье: от тряпья его разило старым потом и мочой... Однако же в углу, отвернувшись от прочих, восседал вооруженный мечом незнакомец, чьи серебристые волосья моментально его выдали!.. Рядом виднелся его второй прислоненный к пристенку клинок... Встрепенувшийся Мирошек с громким стоном подорвался, без раздумий подбежав к седовласому мечнику.       Незнакомец в самом деле оказался ведьмаком: едва только мальчишкин взбудораженный взор коснулся его желтых змеиных зерцал — попутно пробежавшись по перерезанным шрамом мясистым губам — Мирошек узнал в нем прежде встреченного Акселя. Грубоватый наемник хлебал прокисшее пиво, даже и не думая смотреть на огольца: ежели у них со стервозным Освальджиком и имелось нечто общее, роднившее души — то являлось, безусловно, показное равнодушие... Сбивший дыхание мальчонка осмотрел его обличье: тяжелый подбородок, расплющенный нос, багровеющий шрам над запавшей глазницей — это точно был Аксель, освальдов наставник из давно минувшей юности!.. Не долго думая, Мирошек обратился к нему с просьбой:       — Мастер Аксель!.. Там... там... — с трудом произнесенные слова предательски застряли в мальчишкином горлышке.       Пожилой убийца чудищ остался нетронутым, продолжив отстраненно склоняться над кружкой — не прельстившись даже тем, что незнакомый ребятенок упомянул его имя! Сзади недовольно замычали пьянчуги... Тут-то разум перепуганного Мирко наконец-то припомнил: вообще-то Освальд строго-настрого запретил ему валандаться рядом с приблудой, что рассеянный сопливец легкомысленно забыл... Он не просто заговорил с обладающим паскудной славой незнакомцем, но еще и явился к нему одинешенек!.. Теперь защитить огольца было некому... Впрочем, сам застрявший на урочище Освальджик сейчас пребывал в гораздо большей опасности, а потому содрогнувшийся Мирко продолжил:       — Там Освальджик остался один в окружении духов!.. Пожалуйста, помоги ему!.. Он один с такой оравой не управится!.. — почивающий Аксель неторопливо приложился к кружке с кислой бузой, как будто не придав словам мальчишечки значения. Душоночка Мирко скукожилась в страхе: он действительно стоял пред незнакомцем один — вряд ли пьяницы, лежащие на соседней столешнице, пришли б к нему на помощь, попади он в беду. — Ну пожалуйста! — взмолился холодеющий от жути ребятенок, неотрывно рассматривая равнодушного наемника. — Ему никто, кроме тебя, не поможет!.. Он всамделишно нуждается в твоем вспоможении...       — Нет, не нуждается, — бесстрастно прервал мальчишкины увещевания старый ведьмак, отстраняясь от почти опустошенной кружки с пивом, — он уже двадцать шесть лет такой же мастер, как я.       Еле сдерживающий слезы себемиров сыночек в отчаянии дернулся: кажется, прохлаждающегося в корчме пожилого наемника мало волновала судьба подмастерья.       — Но он же... Он же был твоим подмастерьем! — вытаращив глазки взмолился Мирошек. — Ты ж его тренировал, а значит, вы не чужие! Не бросай Освальджика, пожалуйста! Там очень много этих духов: он один с ними не справится! — Отставивший кружку убийца чудовищ перевел на огольца свои янтарные очи, и перепуганный Мирко опять содрогнулся: у незнакомца был недобрый взгляд — пронзающий, холодный. — Пожалуйста, помоги... Без тебя он там погибнет! — испуганно продолжил тараторить мальчишка, и рассмотревший его Аксель неохотно спросил:       — Где эти духи? — после чего схватившийся за тонкую соломинку Мирошек огласил:       — Там! В лесу, за деревней!.. Там есть такое жуткое урочище с покойниками!..       Выслушавший плач убийца чудищ поднялся и, встав из-за стола, наклонился над лежащим у лавки седельным тюком — перепуганный мальчик беззаступно попятился... Не обратив на него ни крупицы внимания, сосредоточившийся Аксель принялся внимательно перебирать свои вещи — затаившийся Мирко лишь безмолвно помялся, не зная, можно ли верить внезапной удаче: неужто старый мастер всамделишно сжалился?       — Тебе известно что-нибудь об этих духах? — не оборачиваясь, коротко спросил тот себемирова сыночка, и припомнивший объяснения Освальда Мирко припустился с возбуждением рассказывать:       — Это заложные покойники! Освальджик вызвал их при проведении обряда с прозванием Дзяды! Выглядят как эдакие прозрачные тени — токмо, напротив, из белесого света! Они дымятся при попадании масла от призраков — Освальджик даже дал мне особую плетку, какую прежде намочил этим магическим маслом! Ну, дабы я мог отбиваться от духов... — с волнением промолвил себемиров сыночек, повертев в перепачканных ручках сохранившую его обреченную душеньку плеть — но потом, припомнив наиболее занятную деталь на урочище, поторопился добавить: — А еще там есть одна неупокоенная девка, которую оное масло не ранит! Освальджик пытался чертить против нее свой магический знак, правда я не рассмотрел, какой именно: то ли Аксий, то ли Ирден... — и поневоле стушевался, как извлекший из поклажи холщовый мешочек наемник обернулся к нему.       Всмотревшийся в его зерцала салажонок рассмотрел во взгляде Акселя даже нечто похожее на искру интерес:а должно быть, по-ведьмачьему закрытый проходимец никак не ожидал, что малолетний сопляк столь обыденно расскажет об их секретных уловках... Изучивший отступившего дитенка незнакомец отвернулся, принявшись отстегивать висящие на поясе ножны — стало быть, намереваясь забросить оружие из диковинной сидеритовой стали за спину, дабы загодя вооружиться более подходящим для изгнания духов простым серебром... Поменяв мечи местами, он напоследок обнажил резанувшее блеском посеребренное лезвие, и стоящий невдали себемиров сыночек простодушно уставился на гравировку металла: вдоль аккуратного дола на ведьмачьем мече красовалась витиевато набитая надпись.       — «Скорбь», — бесхитростно озвучил освоивший чтение Мирко и с присущей малолетству наивностью молвил: — Ты дал мечу имя? А второй меч тогда как называется?       Осмотревший оружие Аксель бесстрастно вложил его в качнувшиеся ножны. Припрятав в карман извлеченный из сумки холщовый мешочек и словно бы и вовсе перестав замечать себемирова отпрыска, он хладнокровно покинул уснувший трактир... Стоило мальчонке угнаться за ним, как сосредоточенный Аксель повернулся к нему: сирый Мирко, конечно же, шарахнулся в сторону, но подступивший ведьмак неожиданно опустился на согнутые корти!       — Полезай на плечи. Понесу на себе, — спокойным голосом промолвил он остолбеневшему в непонимании крестьянскому отпрыску, и как дитенок предсказуемо замялся от подобного, беззлобно добавил: — Я не знаю, где находится это урочище с призраками, а потому тебе придется показать мне дорогу. Идти надо быстро — ты за мной не угонишься. Поэтому поедешь у меня на плечах.       Окончательно запутавшийся в собственных страхах себемиров сыночек помедлил: да Освальд никогда не катал его на свойских плечах, хоть и любил повторять, что с появлением воспитанника взвалил себе на шею «окаянное ярмо»! Да, однажды он заплыл с салажонком на свойской хребтине в середку волшебного озера — но то было единожды, и едва не угоревший вместе с мальчиком стервец находился в непривычно растрепанных чувствах! Вобыден же такое было просто невозможно! А тут едва знакомый себемирову отпрыску Аксель сам ничтоже сумняшесь сие предложил!.. Тот самый Аксель, какого мальчишкин наставник называл не иначе как злым живорезом!.. Впрочем времени у Мирко, как водится, не было: неуверенно шагнув к пожилому наемнику, он взгромоздился ему на широкие плечи — прямо поверх перекинутого за спину футляру с сидеритовым мечом. «Туда», — указал ребятенок зажимающей плеточку ручкой, и снарядившийся в дорогу Аксель устремился во тьму...       Ухвативший его за подбородок и шею Мирошек — восседать на плечах восьмилетнему мальчишке уже было неудобно — с замиранием сердца поежился... Теперь он окончательно остался с незнакомым ведьмаком наедине... Пока что ничего в происходящем не походило на деяния жестокого убивца, но поздно вспомнивший наставничий запрет салажонок уже не ощущал себя в заветной безопасности... Путь через лес лежал в кромешных потемках. Перешедший на бег старый мастер, что для надежности держал ребятенка за ножки, лишь единожды прервал тишину обращением:       — ...Ты многое знаешь для простого мальца. Кто научил тебя читать? — и напряженный ребятенок, какой отчаянно стремился не упасть, отозвался:       — Освальджик... — несущий его Аксель ничего не отвечал, и сирый Мирко точно так же оставался молчаливым: вконец одурев от избытка эмоций, он уже давно не разбирал полуночной дороги, не понимая, куда направляется тропка. По счастью, обладающий нечеловеческой зоркостью пожилой незнакомец вроде бы и сам без труда разобрался — очевидно, прочитав искомый путь по следам.       Наконец, впереди замаячил огонь, и чуть притормозивший старый мастер спустил ошалевшего Мирко на землю. Потерявший терпение мальчик подбежал к расступившейся лиственной поросли: первым, что рассмотрели его ошалелые глазки, стал измотанный Освальд, какой по-прежнему остервенело отражал нападения призрака! Единственным духом на Мертвецком Холме осталась неотступная сквернавка Маженна: очевидно, прочих наводнивших урочище призраков искусный ведьмак исхитрился прогнать... Увидев наставника живым и здоровым, перепуганный мальчишка несказанно воспрянул: за время своего отсутствия в зловещем чернолесье он успел вообразить наистрашнейший исход, всерьез опасаясь, что Освальджик погибнет, но смертный час для лохмотника еще не настал... Впрочем, приглядевшись к движениям отступающего мастера внимательнее, просиявший Мирошек в непонимании замер: вобыден грациозные и почти неуловимые для простецкого взгляда ведьмачьи движения неожиданно заделались топорными и шаткими... Неуклюже отступающий Освальджик держался, впритрудь переставляя ноги и все еще успешно уклоняясь от наседающей призрачницы, но взгляд его казался непривычно блуждающим, рукам же, как и сторицей уставшему рассудку — явно не доставало спасительной прыти... Начертить перед чертовкой магический знак у байстрюка не получалось... Что-то было не так, не в порядке! От головокружительной смены эмоций дитячья бедная головушка едва не раскололась: Мирошек даже в страхе пригляделся к ведьмачьей фигуре, силясь увидеть возможную рану — но в тусклом свете костра не узрел ничего...       Подоспевший Аксель его отодвинул.       — Будь здесь и держись в стороне, — коротко изрек он одуревшему дитенку и, достав из кармана заранее припасенный мешочек с бечевкой, устремился вперед. Прищелкнул перстами незанятой шуйцы, создав зажегшую промасленный фитиль искру огня — и крупно замахнувшись, прокричал: — ...Берегись!!! — после чего швырнул шитвянку прямо в нагоняющую Освальда удавленницу!       Холщовый мешочек с горящим фитилем пролетел через все озаренное поле... а далее раскрывший уста ребятенок увидел самую чудесную картину в свойской жизни!.. Брошенная Акселем шитвянка взорвалась, на мгновение ослепив зазевавшегося Мирко вспышкой яркого света — а далее пространство над урочищем засеребрилось мелкой пылью оседающих на землю блестящих искринок! Мелкие танцующие в воздухе опилки были похожи на искристую лунную пыль, кружась, как озаряемые звездами снежинки: оседая на листья, на поеденную молью ведьмачью одежку и, главное, на бесплотное тело удавленницы!.. На мгновение мстительный призрак застыл, на глазах покрываясь серебристым налетом — а засим на глазах у изумленного Мирко начал чудным образом светлеть и изменяться!.. Соприкоснувшись с волшебной сияющей пылью, в одно мгновение преобразившаяся призрачница как будто обрела настоящую плоть, став похожей на обычную полнокровную девку!.. Тут-то перехвативший эфес своим обыденным двуручным хватом Освальд и ринулся на стерву в круче́ной атаке!.. Выхвативший оружие Аксель также бросился в бой с противоположноно края!       Оказавшись зажатой меж напористой атакой сразу двух ведьмаков, неупокоенная девка в какой-то миг растерялась. Хаотично заметавшись меж противниками и лишившись преимущества посмертной бестелесности, она мгновенно потеряла верховенство в бою.       — Справа заходи!.. — надрывая в движении глотку, прокричал наступающий Аксель и, воспользовавшись замешательством усыпанной опилками удавленницы, с наскоку рубанул ее вращательным ударом!..       Ускользнувшая девка рывком увернулась, оставив позади шлейф летящих искринок — но сзади в ее спину меж лопаток уже вогнал свое оружие изловчившийся Освальд!.. Серебряное лезвие заметно увязло, застряв в преобразившейся сущности призрака: пораженная девка истошно вскричала, буквально расколов надрывным визгом мальчишкину голову — и вложившийся в рывок ведьмак с усилием выдернул застопорившийся меч... На этом тихо всхлипнувшая смертница упала и на глазах у мальчишки в краткий миг испарилась. Огонь в костровищах наконец успокоился, и по инерции прошедший еще несколько шагов ослабевший Освальджик опасно шатнулся.... Еще через шаг его уже повело — и лишившийся сил изнуренный лохмотник повалился на землю... Сражение с заложными покойниками отнюдь не показалось салажонку продолжительным, но по его окончании нечеловечески выносливый ведьмак оказался неспособен даже стоять на ногах.       Над растянувшимся скалдырником склонился его старый учитель: спасший своего былого подмастерья от гибели Аксель протянул тому руку, предлагая подняться — но самостоятельно перевернувшийся Освальджик лишь сварливо ее оттолкнул, кое-как поднимаясь без посторонней подмоги... Высказывать благодарность за помощь он отнюдь не спешил. Выжатый испытанными чувствами Мирошек осмотрелся: замолчавшее урочище было буквально перерыто бесчинствами призраков; вверх дном были перевернуты и плошки с ритуальными кушаньями, и жарники с догорающими остатками углей... Среди деревьев же, прижавшись к замшелому пню, лежал уцелевший кожевник Панкратий! На лице его застыло выражение ужаса: очевидно, несчастный напортачивший кмет, чья безалаберность едва не стоила участникам Дзядов их жизней, насмотрелся на покойников до скончания дней... Первым нарушил молчание обессиленно отковылявший в сторону Освальд — исподлобья полоснув пришедшего ему на помощь наставника испепеляющим взглядом:       — Какого... дьявола? — только лишь и смог он с придыханием бросить, и наблюдающий за ним себемиров сыночек мале́нько поежился: тяжело вздыхающий мастер был зол... Нет, не зол. Он был просто в клокочущей ярости. Прошедшийся по захрустевшим листьям Аксель обернулся и, спрятав оружие в ножны, со сдержанной строгостью молвил:       — Что ты. Черт тебя дери. Творишь? — оперевшийся на меч разъяренный лохмотник поводил за ним взглядом. — Ты рассчитывал избавиться от полуночницы одним маслом от призраков? — глубокомысленно смотря ему в глаза, озвучил остановившийся Аксель. — Я не удивился бы такому безрассудству, имей ты лет шестнадцать. Но ты посчитал, что сможешь задавить грубой силой способного к развоплощению духа на пятом жизненном десятке?        — Какого ляда ты здесь делаешь?! Я не нуждался в твоей помощи!.. — изнуренно прислоняясь к ближайшему древу, повторил малость обмогшийся Освальджик: по тому, как отстраненно и рассеянно ходили кругами его злые зерцала, измученный Мирко бессознательно понял, что разогнавший призраков сквалыжник едва стоит на ногах... Нахмуривший кустистые брови седовласый ведьмак с железной строгостью повысил голос:       — Хочешь сказать, что в этой схватке инициатива была за тобой?.. Да ты едва не падаешь! Если бы я не вмешался, самое большее через четверть чертова часа полуночница испила бы тебя без остатка!.. Насколько безрассудным надо быть, чтобы такое допустить?! Ты затеял проведение обряда, прекрасно понимая, что на призыв может явиться полуночница, не имея при себе потребных средств для борьбы с ней?.. На что ты рассчитывал?! Ты настолько удачлив, что за двадцать с лишним лет на Пути ни разу на собственной шкуре не прочувствовал, к чему приводит опрометчивость в ведьмачьем ремесле? — от разрывающей его звериной злости Освальд в исступлении поперхнулся брюзжанием.       — Ай! Избавь меня от своего паскудного занудства!.. — зашипел он на затеявшего ему неожиданную головомойку пожилого учителя, но подступивший ближе Аксель без сомнений отрезал:       — Уймись и слушай меня молча! Я не ждал от тебя такого легкомыслия, Освальд! — От вида того, как вобыден вздорный Освальджик ныне замолкает, покорно слушая наставника, себемиров сыночек простодушно хихикнул: теперь, когда опасность миновала, он мог позволить себе понемногу расслабиться. Ну хоть кто-то напомнил стервятнику, каково это — выслушивать сурового учителя! Аксель же продолжил распекать подмастерья: — Если б я не появился, ты протянул бы здесь ноги!.. Разве тебе не известно, что сражение с такими духами ни в коем случае нельзя затягивать?! Как ты мог додуматься пойти на полуночницу, не имея «Лунной пыли»?!       — Да где я тебе достану эту клятую «Лунную пыль»?! Где?! За какие, курва мать, шиши?! — не выдержал воздевший шуйцу взбеленившийся Освальд, на лбу которого от гнева проступили прожилки. Как смекнул созерцавший их ругань себемиров сыночек, под «Лунной пылью» наверняка понималась брошенная Акселем шитвянка с опилками. — Али ты считаешь, что заказы мне выдают короли?! Нет у меня деньги́ на такие дрянные излишества! Я на знания и навыки в работе полагаюсь! — и николиже не внявший оправданиям Аксель столь же громогласно рыкнул:       — Значит, ты не должен был браться за этот заказ! Руби гулей да накеров, раз не можешь готовиться к серьезной работе! — и яростно вращающий зерцалами Освальд моментально взорвался:       — А жрать опосля я что по-твоему буду?! — вытянув шею вперед, столь же остервенело зарычал он на престарелого наставника. — Закончились уже те хабаристые времена, когда ведьмаки перебирали заказами! И если б ты, старая сволочь, не вмешался в мою окаянную схватку, я сам додавил бы строптивую девку!.. Загнал бы ее под магический замок, сотворив над ней Ирден — и заставив проявиться, точно так же зарубил бы!.. Но нет же, мать твоя курва!.. Тебе надо было влезть в мои дела!.. — и отвратительно скривившись, выплюнул лишенный справедливости навет: — Что?! Нацелился забрать мою награду за работу?! Даже не рассчитывай, шельма паршивая! — и раздосадованно покачавший головой седовласый ведьмак отозвался:       — ...А я уже успел забыть, насколько ты невыносим. Нет. На самом деле, я не собирался тащиться сюда среди ночи. Я пришел к тебе на выручку единственно из-за того, что меня об этом слезно упросил твой мальчишка.       И на этом добродушно посмеивавшийся от вида перепалки себемиров сыночек запоздало притих: скалящийся Освальд в какой-то миг взъерепененно дернулся — и засим, доведенный случившимся до истового белого каления, обернул к обмеревшему пасынку налившиеся кровью глаза... Из наивного Мирошка будто вышибло дыхание: ведь действительно — своим отчаянным желанием спасти наставника от гибели он нарушил полученный от него же наказ... Вопреки запрету обратился к незнакомому Акселю — и опосля даже проехался у того на плечах!.. Теперь безрассудного мальчика поджидало возмездие... Не дожидаясь ответа от еле стоящего на ногах байстрюка, высказавший все старый наемник бессловесно зашагал в направлении леса — Освальд же, бездумно спрятав в ножны клинок, со слепящей яростью развернулся к оплошавшему Мирко. Мгновение ступора — и шатающийся мастер шаг за шагом направился к беззащитному мальчику, сжимая готовые к лупцовке кулаки...       Похолодевший мальчонка трусливо попятился: в головке единичными картинками вспыхнули ужасные воспоминания о произошедшем в чародеевой башне — воспоминания, которые простивший наставника Мирко неосознанно задвинул в глубины свойской памяти... Страх, беззащитность, равнодушный к чужакам чародей. Неосторожно разбитое зеркало и вспыливший до безумия Освальд... Освальд, что не прекратил бить мальчишку, даже несмотря на мольбы о пощаде. Чужой. Непонятный. Жестокий. Вызывающий ужас. От охватившего его мучительного наваждения отступающий Мирко взмолился:       — Ты токмо... Ты токмо шибко не бранись... Я просто очень сильно за тебя испугался, и... — но приближающийся мастер остервенело зашипел:       — За меня испугался, паскуда?.. Лучше побойся за себя самого! — и с неожиданной для своей изможденности прытью одним прыжком подскочил к себемирову отпрыску, с размаху залепив ему суровую затрещину!.. Пошатнувшийся Мирошек и без того едва не рухнул, а взбеленившийся Освальд еще и вдобавок вырвал из его ослабевшей ручонки злополучную плеть — напоследок всыпав отбегающему пасынку пенькой по седалищу!.. У отскочившего мальчишки от обиды навернулись на глазоньки слезы: он так ужасно убоялся за попавшего в опасность наставителя — даже, возможно, уберег его от казавшейся неминуемой смерти — а бессердечный злыдарь Освальд отплатил ему острасткой!.. Держась ручонками за ухо и за вспыхнувшее гузно, хнычущий Мирошек неожиданно почувствовал, что не может не высказаться:       — Ты не справедливый!.. Я пошел к нему ради тебя, а ты... — давясь от удушающих слез подступившей обиды, бросил он в сердцах остервенело догоняющему его ведьмаку — но засим стушевался и в страхе затих, как нагнавший его Освальд грубо стиснул на циплячьей мальчишечьей шейке железные персты... Загнанный в угол себемиров сыночек уже подготовился получать тумаки, но скалящий зубы убийца чудовищ вместо этого приблизил к нему брыдкое обличье... Рука его переместилась с тощей шеи воспитанника на его подбородок.       — Знаешь, почему я предпочел тебя взять на обряд с мертвецами? — смотря дрожащему Мирошку прямо в полные ужаса очи, процедил ошалевший от гнева ведьмак — и как мальчишка предсказуемо смолчал, разразился вразумляющей тирадой: — Чтоб не оставлять тебя, сучонка, одного с этим убивцем!.. Одного, когда меня рядом не будет! — и занеся над воспитанником зажимающую плеть десницу, с клокочущей злостью изрек: — Зашибить тебя сейчас за ослушание, паскуда? За то, что извечно пинаешь балду!       — Но ничего ведь не случилось... — лихорадочно попробовал возразить себемиров сыночек. — Аксель ничего со мной не сделал... И тебе он тоже подсобил... Мабудь, он не такой уж и дурной? — и искривившийся еще безобразнее Освальд угрожающе встряхнул неразумного пасынка.       — Мои досельные слова тебя не впечатлили?! Рассказать тебе подробнее, что он проделывал? — зашипел он на бессильно заскулившего мальчишку, и пускай впечатлительный Мирко и без того насмотрелся порядочно ужасов, вознамерившийся во что бы то ни стало вразумить его мастер пустился рассказывать: — Девок в борделе порол до крови!.. Обманувшему его заказчику, какой отказался платить в полной мере, однажды в назидание освежевал по локоть руку!.. Другого в жернова забросил и эдак живьем смолол в крутящейся мельнице!.. А как на нас на тракте по незнанию единожды напали разбойники, последнего живца к седлу за ноги подвязал — а после волочил подобным образом за лошадью, покамест рожа окаянца не стерлась красным блином!.. Рассказывать дальше, вахлак ты безмозглый?! Или запомнишь наконец своей порожней башкой, что надобно держаться от ублюдка в стороне?! — застращанный Мирко и без того содрогался при каждом брошенном мастером устрашающем слове, а по итогу и вовсе захныкал от жути: за эту ночь он нахлебался уже столько впечатлений, что выслушивать еще и ужасти наставника просто не мог. Суровый Освальд обождал еще пару мгновений и после в ярости бросил: — ...Повезло тебе, паскудник, что полуночница меня почти вдокон измотала. Иначе взгрел бы тебя так, что ты умылся бы слезами. Без сожаления высек бы, чтоб ты уже единожды взялся за разум! — и наградив получившего свое ребятенка очередной воспитательной плюхой, бесцеремонно отшвырнул его тряпичное тельце, сам поковыляв в противоположную сторону. Колотить мальчонку слишком уж яро он, по счастью, не стал — к лихим же словам салажонок привык.       Сотрясаемый дрожью Мирошек с опустошением поднялся и поплелся вослед: чудовищная ночь разгула призраков закончилась. К облегчению хлебнувшего страха мальчонки, никто не погиб — и нонеча последним, чего он тихо возжелал, стало возвращение в уснувшую деревню.