Глава 5. Волк в овечьей шкуре

«Он болезненно, до крайности тщеславен. Ему нравится красоваться, нравится глумиться над поверженной жертвой — а в подобные мгновения осмотрительность дает слабину».

 

      Обратную дорогу до деревни ребятенок не запомнил: рассудок отключился от избытка впечатлений. Еле дотащился до заказчиковой хаты и испитый полуночницей ведьмак: несолоно хлебавши воротившись с урочища, он сразу же сбросил зазвеневший металл, вознамерившись забыться в исцеляющем сне. Переживший наиболее кошмарную ночь своей жизни кожевник Панкратий, к которому дар речи воротился лишь на подступе к хибаре, с порога повалился перед нанятым бродягой на колени — обхватив его щико́лки да слезливо умоляя извинить свою оплошность — но едва не сложивший головушку мастер всего лишь беспощадно оттолкнул его мыском, не став даже слушать пустые мольбы...       Простодушно посчитав, что все закончилось, себемиров сыночек сперва понадеялся, что с изгнанием Маженны злые чары исчезли — ведь если окаянницу успешно зарубили, ее посмертная воля должна была ослабнуть — но суровая действительность оказалась грустнее... Едва только стенающий мужик заступил за порожек девичьей светелки, сирый Мирко увидел все ту же Ивонну, какая тихо ворочалась на продавленном шконце... Бледное лицо ее с заострившимися скулами казалось ужасающе похожим на сестринское, отливая нездоровой могильной синюшностью; свалявшиеся от метаний в постели волнистые волосы — утратившими блеск и лишенными силы: совсем еще юная скорнякова отрочица буквально угасала с каждым сделанным вдохом... Вопреки тому, на что впустую понадеялся добрый Мирошек, проклятье убивицы вовсе не спало, продолжая волочить ее сестрицу на погост... Как оказалось, просто развеять неупокоенный призрак посеребренным клинком было отнюдь недостаточно: подобно тому, как единожды изгнанный безглазый старик на глазах у мальчишки проявился сызнова, наверняка и обозлившаяся на весь белый свет скорнякова покойница могла без труда воротиться к живым. Для ее всамделишного выдворения за тонкую Завесу могли потребоваться более искусные и радикальные меры: быть может, как говорил угрожающий мастер, потребно было сжечь ее квелые кости... Иль зарыть и изничтожить погребение?.. Но что тогда случилось бы с Ивонной?.. Вдруг это стоило бы младшей кожевниковой дочери жизни?.. Ведь если бы все было столь упрощенно, ведьмак наверняка не взялся бы устраивать опаснейшие Дзяды...       Разоблачившись до рубахи и отставив оружие в сторону, молчаливый лохмотник без единого слова завалился на пожалованный кметом сенник: обессиленно накрывшись дешевой ватолой, он повернулся на бок и изнуренно заснул. Натерпевшийся страха себемиров сыночек с кряхтением взобрался на пристенные полати — и задернувши шторку да оставив лишь узехонькую щелку для спокойствия, точно так же ошалело свернулся клубком. Взбудораженный рассудок остро требовал отдыха... Удаляясь в светелку к бессознательной дочери, Панкратий погасил последний махонький светоч, и в хибаре наконец-то разлилась злая тьма... А только стоило мальчонке прикрыть свои глазки, как все былые ужасти минувшей полуночи внезапно снова разыгрались в его бедном сознании: височки запульсировали тяжким напряжением, под костями черепушки зазудел шепот смертницы!.. Изгнанная хитрыми ведьмачьими уловками, неупокоенная девка как будто бы снова ворвалась в мальчишкину голову, скрежеща в ней зубами да царапая стенки мертвецкими пальцами!.. Возбудившийся Мирошек распахнул свои глазки, испуганно заглядывая в темные углы: утонувшая во мраке скорнякова витальница внезапно наполнилась осязаемыми ужасами. Лихими тенями, едва ощутимым чужеродным дыханием — всем тем, с чем Мирошек столкнулся на зловещем Мертвецком Холме!.. Под держащими кровлю деревянными балками незаметно заструился чернющий туман... Испуганно высунув голову с занавешенной полки, задрожавший салажонок прислушался к шорохам: где-то снаружи горько хныкали души... Уснуть в таком кошмаре было просто невозможно! Растерявший остатки сонливости Мирко испуганно свесился к спящему мастеру... Измотанный Освальд беспробудно почивал в скорняковой постели, по обыкновению покоясь на разбитой хворобой половине обличья: по наблюдениям мальчонки, он почти неизменно засыпал на больной стороне, прижимаясь к поверхности парализованной скулой — дабы глаз на неподвижной половине лица не подсыхал во время сна слишком губительно для взора... И до чего непривычно было видеть оборванца спящим в чистой постели! Дыхание его казалось ровным и спокойным, словно спящий с вещей чуткостью убийца чудовищ действительно не чувствовал никоей угрозы. Или же он просто слишком сильно устал?       В итоге, промаявшись так битый час — снаружи уже звонко закричали петухи — так и не сумевший заснуть ребятенок в отчаянии решился на немыслимую дерзость. Под замирание сердечка спустившись с полатей и стараясь зазря не глазеть по углам, он тихонечко приблизился к спящему мастеру, не решаясь озвучить свербящую просьбу — даже возникшая прежде обида предсказуемо схлынула под давлением страха... Освальд спал с чуть приоткрытыми обвисшими устами, бессознательно ре́хая поломанным носом, но стоило Мирошку наклониться чуть ниже, оробело протянув к его плечу свою ручку, как вечно бдительный мастер молниеносно проснулся, в тот же миг повернувшись к подступившему пасынку!.. Встрепенувшийся Мирко даже малость отпрянул, испугавшись известной ведьмачьей реакции!.. Впрочем, опомнившись и вспомнив о причине своего треволнения, поборовший страх дитенок неуверенно молвил:       — Там, в углу, чья-то тень... А за стеной кто-то шепчет... Можно, я лягу тут с краешка рядом с тобою? — и округлив испуганные глазки, выжидательно уставился на обнажившего оскал убийцу чудищ, который мало того, что никогда не поощрал в огольце мягкотелость, так еще и оказался им впустую разбужен!.. Раздражительный Освальд с брюзгливостью дернулся, созерцая ребятенка с иссушающим презрением — легкомысленный мальчишка снова чуть отдалился, пожалев, что решился на оную глупость...       — Собственной тени убоялся, негодник? — в негодовании выругался разбуженный мастер, одарив перетрусившего после встречи с мертвецами воспитанника хлестким попранием. Но вместе с тем и понемногу отодвинулся вбок, отвернув от ребятенка неудовольствующий взгляд: стало быть, выказывая все неодобрение, но вместе с тем и давая возможность прилечь! — Не бойся, салажонок ты мой неприкаянный... Покойнички остались колобродить на урочище. За тобой они в светелку не заявятся... — по-видимому, сделав над собою усилие, внезапно поддержал он ошалевшего Мирко, — а ежели даже заявятся — изгоню их серебряным мечом и волшбой! — и не поверивший в свалившееся счастье оголец поспешил поскорее забраться на шконец, с облегчением почувствовав, что ужасти развеиваются! Все ж таки скупой на ласку Освальд его пожалел, запоздало осознав, сколь бедный Мирко намучился!       Так — притулившись к наставнику плечиком, словно беззащитный намокший воробышек — переживший тяжелейшую ночь ребятенок наконец-то сумел погрузиться в спочи́н, проспав в изнеможении до самого утра. Остаток ночи пролетел для сорванца незаметно: с лучами раннего рассвета все кошмары рассеялись.       Наступившее утро ознаменовалась молчанием и хмурым настроем: придавленные грузом минувшей полуночи, все участники обряда сторонились друг друга, пребывая в напряжении тяжелой недосказанности... Несмотря на восстановившуюся твердость походки, едва не погибший на урочище Освальд по-прежнему смотрелся удручающе: болезненная снулость его брыдкого лица выдавала последствия чар полуночницы... Оскоромляясь принесенной заказчиком кашей, он сидел в отстраненной враждебной задумчивости, молчаливо хлебая безвкусную гречу. Напортачивший Панкратий хоронился в стороне, страшась показать малодушные очи: расспросить пострадавшего убийцу чудовищ о последствиях разгула мертвецов вконец поседевший мужик опасался — слишком уж незабываемым и вящим кошмаром обернулась его встреча с неупокоенной дочерью... Чувство вины не давало покоя. Теперь ради слома покойничьей воли ведьмак был приневолен начинать все сначала: злопамятная девка отказалась безвозмездно отставать от сестры, что вынуждало выискивать иную методу... Разумеется, в деревне пребывал еще и Аксель, и столкнувшийся с непредвиденной трудностью Освальд мог обратиться за словесным советом к нему — вот только веры в то, что злыдарь переступит чрез себя, воротившись к наставнику после сказанной грубости, у себемирова отпрыска было немного: как по наитию чувствовал изучивший владетеля Мирко, тот скорее был готов засунуть шею в петлю!       — Мастер ведьмак... — наконец осмелился спросить подошедший Панкратий, раболепски склоняясь перед сидящим на лавке убийцей чудовищ. — Страшно виноват я свойской глупостью пред вами... Могу вам стеганку бесплатно в извинение заштопать — там, где вас надысь тот трупоед в прыжке поранил... А только что нам теперича делать? С проклятьем-то маженниным, что сушит Ивонну? — понизив голос до богобоязненного шепота, со смесью страха и надежды лепетнул затаивший дыхание кмет. Сидящий рядом с Освальдом Мирошек, что медлительно елозил черпаком по дну тарелки, с тревожным ожиданием повернул свою голову. Ведьмак невозмутимо помолчал, продолжая безразлично дожевывать гречу — мальчишка уже сторицей привык к сей отстраненности, начав воспринимать ее одной из многочисленных наставничьих странностей — и затем испытующе повернулся к заказчику.       — Сегодня — ничего, — многозначительно ответил он согбенному ремесленнику, попутно сплевывая наземь шелуху от круто сваренной крестьянской крупы, — этой ночью повсеместно справляется Ламмас, а значит, магия в миру будет усилена стократно. В такое время заниматься совлечением проклятья не положено: эффект от вторжения в магические связи может стать непредсказуемым. Посему — воздай благодарность за урожай вместе с паскудными соседушками. Не то так и помрешь для общины изгоем, — и сделав показавшуюся Мирко весьма подозрительной паузу, глубокомысленно добавил: — А еще проведи время с про́клятой дочерью. Лишним точно не будет, — и снова умолк, хладнодушно поднявшись с подскрипнувшей лавки да с совершенно бесстрастным выражением лика вручив нанимателю свою изодранную кожанку. Разумеется, пренебрегать щедротным предложением скупец не собирался.       Закончив трапезничать, пробудившийся Мирко с облегчением выбрался за порожек хибары: в личико ему тотчас же пахну́ло невероятными запахами! Пахло зерном и терпкой сладостью яблок — а еще душистым медом, молоком и предпраздничной выпечкой. Над соломенным настилом нескончаемых крыш, золотящихся сиянием ласкающего солнца, вился дымок от растопленных печек: во всякой избенке пеклись караваи — пышные, румяные, с узорами из толстых налитых колосьев, что должны были заделаться священным подношением... Этим утром крестьяне не вышли работать, а остались заниматься подготовкой к Дожинкам! Деревня буквально дышала задором: повсюду лились переклички да песни — с суховеем разносился заливистый смех... Подвижные молодчики, залезшие на крыши, цепляли к перекладинам гирлянды из рябины. Засучив рукава, по подворьям сновали деловитые бабы, облаченные в предпраздничные белые рубахи: в ручишах их играли разноцветные ленты, что засим предназначались на обвязку снопов... Девицы помоложе собирали ритуальные колосья в небольшие пучки, раскладывая связки по углам попаво́шника: их сноровистые персты сплетали из колосьев круче́ную «бороду» — как ясно ведал знакомый с обрядом Дожинок Мирошек, сии подвязанные лентами дебелые колосья должны были украсить обрядовый стол... Малые дети носились меж ними, норовя ухватить со скамьи нечто вкусное. Все этим утром дышало единством, как намозоленные длани сплетались в труде!       Залюбовавшийся прекраснейшей картиной ребятенок с упоением ахнул: до чего же ему повезло встретить Ламмас! Бирюковатый ведьмак не отмечал кметские праздники, нелюдимо сторонясь всех заповеданых гуляний и точно так же уволакивая следом и воспитанника: даже Беллетэйн иль Саовину игнорировал — разве что к найденным в дороге рукотворным останцам прислонялся челом, преклоняя колени в Местах магической Силы... В то минувшее время, когда на шее лохмотника еще висел отмечающий принадлежность к ведьмачьей профессии цеховой медальон, в близком присутствии таких «интерсекций» — сие диковинное слово, малолетний простец все никак не мог выучить — он начинал заходиться в неистовой дрожи... На оном же ведьмачье внимание к мирским торжествам неизменно заканчивалось — а уж рассчитывать на то, что он намеренно свернет в деревеньку на празднование, привыкшему к затворничеству Мирко не приходилось и вовсе. Ныне же уставший от ведьмачьей нелюдимости подлеток мог рассчитывать на самые приманчивые кушанья: на петуха, на каравай с запеченными яблоками — а еще на орехи в карамелевой патоке да медовый извар с сахаристым еле́ем!.. Теперь, при воцарении лучезарного утра, воспоминания о призраке злопамятной девки превратились для мальчонки в разрозненный морок — как будто бы и вовсе обернувшись небылицей... Как если б полуночное буйство покойников на самом деле приключилось лишь в болезненном сне...       Впрочем, не успел простодушный Мирошек как следует предаться расслабляющим грезам, как рядом, подобравшись привычно неслышимой поступью, неожиданно возник несговорчивый Освальд. В бледных руках его показалась нехитрая связка двух деревянных мечей — до боли набивших мальчишке оскомину тренировочных брусков из Каэр Морхена... Настроение мечтательного Мирко из упоительного быстро превратилось в печальное: истосковавшийся по незамысловатым крестьянским утехам подлеток уже успел вообразить, как поучаствует в гуляниях — но как нетрудно было догадаться, у сторонящегося люда убийцы чудовищ на этот день имелись собственные строгие планы... От понимания того, что впереди поджидают часы ненавистных тренировок с мечом, приунывший ребятенок переменился в лице — ажно уста его поджались от защемившего сердечко разочарования, глазенки же предательски скользнули к небесам — и заметивший оное безмилостный Освальд не преминул обругать слабовольного пасынка:       — Давай еще попробуй попаясничать мне тут. Ишь, как глаза закатил, празднолюбец!.. Али ты рассчитывал бездельничать все сутки? — несмотря на вызванное схваткой с полуночницей бессилие, он вполне был способен рычать и браниться, а значит спуску ребятенку было вовсе не видать. — Сколько не бьюсь, а ему — все одно: елду бы пинать да вертопрашничать всуе!.. Пойдешь сейчас тренироваться аки миленький! И чтоб я не слышал ни единого вздоха! — смирившийся со строгостью наставника Мирко удрученно повесил кудрявую голову, безропотно хватая из холодных ладоней деревянные брусья... Ведьмак же, безжалостно передавши мечи затосковавшему мальчику, с поучительной строгостью довершил свою ругань: — ...Засим благодарить меня будешь за оную строгость. Когда сии добытые страданием навыки однажды сохранят твою душонку в бою!       Эдак, переломанный наставником мальчишка и потащился на пригорок над хлопочущей деревней. Путь лежал через ниву, к уже знакомой себемирову отпрыску мельнице, где ведьмак присмотрел уединенный лужок, идеально подходивший для подвижной тренировки... На жатвине, меж делом, полным ходом шли гуляния: закончившие жатву веселящиеся кметы — какие по случаю наступившего празднования разоделись в белоснежные льняные рубашонки — всей деревней плясали на убранной жнивке, огибая ритуальные снопики ржи. Хохочущие девицы водили хороводы, парубки сходились в шутливой борьбе, напоминавшую толчею неуклюжей гурьбой... Между взрослыми сновали беззаботные мальцы, отпущенные вольно играть на стерне. Отовсюду лилась трель игривой дуды, сладко звенели бубенцы на биндюгах — даже сгорбленные старцы в преддверии праздника повыходили из хат, наблюдая за молодью... Подношение даров и ритуальной благодарности должно было начаться с наступлением вечера, но уже на заутрене вся станица плясала, отмечая торжество плодородия жизни.       Лишенный возможности присоединиться к ним Мирко с тоской волочился на безлюдный пригорок: уже даже утреннее солнце его люто припекало, безмилостно жаря лучами закосье. Подниматься по ухабам было крайне нелегко: та самая дороженька, по коей ночью ребятенок пробежал без труда, ныне казалась крутой и ухабистой... Вдобавок продолжающий воспитывать дитенка грозный Освальд назидательно зудел над мальчишкиным ухом, жаля речью, как неотступный терзающий вадень: «...Не ведаешь ты, лодарь, как тренировали в Каэр Морхене. С какой жестокой ломотой в перемученных мышцах мы валились, пробежавшись по извилистой Мучильне!.. Как после дыбы надрывались втагода́ все подкожные жилочки: аж зубы сводило при растирании мускулов, намертво заклинивших в тисках крепатуры!.. Посему не жалуйся на тяжкую судьбину: я пока что еще даже не начал над тобой изгаляться всерьез!» Повесивший нос себемиров сыночек не ведал, как выглядела оная Мучильня — но под припеком палящего летнего солнца все его житье казалось гибельным мучением... Под знаком присного мучения и пролетели последующие пару часов.       — ...Становись в среднюю стойку. Сейчас продолжим отрабатывать атаки по кругу, — вдосталь намучив мальчишку растяжкой, приказал вооруженный деревянным брусочком убийца чудовищ. Понуро зажимающий такой же тренировочный меч ребятенок обреченно встал в позицию на расстоянии в сажень. — Начнем с отработки вертикального удара из первой позиции, — продолжил ведьмак. — Засим косого нисходящего из второй, горизонтального из третьей и так далее — пока не отработаешь все основные удары из восьми существующих фехтовальных позиций... Сейчас шагаешь вперед с ведущей правой ноги и исполняешь вертикальную атаку мне в чело. Я в этот момент смещаюсь траверсом налево и закрываюсь от удара в подвешенной стойке. Засим возвращаемся в исходную позицию. Атаки будешь исполнять, не торопясь: меня интересует не сила и скорость, а исключительно правильность атакующей техники! — послушавший наказ себемиров сыночек обреченно помешкал: он уже изначально безошибочно чувствовал, что желчный мастер найдет, за что его отругать... Взявшись за эфес потребным образом — Освальд лишь недавно перестал придираться к мальчишкиной технике двуручного хвата — он встал к стоящему напротив байстрюку полубоком и выставил учебный брусочек вперед, направив острие на наставничью шею... — Слишком расхлябанно встал! — недовольно рыкнул на подлетка лохмотник. — А ну зажал черен крепче!.. Эдак любовно будешь стручок свой держать! — и как мальчишка торопливо исправил оплошность, сам переместился в аналогичную стойку, направив на воспитанника затупленный меч. — Начинай!       Стоящий с мечом салажонок вздохнул — обучение науке фехтования уже давно потеряло для него привлекательность — и следуя указу, исполнил удар: как и требовал ведьмак, шагнул вперед с ведущей правой ноги и, замахнувшись над макушкой тренировочным бруском, обрушил на наставника нисходящий удар. Освальд встретил его выпад постановкой несложного горизонтального блока — и как мальчонка сместился обратно в срединную стойку, принялся обыденно брюзжать и браниться:       — Я сказал, из первой позиции, шельма! Это значит, что ты должен исполнять вертикальный удар, целясь мне промеж очей по переносице!.. Ты же провел удар наискось, как если б я велел тебе переходить ко второй фехтовальной позиции! — и стушевавшийся Мирошек припустился объясняться:       — Так я атаковал из первой... Ты просто слишком высокий! Я не достаю до твоей переносицы... — и раздраженный пререканиями пасынка мастер угрожающе вытянул в его сторону выю:       — А ты и не должен до меня доставать! Ты должен отрабатывать правильность движения клинка при атаке!.. И не торопись, полоротина: исполняй удар неторопливо и прилежно — ты все равно меня не впечатлишь своими вялыми рефлексами! — ожидавший выволочку Мирко обреченно потупил глаза, созерцая подсохшую луговую трясунку. И как только Освальд не уставал надрывать свое горло в нескончаемом крике? Любой другой на его месте уже давно удавился бы. — Становись на позицию! Начинай все сначала! — сурово потребовал несговорчивый мастер, и принявшую срединную стойку Мирошек со всем доступным рвением повторил тренируемый вертикальный удар. На этот раз скругленное острие его учебной колотушки рассекло горячий воздух аккурат наперерез ведьмачьей скалящейся морде, оказавшись остановленным на уровне шеи — вернувшийся в начальную стойку Мирошек с надеждой всмотрелся в наставничьи очи. — ...Плохо! — рявкнул извечно недовольный воспитанником Освальд. — Отвратительно работаешь ногами! Колени чересчур напряжены! Положение ступней дряннее некуда: в конечной фазе удара левая ступница остается позади, а не вровень с ведущей! Ты обязан беспрестанно пребывать ко мне повернутым вполоборота, а не зависать по завершении атаки: атакуя из первой позиции, мечник должен быть способен моментально прерваться, дабы вовремя сменить направление хода! Еще раз, негодник!.. Тяни мыски, как следует! И стегно развернул!.. Будешь повторять, покамест не увижу потребную технику!       Повторяющий одни и те ненавистные движения Мирошек подчас украдкой посматривал на низинную жнивку, с тоской воображая себя на гуляниях: изнурительная тренировка едва успела начаться, а обливающийся потом ребятенок уже исхитрился порядком устать. Освальд не щадил его выносливость, выжимая из тщедушного подлетка все заложенное в душеньке усердие — и как бездольный малец на тех уроках ни старался, какие славные успехи подчас ни демонстрировал, за год разучив все фехтовальные стойки, добиться от стервятника скупой похвалы у него получалось исключительно редко...       Ах, как же беззаботно и прытко он сейчас порезвился бы, побегав средь танцующих на жнивке крестьян! В такие светлые мгновения никто наверняка не придал бы значения принадлежности Мирко: рассолодевшие кметы безусловно приняли бы мелкого дитенка в свои шальные хороводы, закрыв глаза на то, что он пришел из ниоткуда... Вот тут бы малец и растряс свои косточки! И поплясал бы он вдосталь, и поносился бы за девичьими аленькими лентами, и до отвала наелся бы сытных ватрушек — а потом еще попрыгал бы вокруг костровища да поглядел на поднесение ритуальных даров... Ах, если бы только сие воплотилось в действительность!       — ...смещение с линии вражьей атаки дает возможность выполнить как минимум три приема агрессивной защиты: горизонтальный рипост, полумеч и смещение в клинч, — продолжал поучать себемирова отпрыска Освальд, заставляя повторять упражнение снова и снова и всякий раз находя очередные ошибки. — Вот же жалкое зрелище. Переходи к третьей позиции! Поднимаешь меч над головой, проходишь через верхнюю стойку — и после исполняешь горизонтальный удар, целясь мне под реберные дуги. Я в этот момент смещаюсь траверсом вправо и блокирую атаку постановкой средней стойки: моя задача — переместиться как можно ближе к тебе, дабы использовать возможность нанести краткий укол. Начинай. — Воздевший меч над головой себемиров сыночек послушно сделал шаг вперед — и сосредоточив на исполнении злосчастной атаки все свое разрозненное детское внимание, сделал скверный выпад, в конце концов столкнув брусочки на уровне локтя. — ...Плохо, негодник. Никуда не годится. На кой паскудный ляд продолжаешь ставить ноги в шеренгу?! — зарычал вознегодовавший от дитячьей повторяемой ошибки ведьмак, на собственном примере демонстрируя опустившему ручонки себемирову отпрыску различия между огрехом и правильной техникой злосчастной атаки. — Ты открываешься эдаким образом, бестолочь! Весь левый бок оставляешь для вражины открытым!.. Повторишь такую дурость еще раз — и я накажу тебя мгновенным рипостом!.. Увидишь, что случится при такой дрянной безалаберности в настоящем бою!.. Вставай на позицию! Тяни ручонки, как положено, паршивец: дугообразное движение клиночка должно быть дополнено шагом вперед — эдак ты при завершении удара не встанешь в негодную открытую позу.       Расхлябанно шатающийся Мирко вздохнул: вот теперь он еще и получит удар деревяшкой — благо, безопасный тренировочный меч был предусмотрительно затуплен столяром... А ведь руки и ноги несчастного мальчика и без того уже сплошь были покрыты синяками. Освальд никогда не щадил салажонка на своих тренировках, нередко вразумляя тренировочным бруском. Так и повторял он на том беспрестанно, отчитывая потирающего ссадины мальчишку: «А как ты думал, поганец? Думаешь, меня подобным образом не били? Конечно, постижение науки фехтования — есть суть кровоподтеки, растяжения да боль. Без страданий твое тело не усвоит суть ошибки. Ибо коль ты налажаешь и пропустишь удар в настоящем сражении, боль от ранения будет всяко паршивее». Так и не имелось у бездольного подлетка ни грана надежды избежать побивания, ибо без ошибок в обучении не родился еще ни один фехтовальщик — вот и сейчас он обреченно покосился на низину, намереваясь напоследок насмотреться на гуляния...       А только стоило мальчишкиному стухшему взгляду скользнуть по пологам, как на вид ему попалась одинокая фигура, бредущая к пригорку через чистое поле! Шагавшим был широкоплечий мужчина: серебрящиеся в сиянии солнца белоснежные волосы, два вложенных в ножны полновесных меча — округлившему очи Мирошку не составило труда опознать в нем давешнего знакомого, старого освальдова наставника по прозванию Аксель... Прошлая встреча меж двумя ведьмаками закончилась взаимными упреками и бранью... Ныне оный Аксель направлялся прямиком к проводящим тренировку Мирошку вместе с Освальдом: поднимаясь по залитому солнечным светом пригорку, он совершенно не пытался скрываться от взора, шагая открыто и как будто бы даже с едва различимой с расстояния улыбкой... От понимания, что далее опять произойдет неимоверный скандал, растерявшийся Мирко застыл без движения, бестолково созерцая пожилого наемника... Правда состояла в том, что он действительно не знал, как относиться к злосчастному Акселю: радетельно оберегавший мальчонку Освальджик беспрестанно твердил, что то был гнусный лиходей и убивец — но данный устрашающий образ никак не укладывался в ту иную картину, что настойчиво формировалась в голове самого себемирова отпрыска... Аксель действительно не совершил при мальчонке никоего лиха — напротив, поступая весьма человечно.       — ...Опять витаешь в грезах, дурень? — грозно оскалился выжидающий Освальд, угрожающе замахнувшись на подлетка деревянным орудием, и растерявшийся Мирко перевел в его сторону встревоженный взгляд. Пускай приближения Акселя повернутый к нему спиной мальчишкин наставник пока не замечал, урок фехтования определенно сорвался... Заметив замешательство воспитанника, поморщившийся Освальд обернулся: от вида поднимающегося по пригорку пожилого учителя рука его, зажимавшая тренировочный меч, показательно сжалась на порядок сильнее. Стоящий позади дитенок оказался ожидаемо забыт. — Вот же... наказание, — напряженно процедил сварливец сквозь сведенные зубы — очевидно, в своем неосознанном предчувствии назревающей ссоры простодушный малец и сейчас не ошибся. — Пристал же, кровопивец сучий...       Оставалось лишь дождаться, когда Аксель поднимется... Теперь они должны были остаться совершенно одни: лишь два ведьмака и бессловесный дитенок... Мальчишечье сердечко затрепыхалось в испуге.       — ...Славная картина. Уже и не рассчитывал увидеть подобное: с тех пор, как Каэр Морхен пал, многие зареклись продолжать наше дело, — взобравшись на превращенный в ристалище луг, проговорил подоспевший престарелый наемник, красноречиво намекая на оказавшийся прерванным урок фехтования... Спрятавшийся за спиной владетеля Мирко с некой передавшейся опаской смерил незваного гостя воззрением: остановившийся на небольшом отдалении Аксель выглядел беззлобно и даже приветливо, созерцая трусливого мальчика со снисходительной мягкостью в янтарных зерцалах. На обезображенных ранением устах играла чуть заметная уютная улыбка: улыбались лишь приподнятые кончики губ, но эдакая сдержанность грела даже сильнее — грозному и по-наемничьему грубому обличью лучезарная ухмылка нисколько и не шла...       — Зачем ты явился? — даже не пытаясь скрыть сочащееся из каждого процеженного слова недовольство, спросил заслонивший малолетнего воспитанника Освальд, и переключивший внимание Аксель тотчас же перевел серьезный взгляд на него:       — Пришел узнать, как твое самочувствие, — не обинуясь, ответил он смотрящему волком собрату, и продолжающий пронзать его лютующим взором Освальджик бесстрастно кивнул:       — Я в добром здравии. Теперь, когда ты это выяснил, можешь возвращаться восвояси.       Встревоженно ожидающий ссоры Мирошек с замиранием сердца помялся у него за спиной: до оного момента по-ведьмачьему сдержанный Аксель демонстрировал необычайное терпение и кротость, но даже мелкому мальчишке было ясно, как день, что единожды смирение иссякнет и в нем... Стиснувшему зубы ведьмачьему пасынку в какой-то миг поблазнилось, что солнце слепит нещадней...       — Не хорохорься, Освальд. Этой ночью ты едва не погиб, — ответственно проговорил почтенный мастер, рассматривая сохраняющего враждебность Освальджика, — мне доводилось сталкиваться с полуночницей раньше, и я не понаслышке знаю, как ощущается ее магическое иссушение.       Робко выступивший Мирко скосил свои глазенки на упрямого лохмотника: старательно избегающий общения с учителем Освальд и в самом деле выглядел совершенно неважно, заметно осунувшись за единую ночь... Очевидно, он попросту взял себя в руки — или же занятия с малолетним воспитанником давались по-своему привязавшемуся к мальчонке закоренелому сварливцу совершенно несложно — но правда действительно оставалась за Акселем: еле переживший сражение с призраком Освальд смотрелся нездраво схуднувшим и бледным... Впрочем, даже будучи спасенным от гибели, он не желал привечать пожилого наставника!       — Мягонько стелешь, да только спать потом жестко, — показательно растягивая слог, отрезал отвергший участие злыдарь — странным образом поигрывая сжатым в деснице деревянным брусочком, — а я давно уже перерос нужду в твоей чреватой опеке! — и выразительно прищелкнул языком, давая понять, что собеседнику потребно удалиться.       Некоторое время оба убийцы чудовищ, как престарелый проходимец Аксель, так и его заматеревший подмастерье Освальджик, стояли супротив друг друга в безмолвном напряжении и неподвижности — прислушавшийся к доносящимся обрывкам кметских песен Мирошек даже испуганно сжался, ожидая зачина мордоплюйства и сшибки — но затем обмысливший услышанное Аксель в оправданном негодовании обмолвился:       — ...Да что с тобой такое?! Ты чураешься, как чертов вихт! Как вихт, на которого уже даже походишь обличьем! — припомнив весеннюю встречу с упомянутым чудовищем, себемиров сынок поневоле согласился со столь нелестным сравнением. Меткий Аксель повторил сии слова уже дважды. — ...Освальд, ты мне не чужой. Я обучал тебя премудростям ведьмачьей профессии два с лишним года! Хочешь верь, хочешь — нет, но даже несмотря на твой характер, за эти годы я неподдельно к тебе привязался. Холера, да я всерьез переживал, когда тебя направили в горы заряжать медальон: знал, что ты справишься, ни мгновения в тебе не сомневался — но все равно переживал!.. Сильван тебя дери, да мне по морде дать тебе охота — за то, как ты меня приветил прошлым утром!.. Но даже так ты мне не безразличен. И вот, когда я прихожу по милосердию справиться о твоем состоянии — ты ведешь себя в ответ как сукин сын!.. — с нескрываемым роптанием бросил он неблагодарному собрату. — Я всегда надеялся, что с годами ты станешь повадливей. По крайней мере, прекратишь смотреть волком на любого воззвавшего. Но вижу, ты действительно ничуть не изменился, — и вытянувший шею Освальд беспардонно оборвал его исполненную укоризны печальную речь:       — Нет. Нонеча я просто пытаюсь тебе втолковать, что по прошествии четверти века разлуки нам незачем с тобой хороводить. Что тебе нужно? На кой ты ко мне привязался, стервец? Я уже давно не твой шалявый подмастерье! — старый ведьмак в неудовольствии наморщил лоб, едва заметно искривив пересеченные уродующим шрамом уста, и тогда шагнувший ближе Освальд с металлической жесткостью в голосе выдал: — Послушай, овод ты зудящий. Да, ты научил меня многим приемам, и я благодарен тебе за науку... Но то были узы, что зижделись единственно на обоюдной нужде: ты нуждался во мне, чтобы вернуть себе право приезжать в Каэр Морхен, а я был обязан завершить обучение. Теперь такой дрянной зависимости нет: у каждого из нас уже давно своя дорога, — и упреждающе понизил голос, опустившись до прямых угроз учителю: — ...И мне неведомо, какого ляда ты прилип ко мне, как чертова пиявица — но на всякий случай впрок предупреждаю: держись подальше от меня и моего мальчишки. Сделаешь нам зло — поквитаюсь стократно.       Над лужком повисло мрачное безмолвие: даже звонкие обрывки крестьянского пения, перемешанные с трелями певчих пичуг, в какой-то миг зазвучали гнетуще для слуха... Окончательно выступивший из-за ведьмачьего локтя себемиров сыночек с печалью взглянул на пожилого знакомца: разумеется, он не ведал всей глубины отношений между Освальдом и его старым наставником, но даже так ему помыслилось, что замкнутый злыдарь повел себя скверно... Перерезанный шрамами седовласый ведьмак не повел даже бровью — но как давно уже уяснил наделенный чуткостью Мирко, даже самый очерствелый и грубый внешне бродяга в глубине своей души хранил живую струну. Ежели в речах престарелого мастера имелась хоть крупица животрепещущей правды, получить столь ледяное отчуждение от былого подмастерья наверняка было болезненно для наставничьего сердца. Освальд в самом деле был невыносимым — но что было хуже даже стервозного нрава, он никогда не раскрывал свои глубинные мысли: домерекать, в чем крылась причина его враждебного настроя к былому учителю, неискушенный в людских отношениях Мирко не ведал... Отвергнутый неблагодарным подмастерьем ведьмак поразмыслил и, сперва не проронив ни единого слова, бесшумной походкой пошел восвояси... Засим остановился, сделав пару шагов — и напоследок обернувшись к бранчливому вымеску, размеренно поделился последним советом:       — Не торчи здесь целые сутки. Хотя бы вечером спустись поучаствовать в праздновании. В деревню прибыли бродячие артисты: мечеглотатель, акробатки с точеной фигурой... Может хоть они тебе поднимут настроение, — и не став дожидаться от хмурого Освальда отповеди, наконец удалился в направлении жнивки, опустившись в низину, где беззаботно балагурили веселые кметы... Мальчишкин мастер остался безмолвно смотреть ему вслед — как будто бы желая верняком убедиться, что престарелый наемник в самом деле уйдет... Нелюдимый байстрюк из придорожной канавы — он в бесчисленный раз оправдал свое гнусное прозвище.       — ...Почему ты не захотел с ним знаваться? — наивно засмотревшись на разбитую параличом половину ведьмачьего лика, без особой надежды вопросил ребятенок: он уже трижды стал свидетелем попыток старого Акселя наладить с заматеревшим подмастерьем хоть какой-то контакт — и всякий раз закрытый Освальд становился лишь враждебнее...       — Потому что я его боюсь, — неожиданно быстро ответил ведьмак, не став томить мальчишку привычным молчанием. От изумления Мирошек аж разинул уста.       — Ты? Боишься? Я думал, ведьмаки ничего не боятся... — выискивая встречи с наставничьим взглядом, разочарованно воскликнул завозившийся на месте крестьянский сыночек — его головушка взаправду едва не раскололась от невиданного дива: бесхитростный Мирко не мог и подумать, что проводящий ритуал с мертвецами ведьмак столь легко и обыденно признается в незатейливом страхе перед старым учителем! Искривившийся в неудовольствии Освальджик брюзгливо покосился на доставучего пасынка.       — Ничего не боится лишь мертвец иль глупец, — проникновенно зашипел он на бездумного мальчонку. — А этот старый лис действительно заслуживает того, чтоб его опасались. Это матерый, искушенный и опасный живорез, что обладает в равной мере и умом, и техничностью. У него есть несколько скверных застарелых ранений, но они не столь паскудны, чтоб лишить его подвижности. Я совершенно точно не желал бы сойтись с этой сволочью в схватке, — и наклонившись к раскрывшему рот салажонку, потряс перед ним указательным перстом, — а тебе, сопляку неразумному, тем более следует его сторониться! Он может захотеть причинить тебе зло — и тогда ты припомнишь мои остережения! — на этом горьком упреждении омраченный очередным столкновением с учителем Освальд явно вознамерился закончить словоблудие — но нащупавший жилку себемиров сыночек уже не собирался от него отставать.       — Но ты же сам говорил, что он был тебе хорошим наставником! — в непонимании воскликнул простодушный Мирошек, прыгая вокруг владетеля на иссушенной солнцем траве. — А я же вроде как... ну, тоже твой воспитанник и вскормленник... А значица, и Акселю через тебя не чужой... Зачем ему делать нам зло, как ты молвил?.. Ну расскажи, Освальджик!.. Я всамделишно не понимаю!       — Не спорь со мной, сопливец: ты не прожил и четверти моих минувших лет, — неудовольствующим тоном отрезал ведьмак, продолжая рассматривать спину удалившегося старого учителя. — Тебе не ведомо, на какую изуверскую жестокость подчас способен изощренный человеческий разум. И какие потаенные мотивы сим людским живодерством подчас заправляют... Когда я ходил у окаянца в подмастерьях, он действительно обходился со мной добросовестно — но упади с моей башки хоть волос, курвец мог бы забыть о возвращении в крепость. — Пытливый мальчишка неугомонно покрутился у наставничьих ног: некогда Освальд вскользь рассказывал ему об подобном повороте судьбины учителя, но полную историю дитенок не слышал... Заметив беспокойное метание пасынка, впавший в странную задумчивость ведьмак еле слышно напомнил: — ...В свое время эту шельму изгнали из ведьмачьей твердыни: ворота Каэр Морхена были закрыты перед подлецами, душегубами иль израдниками, что марали ремесло истребителя монстров дрянными поступками — а гнусная слава насильника и убивца Акселя из Бремервоорда разошлась по землям Севера слишком уж широко, чтоб ее игнорировать... Промаявшись в одиночестве несколько лет, стервятник воротился к крепостному палисаду со смиренным прошением — даровать ему прощение и позволить вернуться. Втагода занимавшиеся обучением отроков крепостные насельники и огласили уговор: ему было даровано право вернуться — при условии, что он дообучит меня, засидевшегося в крепости шестнадцатилетнего па́холка, с которым иные не желали возиться. Он должен был поднатаскать меня на практике: научить рукопашному бою, ухищренным фехтовальным финтам и приемам... вышколить уловкам при снятии чар — и напоследок подготовить к выпускному Испытанию, после которого, разжившись цеховым медальоном, я заслужил бы привилегию именоваться ведьмаком... Воротись он без меня по прошествии срока — ему не дали бы шанса искупить прегрешения. Вот стервец меня и пестовал: я был ему нужен — не более. Теперь, по прошествии четверти века, моя служба в подмастерьях не значит уже ничего: ныне я для чертова сучьего сына — не более чем воспоминание о прожитых годах, и он вправе учинить со мной любое окаянство. Ты же, негораздок... — от упоминания своей беззащитной душонки все еще не до конца разобравшийся в собственных чувствах Мирошек поневоле скукожился, — ты для него — лишь пылинка под пяткой. Он загубит твою жизнь и не придаст тому значения.       Бьющая набатом отповедь звучала пугающе — и глядя превратившемуся в махонькую точку седовласому мечнику в спину, взбудораженный беседой салажонок даже впервые помыслил, что Освальд может быть прав... впрочем наивность опять взяла верх.       — Но та́кось что этот Аксель может с нами наделать? — никак не унимаясь, вопросил он у вредкую смягчившего нрав ведьмака. — Ты же такой же ведьмак, как и он. А вдобавок еще и хитрющий до ужаса!.. Вот единожды даже чародея обставил!.. Обычного собрата тебе вообще не потребно страшиться!       — Ай. Ты погляди, как подхалимствует, угодник! Смотри не подавись елеем, лизоблюд! — мальчишкино непосредственное восхищение мастером оказалось им запальчиво оплевано. — Надсеки себе зарубку на носу: самонадеянность — есть самая паскудная ошибка. Сей поседевшей от возраста плу́тне нет равных в смекалке: всему, что мне известно, я учился у него. Посему не смей недооценивать сучьего сына! — и вконец-таки развернулся к обломавшему зубы мальчонке с учебным орудием, безмилостно указав на пустующий луг, где дотоле проходил фехтовальный урок: — ...Что-то ты маленько разбалакался, шельмочка. Тебе так не кажется? — неприглядно сощурив отливающие желтым блеском зерцала, ткнул он подлетка деревянным навершием — бедный Мирко уязвленно схватился за плечико. — Заканчивай язык мозолить и становись, как заповедано. Я все еще жду от тебя должным образом исполненный удар из клятой третьей позиции!       Склонивший головушку Мирко удрученно поплелся на досельное место: прибытие остающегося непознанной тенью Акселя из Бремервоорда ненадолго прервало его тренировку, но теперь пришла пора возвращаться к ненавистному мытарству... Собрать воедино роящиеся мысли казалось непросто — сосредоточиться стало на порядок труднее. Седовласый мутант с золотыми очами и перерезанным шрамами морщинистым обличьем плотно обосновался в мальчишкином разуме... Как же Мирко было жаль, что хмурый Освальд не удосужился с ним задружиться!       — А этот Аксель... — с шумом си́пая носом и неохотно принимая срединную стойку, пробормотал желающий оттянуть неизбежное мальчик. — Ну он же не может быть искусен во всем! У него должно быть какое-то слабое место... — и подготовившийся распекать воспитанника Освальд, к глубокому мальчишкиному удивлению, неожиданно ответил:       — Есть такая слабость. Он болезненно, до крайности тщеславен. Ему нравится красоваться, нравится глумиться над поверженной жертвой — а в подобные мгновения осмотрительность дает слабину, — и прежде чем Мирошек успел как следует обмыслить сие приписанное Акселю паскудное свойство, нещадно добавил: — Давай, нерадивец. Показывай мне правильный удар из третьей позиции!       Эдак, в нескончаемых изнурительных мытарствах, для мальчишки и прошел весь утомительный день. Не ведающий жалости к дитячьему возрасту Освальд загонял салажонка до онеменения в конечностях — только лишь когда палящее полуденное солнце поднялось над теменем в бескрайнюю высь, безмилостно жаря все живое припеком, он позволил мальчонке ненадолго прерваться, укрывшись в спасительной тени пролеска... К вечеру Мирошек вконец обессилел, свалившись на подбитую ножками травушку: на исходе урока его сморил сон... Лишь с наступлением ночи малец пробудился.       В деревеньке, между делом, полным ходом развернулось разгульное празднование: завершив на заутрене все церемонии да приподнеся в дар богам умерщвленную закланием скотину, рассолодевшие кметы развернули застолье, всей общиной разместившись за общим столом. Спустившаяся полночь окутала деревню перламутровым сумраком, но дорога у трактира светилась сиянием разожженных костров. Над убранной жнивкой на многие версты разносился гул заливистых поющих голосов: десятки пьяных мужиков нестройным хором тянули веселый мотив, мельтеша как подвижное белесое море... Как и предрекал седовласый ведьмак, в деревню прибыли на праздник цирковые артисты: их разноцветные подмостки, сверкающие красками развешанных тряпиц, красовались в ночи точно соцветие мака. В воздух взмывали снаряды жонглеров, мелькали яркие юбки заезжих плясуний — на фоне фривольных костюмов последних даже самые разодевшиеся деревенские девки смотрелись целомудренными кралями и скромницами... На отдельном помосте играли менестрели в цветастых рейтузах, заливая окрестности задорной мелодией. В воздухе витал запах мяса да бражки.       Продравший очи Мирко, у какого по истечении суток тренировок невыносимо разболелись буквально все мышцы, обнаружил себя спавшим все на том же пригорке. Рядом, разжегши небольшой костерок, у молодого ольшаника разместился и Освальд, который, созерцая шумный праздник в низине, отстраненно жевал запеченное мясо... На отверзнувшего глазки ребятенка он, как и прежде, не посчитал необходимым даже глянуть, впрочем неподалеку от его мрачной фигуры обнаружилась еще одна плошка с харчами — нарезанной телячьей грудкой, оставленной для самого себемирова отпрыска!.. Закряхтевший от надсады мальчик неуклюже подтянулся к горячему кушанью, с удовольствием вдыхая нажористый дым: запеченная нарезка была приготовлена в медово-горчичной подливе, источая бесподобный сытно́й аромат! Не приходилось сомневаться, кушанье взялось с деревенского праздника, где по случаю Дожинок забили телят. Впившись зубками в сочащуюся сладостным соком телятину, устроившийся у кострища себемиров сыночек с умиротворенной хрипотцой протянул:       — Вкусно!.. Никогда такой вкуснотищи не ел! — ведьмак не удостоил восхищение воспитанника даже крохой внимания, впрочем даже эдак настроение проголодавшегося Мирко заметно воспрянуло. — Где ты взял такое сытное кушанье? — не успевая даже толком прожевать сочное мясо, простодушно вопросил он у бесстрастного мастера. Впавший в меланхоличную задумчивость Освальд и сейчас не посчитал необходимым ответить, продолжив отстраненно обсасывать персты. — В деревне, да? Ты спускался в деревню, покамест я спал? — нетерпеливо повторил себемиров сыночек — он уже сторицей свыкся с ведьмачьим безмолвием и постепенно приучился брать наставника измором. Любопытствующий взгляд отдохнувшего мальчика невольно скользнул на деревенское празднование: с наступлением упоительной ночи Дожинок начавшийся еще на заутрене праздник сделался только шумнее и ярче. — А когда мы туда спустимся? — начав раскачиваться от неуемного ребяческого вожделения, поинтересовался зажегжийся желанием Мирко: в поправшей смерть Красной Вилице проходили столь веселые и пьяные гуляния, что родившийся в похожей деревеньке мальчишка был просто обязан оказаться в их середке! — Давай пойдем на праздник, Освальджик! — вспыхивая от предвкушения, возопил салажонок, но молчавший во время его празднословия Освальд неожиданно пресек отраду:       — Нет.       Внутри настроившегося на небывалое раздолье себемирова отпрыска все буквально упало. То бишь, как это «нет»? Неужто сторонящийся людей бродячий вымесок действительно окажется настолько жестоким, что не позволит мальчонке даже спуститься на празднование?.. Набравшийся сил после отдыха Мирко даже не думал, что ведьмак может ему отказать.       — Почему? — невольно исказив обличье, с болезненным недоумением вопросил оголец, и безразлично дожевавший мясо Освальд отрезал:       — Потому что я так сказал.       Уязвленно похлопавший глазками мальчик с разочарованием покосился на дорогу пред корчмой: оная ночь была одной из немногих беззаботных в году... Уже на утро община должна была вернуться к беспросветным трудам, составляющим жизнь чернокостного кмета — и сейчас все спешили насладиться утехой.       — Но там же так раздольно, сытно и весело! — испуганно воздев белесые бровки, промолвил Мирошек. — Мы что... все Дожинки проведем на этом скучном и мрачном пригорке? — и ведьмак вместо ответа хладнодушно слизал остатки жидкой подливы, напоследок утеревши дряблый рот рукавом. Расстроившийся Мирко прекратил даже есть — в немом ожидании тараща глазенки.       — ...Да, сопливец. Ноги моей на этом лицедействе не будет, — промучив воспитанника тяжелым молчанием едва ли не вечность, наконец отозвался бессердечный байстрюк, и сникший салажонок ошалело умолк. — ...На дух не выношу такие шумные сборища. Слишком много крика, слишком разящий, навязчивый смрад. Слишком много плечей, что норовят тебя задеть, — и отвернувшись к шумящему ночному пролеску, негромким шепотом поведал: — Я родился в дыре, где беспрестанно шныряли такие толпы разношерстного сброда. Где глухие подворотни для шлюх и бандитов перетекали в мостовые с цирковым балаганом. Насмотрелся на фиглярство до скончания дней... Тишина, салажонок, гораздо полезней для разума. И гораздо сохранней для целковой монеты. — Снова взявшийся за сытную нарезку ребятенок с тоской обратился к манящей низине: с деревянных подмостков заглянувших на Дожинки циркачей ввысь пустился взмывать выдыхаемый раскрашенным артистом огонь... Наивный и открытый будоражащим рассудок впечатлениям — бедный мальчик столь уверился в своем неслыханном счастье, предвкушая долгожданное участие в гуляниях, что наставничий отказ его буквально ранил в сердце.       — Ну мы и так почти все время проводим в этой твоей тишине! Ты иногда так долготно молчишь, что потом начинаешь говорить с сипотцой! — кручинно рассматривая деревенские пляски, с тающей надеждой в голосочке заявил он наставнику. — А праздники бывают раз в году... Ну может, хоть краем глазочка посмотрим? Там, кажись, бродячие артисты приблудились... Эти твои... девки, которых ты любишь... — и взявшийся за нож ведьмак невозмутимо запустил себе стальное острие в расщелину между кривыми зубами, с показательным ехидством расплевавшись с воспитанником:       — А тебе, вахлак ленивый, лишь бы на шутов да скоморохов зря таращиться! Тебя оставь без надзору — так ты будешь вседенно предаваться безделию! — и одарив себемирова отпрыска привычным раздражением во взгляде, недовольно отметил: — Хоть бы раз продемонстрировал похожее усердие в науке! В фехтовальных тренировках, где я деру тебе волосья безо всякого проку!.. Больше полугода, курва мать, занимаешься — и до сих даже правильный шаг не освоил!.. Защитные стойки, простейшие позиции линейной атаки — ничего потребным образом исполнить не способен, не говоря уже о чем-либо более сложном!.. — и пришугнутый Мирко пустился усердно жевать, поневоле сжимаясь от наставничьей строгости. Освальд был отходчив, но вместе с тем и безудержно, испепеляюще вспыльчив: заслужить его острастку было делом мгновения.       — ...Но это же другое. Зато читать и шкрябать буквы я легко приучился! — после недолгого молчания заметил приунывший ребятенок, исподлобья созерцая проходящее празднование: а подле деревянных подмостков рядом с заклинателем пламени растянули канат... Внизу для придания публике страха уже были расставлены острейшие пики — вскорости на сцену под восторженные крики заведенного люда должен был взойти канатоходец-акробат! — ...Ну, пожалуйста, Освальджик! — с похожей на отчаяние надеждой протянул жующий мясо себемиров сыночек. — Я так хочу взглянуть на гульбище! Ну давай... ежели ты туда спускаться не хочешь, я сам ненадолго спущусь и развеюсь? — и с мольбой в лучистых глазках повернувшись к радетелю, пустился невоздержанно и жалобно канючить: — Пожалуйста, Вальдусь!.. Я буду самым послушным и прилежным на свете!.. Даже буду целый день тренироваться, коли скажешь — и даже пререкаться и хныкать не буду!.. Ну только можно мне чуток сходить на праздник?.. Пожалуйста! Я только метнусь — и тотчас ворочусь! Ну мне очень зудит поглядеть на этих пришлых артистов! Ведь ты-то в городе каком-то большом уродился — а я в малехонькой деревне на три несчастные хаты!.. Да я с самого начала нашего прибытия в эту Красную Вилицу мечтал, как останусь поглазеть на гуляния!.. Ну, пожалуйста, Освальджик!.. Родненький!.. — и чуть ли за локоть ведьмачий не взялся, с упованием ловя строгий освальдов взор. Так и поморщился на этом сварливец:       — Ай. «Родненький»!.. Какой я тебе «родненький», подлиза?.. — смутившийся Мирошек даже малость отстранился. — Ты давай угодничай, сластена — но палку не перегибай! — выдвинув кривую челюсть, с извечной брюзгливостью потребовал Освальд. Повесивший носик мальчишка уставился на расчищенную от травушки землю: он до сих пор не мог поверить, что нелюдимый наставник ему действительно откажет... Да, озвучь он свою просьбу в первые месяцы их совместных скитаний — когда привыкший к бродяжничеству в безлюдной глуши коломыка скрежетал торчащими зубами от всякого нечаянного шороха мальчишки — удивляться отказу ему не пришлось бы... Но сейчас, когда они так сблизились и чуть ли не сроднились? — ...Надобно бы наказать тебя за вчерашнее ночное ослушание, — отвернувшись от притихшего воспитанника, промолвил продолжающий ехидничать скалдырник, — да только тебе повезло, что я не привык изощряться в острастке! — и дернувшись, не без усилия добавил: — Иди. Только недолго. И чтобы не знавался с кем ни попадя, негодник! — Вскочивший от восторга ребятенок поначалу не поверил своим же ушам. Ему действительно позволили?.. Позволили спуститься в деревеньку на празднование?.. В то же мгновение мальчонка просто вспыхнул от счастья, едва не бросившись смягчившемуся мастеру на шею. Плошка с недоеденной телячьей нарезкой оказалась безрассудно опрокинута наземь... — Что, уже швыряешься харчами, захребетник?!.. А ну-ка сел и все доел прилежно! — мгновенно рассвирепел от дитячьей безалаберности Освальд, выросший — как было известно себемирову отпрыску — в тягчайшей нищете и беспросветной бесхлебице. Светящийся от радости мальчишка с беззаветной улыбкой опустился обратно.       — Спаси-ибо! — растягивая звуки от безмерного счастья, пролепетал дожевавший нарезку дитенок и, подскочив на плохо гнущиеся после тяжелой тренировки ножки, с благодарностью молвил: — Ты очень хороший и добрый! — на что сварливый мастер с растущим раздражением плюнул:       — Ай. Ай. Вот ведь льстивая шельма. Еще чуток — и в рот блином полезет!.. Брысь с моих очей, хвалебник!.. Уши уже склеились от твоих медоточивых словес!..       И Мирошек побежал — через луг, через поле, через жнивку со срезанной рожью; восторженно размахивая ручками да не чувствуя усталости в хромающих ножках. От распирающей его отрады он совершенно забыл о прожитых кручинах. Ворвавшись в толпу рассолодевших крестьян, ликующий мальчик пробежал по околице — и эдак, шныряя меж локтей и неуклюжих вспотевших телес, вконец-таки добрался до дороги близ трактира. Весь проселок был заставлен широченными столами: во главе каждой столешницы красовались караваи с печеными яблоками, рядом же лежали мясные колбасы — уже изрядно понадломленные пьяным мужичьем... Суетливый трактирщик во взмокшей рубахе, весь вдокон раскрасневшийся от тяжкой работы, теперь едва успевал подливать в кружки пиво... Дорвавшийся до гульбища ведьмачий воспитанник не стал слишком долго прохлаждаться поблизости и вместо этого направился сразу к подмосткам, где толпу увеселяла труппа пришлых артистов: водоворот беззаботного деревенского празднования мгновенно затянул его бедовую голову... Протиснувшись между рядами полупьяных латрыжников — изрядно захмелевшие к полуночи крестьяне толкались и разнузданно горланили песни — он с замиранием сердца остановился у помоста, где в окружении зевак творилось нечто восхитительное...       Посреди гудящей толпы, между двумя устремленными в небо столбами, как мальчишка разглядел еще с пригорка, в самом деле был натянут пеньковый канат — под ним же, вонзившись прямиком в рыхлую землю, опасно сверкали точеные пики... Толпа взревела и завыла от пьянящего восторга, как на помост легко взобралась озорная акробатка: высокая, гибкая эльфка в рейтузах, украшенных цветастыми нашивками с оборками. Повернувшись к горлопанящим от радости кметам, она с насмешливой ухмылкой поклонилась — и далее, словно тончайшее, невесомое перышко, единым порывом взлетела наверх!.. Под весом канат закачался и дрогнул — поднырнувший под чей-то отставленный локоть малец в ожидании ахнул — впрочем эльфка невозмутимо скользнула вперед... Шаг, еще один, засим присест... Протянув утонченную руку вперед, юная трюкачка совершила кувырок, приземлившись на канат на изящную ножку!.. Хрупкое тело накренилось над острейшими пиками, зависнув прямиком над торчащим железом!.. Впечатлительный Мирко чуть не взвизгнул от страха, с головой погрузившись в опасное действо — от этой же жути застыли недвижимо и прочие зрители опасного номера... Однако ловкая эльфка без труда распрямилась и, сделав плавный поворот, устремилась назад — грациозно, на цыпочках скользя по канату. Такой прекрасной, натренированной гибкостью тела не мог похвастаться даже наторелый ведьмак — и толпа созерцателей одобрительно вскрикнула. «Хороша, остроухая. Ох, хороша!..» — не скрывая придыхания, протянул чей-то голос над мальчишкиным ухом — и воротившаяся к первоначальной точке эльфка с ловкостью шагнула обратно в середку, оттолкнувшись и исполнив опасный кульбит!.. Оттолкнулась руками, продемонстрировав чудесную грацию — и засим приземлилась аккуратно на ноги, одаривая зрителей манящей ухмылкой... Площадка утонула в грубых воплях восторга — и разинувший рот себемиров сыночек оказался безжалостно выпнут за спины.       Протиснуться обратно ему уже не дали — впрочем слишком уж расстраиваться Мирко не стал: на соседних подмостках обнаружилось не менее волнительное действо. В окружении таких же впечатленных зевак на деревянном помосте стоял разряженный низушек: босой, с уморительными меховыми ступнями, облаченный в скоморешеский сюртук с бубенцами — со своим серьезным выражением несуразного лика он вызывал у крестьян Красной Вилицы хохот... Впрочем более нелепым смотрелось другое: в руке у низушка заточенным блеском красовался пугающий узкий клинок... Воздев оружие перед собравшимися зрителями, полурослик провел по мечу толстым пальцем — демонстрируя выпучившим очи крестьянам остроту предназначенной для увеселения стали — и засим поднял снаряд над головой... Запрокинул патлатую голову, вытянул шею, разинул уста... Засим под пристальными взорами поднес клинок к губам, развернув устрашающим лезвием вниз — и медленно, вершок за вершком, припустился опускать его лезвие внутрь!.. Толпа созерцателей затаила дыхание, наблюдая за тем, как половина меча скрылась у низушковом горле; кто-то ахнул, когда лезвие вошло еще глубже — теперь лишь рукоять оставалась снаружи...       — Ого!.. — с замиранием сердца пробормотал и пораженный Мирошек, от изумления не смея даже кратко моргнуть. — Вот Освальджик подивится!.. — и даже опасливо шарахнулся в сторону: скрывшийся в горле низушка клинок был едва ли не длиннее самого полурослика!       — Гляди! Сейчас нанизается, аки на шомпол! — послышалось над ухом у застывшего мальчишки, и не справившийся с напряжением Мирошек с испуганным писком отвернулся от номера. Шальных переживаний он с лихвой натерпелся в минувшую полночь.       Пройдясь по гудящему смехом проселку, он чуток понаблюдал за выступлением жонглера — а засим устремился к иному помосту, где в окружении шумливых деревенских зевак чудесными диковинками торговал краснолюд.       — ...Только у меня! Ручные зерриканские огни! Прямиком из заморского пустынного края! — демонстрируя собравшемуся люду железные палочки, басил толстобрюхий торгаш с бородой. Подошедший Мирошек лишь беспомощно запрыгал у собравшихся взьпятках, тщетно пытаясь протиснуться ближе. Только лишь пробравшись в щель между расставленными локтями, он сумел присмотреться к необычной диковинке... Краснолюд, между делом, деловито отделил от пучка одну палочку — наблюдающий за ним салажонок разглядел на кончике оной железки слой неизвестного шершавого металла — и после на глазах у созерцателей поднес ее к огню... Так и вспыхнуло на том краснолюдово диво, загоревшись сыпучими белыми искрами: ослепительные капушки металла полетели во все стороны, хаотично сверкая в чарующем танце!.. Убоявшиеся кметы моментально отстранились, восторженный же Мирко подскочил, как ужаленный: продающий необычную безделицу нелюдь превратился в его разуме едва ли не в мага! Желание разжиться «зерриканскими огнями» напрочь завладело мальчишкиным разумом.       — И почем этот твой... ериканский огонь? — вопросил стоящий ближе остальных лысый старец, и оживившийся торгаш тотчас же припустился словоблудствовать:       — Всего пятак оренов, уважаемый! Дешевле, чем у меня, ты нигде не найдешь! — и ради пущего эффекта подсунул искрящуюся палочку прямо под нос отступившему старцу, едва не опалив его запутанную бороду.       — Пять оренов за эту плюющуюся искрами железку?! — возмутился выпучивший очи деревенский старик, и наблюдающий за перепалкой Мирко беззлобно хихикнул. — Да за такие деньги я сам тебе искры из гузна пущу!.. — на что разобидевшийся за свой нахваливаемый товар краснолюд не на шутку взъярился:       — Вот коли пустишь — тогда и я тебе, быть может, пятак заплачу! А ежели монеты у тебя не имеется, то и место у прилавка занимать мне тут нечего!.. — и как несколько разочаровавшихся ценой безделицы зрителей, махнув рукою, разошлись, со знанием дела добавил оставшимся: — Зерриканские огни, уважаемые — это вам не пузыри пускать из жопы. Диковинка, какой в нашем краю не сыскать! Весь секрет в этой серой магической стружке, какая, загораясь, начинает искрить, — добежавший до низа озорной фейерверк постепенно закончил испускать свои искринки: казавшаяся железной почерневшая палочка превратилась в след истлевшей от жарева сажи. — А добывают ее, стало быть, из толченой скорлупки яиц золотого дракона! Потому и не могу за медяк отпустить! Маржи никакой для себя не останется! — вконец заврался неуемный краснолюд, и вздохнувший Мирошек пошел себе дальше: он бы с радостью натешился заморской диковинкой, но задаром ушлый нелюдь свой товар не отдал бы...       Эдак, безнадзорно побродив по округе, затерявшийся в толпе ведьмачий пасынок вдосталь нахватал себе праздничных сладостей: медовых пряников, коврижек, сладчайщих орехов — всего, что только может пожелать дитячья душенька... Сердечко преисполнилось спокойствием и счастьем. Вот какой подарок ему сделал строгий Освальд: все ж таки позволил развлечься на гульбище, не став принуждать жить таким же сычом! Наконец послушавший лютню Мирошек чуток утомился и, опустившись на землицу за подмостками, принялся всласть объедаться коврижками: время давно перевалило за полночь — и теперь пресытившийся впечатлениями мальчик постепенно начинал ощущать зов дремоты... Вокруг все так же пели и горланили песни захмелевшие кметы, и насмотревшийся на все, что только можно, салажонок начал подумывать о возвращении к мастеру...       — ...Значит, ты — ученик Освальда. Интересно.       От прозвучавшего откуда-то со стороны негромкого баса рассолодевший мальчонка едва не вскочил! Обернувши головку на раздавшийся голос, мгновенно ошутивший трепет Мирко рассмотрел рядом с собой уже знакомого Акселя, который прибыл в деревню почти одновременно с ним и Освальдом!.. Ныне старый ведьмак невозмутимо прислонялся спиною к столбу — потягивая пиво из большой трактирной кружки да беззастенчиво рассматривая сирого дитенка... Испуганно поднявшийся на ножки малец суетливо заозирался по многолюдной округе: он был готов поклясться, что еще парой коротких мгновений назад пожилого наемника с ним поблизости не было... О способности натасканных на истребление монстров мутантов передвигаться совершенно неслышимо себемиров сынок знал уже хорошо... По счастью, поблизости вроде бы слонялось немало свидетелей, да и сам старый Аксель намеренно выдал свое местоположение, со спокойной заинтересованностью возжелав начать беседу — на первый взгляд, страшиться было нечего, но даже так салажонок невольно припомнил предостережение Освальда. По словам не раз предупреждавшего его наставника, Аксель был злодеем, каких поискать...       — ...Освальджик запретил мне с тобой разговаривать, — посторонившись и насупившись, ответил Мирошек. Упавшие коврижки затерялись под ногами... В рассудке промелькнула мысль для пущего спокойствия быстрее сбежать... Сам же изучающий мальчишку прошлец всего лишь сухо усмехнулся, отведя глаза в сторону.       — Ох. Знал бы ты, сколько раз Освальд сам поступал вопреки тому, что я ему запрещал... — ничуть не смутившись недоверию застигнутого врасплох ребятенка, поделился он пришедшим на ум наблюдением — и как все еще здорово трусящий Мирко чуток встрепенулся, продолжил незлобиво озвучивать мысли: — Поначалу я пытался это пресекать. Злился. Пробовал его вразумлять... Потом смекнул, что в этом заключается естественный этап взросления. Всем нам свойственно пренебрегать советами наставников. — Выслушавший эту речь себемиров сыночек озадаченно замер. Вот он снова стоял перед мучительным выбором: верить никогда не подводившему его Освальджику, либо же пытаться опереться на свои ощущения. — ...Да. Минувшей ночью ты так не трусился. Представляю, что Освальд тебе нарассказывал, — не двигаясь с места и, по-видимому, различив всю глубину дитячьего смятения, не без досады отметил престарелый ведьмак и опосля неторопливо довершил: — Можешь меня не бояться. Обещаю, что и пальцем к тебе не притронусь.       Задумавшийся Мирко помолчал: должно быть, если бы пришедший Аксель действительно задумал учинить над ним лихо, он не завел бы разговор эдак в открытую... Потупив очи и все еще раздумывая над тем, чтобы сбежать, неуверенный мальчик тихонько проблеял:       — Освальджик говорит, что ты убивец... И непременно совершишь со мной злодейство... — и вновь обративший к нему воззрение Аксель скучающе хлебнул хмельное пойло.       — И какой ответ ты ждешь? — беззастенчиво водя по мальчишкиному личику пытливыми зерцалами, отозвался он, сумев сохранить равнодушие. — Если я отвечу «нет», это что-то изменит? — смущенный его негаданным приходом себемиров сыночек и сейчас не нашелся, что на это ответить. — Освальд всегда был тем еще манипулятором, — воротившись к прерванной речи, продолжил престарелый убийца чудовищ. — Он умен. Мало говорит. Много думает. Врет, не поведя и бровью. Если он забил тебе голову каким-то суждением, не вижу смысла напрягаться и тебя разубеждать... Скажу тебе только одно: застать своего взрослого ученика таким — вовсе не то, что ожидает учитель.       Растерянный Мирко неуверенно пошкрябал землицу мыском: действительно — если бы невесть зачем явившийся мутант сейчас припустился с охотой оправдываться, наученный опытом себемиров сыночек наверняка еще сильнее насторожился бы нутром... Однако Аксель был спокоен и даже флегматичен — что невольно запутывало оставшегося без заступничества ведьмачьего пасынка.       — Тогда зачем ты подошел? — неуверенно спросил поднявший очи салажонок, и сухо усмехнувшийся Аксель без тени стеснения молвил:        — Посмотреть на тебя. Пообщаться. Не каждому ведьмаку посчастливится дожить до того, чтоб увидеть свое продолжение во втором поколении, — удивленный прямотой себемиров сыночек проникновенно всмотрелся в лицо проходимца: а глаза-то престарелого убийцы чудовищ, несмотря на очевидные преклонные годы, по-прежнему блестели молодецкой искринкой!.. Обладающие чудным янтарным отливом, они смотрелись совершенно иначе, чем у Освальда: у мальчишкиного мастера зерцала были желтыми, словно цветочки горчицы — у Акселя же радужка золотилась амброй... — Когда-то я тренировал Освальда, теперь он тренирует тебя... Ведьмаки бесплодны: у нас не может быть единокровного потомства. Наши потомство — это наши воспитанники. В некотором смысле — через Освальда — ты потомок и мне, — миролюбиво продолжил седовласый ведьмак и далее с сухой усмешкой поделился: — Хотя по правде, я не думал, что ему хватит терпения обучать малолетка... — и почесавший потылицу ребятенок неуверенно признался:       — Ну... Если честно... временами ему не хватает... — и почувствовав, что сдерживаться больше невозможно, вопросил: — А какой Освальджик сам был в юном возрасте? Когда ходил у тебя подмастерьях? — и отвернувшийся к кружке своего излюбленного пойла старый мастер поморщился.       — Невыносимым — вот каким он был. С ним и нынче сложно сладить — а уж в шестнадцать... — не став даже пытаться подобрать подходящее слово, хлебнувший пива Аксель отмахнулся рукой. — Должен признаться, соглашаясь взять его в подмастерья, я предполагал, что придется непросто — но действительность превзошла все мои ожидания... Подростком Освальд был неуправляем. Несмотря на старание и готовность учиться, он просто не воспринимал меня руководящим наставником... Он то отмалчивался, то в открытую бранился мне в лицо. Уходил и возвращался, когда ему вздумается. Воровал мои деньги. Но хуже всего — проявлял своеволие в охоте на монстров, отказываясь подчиняться моему авторитету учителя... Не доверял мне. Делал все наперекор, подчас подвергая нас обоих опасности. Помню, однажды мое терпение кончилось — и я попросту прогнал сукина сына взашей: сказал, что раз он не желает подчиняться мне как мастеру, такой подмастерье мне в подспорье не нужен. Освальд протаскался в неизвестности неделю и после сам меня нагнал. Повинился и дал обещание слушаться — видать, сообразил, что отказавшись завершить обучение, попросту похерит свою жалкую жизнь... Да. Жилы помотал он мне изрядно. Хуже бестолкового ученика может быть только ученик своенравный, — и снова одарив мальчишку взором янтарных вдумчивых глаз, подытожил: — Хорошо, хоть теперь он прочувствовал на собственной шкуре, каково это — заниматься воспитанием молоди.       — Это еще кто прочувствовал... — немного осмелев, бездумно огласил себемиров сыночек: Аксель держался в беседе настолько спокойно, что мальчишкин вящий страх понемногу начал таять. Да и чего ему было бояться на истовом деле? Они ведь были с престарелым проходимцем не одни: вокруг без устали сновали деревенские насельники, и возжелай малец сейчас воззвать к их помощи, кто-нибудь наверняка не остался бы глух. — Освальджик, конечно, хороший, и я его николиже не брошу... — поспешил уточнить себемиров сыночек. — Но гоняет он меня нещадно!.. Особли́во на своих фехтовальных уроках! — в ответ на что вскинувший брови приблуда не преминул с интересом заметить:       — Смотрю, Освальд весьма основательно взялся за твое обучение, — и нашедший благодарные уши себемиров сыночек с деланной печалью пустился рассказывать:       — Еще бы! Освальджик считает, что мне важней всего уметь владеть мечом! Потому и наседает на меня со всей строгостью... Заставляет перед тренировками тянуться — да так тянуться, что я едва ли не рвусь!.. Когда я ошибаюсь и пропускаю удар, безжалостно лупит меня деревянным мечом!.. Говорит, что «в настоящем бою мне тоже было бы больно» и вообще «так я быстрей научусь»!.. А еще заставляет по дюжине раз повторять одни и те же приемы — до той поры, покамест я не выполню их сносно... Битый час по его повелению кручу мечом мулине́ — а скучнее этого вообще ничего не придумаешь... Зато эдак я выучил уже пять существующих стоек! А сейчас изучаю атаки: Освальджик учит меня отрабатывать удары из восьми позиций по кругу... У меня пока неважно получается... но зато я научился садиться на полный шпагат! Хочешь, покажу? — впрочем, поток мальчишкиного невоздержанного суесловия остался незамечен пожилым ведьмаком.       — Должно быть, Освальд сильно к тебе привязался, если согласился столь разительно переменить привычки, — придав вахлацким жалобам малолетнего Мирко лишь толику внимания, продолжил рассуждать изучающий собеседника Аксель. — Уроки фехтования, словесности... Небось и писать он тебя научил? — на что ошутивший невиданную гордость себемиров сыночек — стал ведь он единственным во всем своем семействе, кто понемногу овладел хитрым таинством письменности — тотчас же припустился самодовольно бахвалиться:       — А то! Я выучил все буквицы и даже помаленьку пишу предложения!.. Освальджик срывает с доски объявлений вощанку с челобитными и после дает мне переписывать текст: поелику он монету на бумагу не имеет, я корябаю словеса на расчищенной земле! По правде, мне уроки письменности нравятся сильнее, чем тренировки с мечом... Я лучше бы за книжицей сидел, чем отрабатывал фехтовальные стойки, но Освальджик уперся, что я должен непременно научиться сражаться... — на что сдвинувший брови Аксель, продолжающий беззастенчиво рассматривать мальчика, ответил коротким и строгим вопросом:       — Как твое имя? — и окончательно забывший об опаске Мирошек, припомнив о данном себе обещании, со всей возможной для мальчишеского возраста серьезностью представился:       — Мирослав из Лихолесья, — впрочем, посмотрев на крупного, широкоплечего убийцу чудовищ, какой даже в преклонные года, дожив до полной седины, не утратил устрашающий вид, моментально осекся: возможно, представляться полным именем ему пока что было малость не по возрасту. — Но можно просто Мирко... — потупив глазенки, проговорил он очевидное, и осушивший кружку Аксель переменил положение, перекрестив на груди семижильные руки.       — Учись прилежно, Мирослав. То, что Освальд с тобой занимается — большой тебе подарок. Никто, кроме тебя, не волен выбирать твой жизненный путь — но где бы ты ни оказался, умение владеть мечом спасет твою шкуру не раз и не два, — с непривычным для мальчонки благодушием, огласил он наставляющую мысль. — Поэтому не ной и не ленись. Уроки фехтования — это главное, на чем ты должен быть сейчас сосредоточен, — и с любопытством созерцающий его салажонок похлопал ресницами.       Аксель разговаривал с ним как со взрослым! В отличие от Освальда, который, пусть и позволял себе в присутствии воспитанника скабрезнейшие вещи, при этом никогда не уставал напоминать о детской младости, этот старый заговорил с ним как с равным. Даже наставления его звучали по-иному: он ненавязчиво советовал, делясь накопленным опытом, а не чеканил безапелляционный, необъяснимый наказ! Освальд чаще всего просто грязно бранился, а ежели и припускался распекать ребятенка нотациями — то делал это настолько сложным и мудреным языком, что половину из сказанного крестьянский отпрыск пропускал мимо слуха. Аксель был другим... Безусловно, грубым, неприятным и отталкивающим внешне — но таковы были все ведьмаки, промышляющие страшным и кровавым ремеслом... С каждым мгновением, проведенным в сей нежданной беседе со старым наемником, Мирко становился все уверенней и радостней... Если б только Освальджик был похож на него!..       — Я знаю... — деланно повесив нос, согласился подлеток с напутственной речью мутанта. — Освальджик повторяет то же самое! Я как-то заикнулся, что мечтаю, когда вырасту, пойти учиться в Оксенфуртский университет — думал, Освальджик начнет, как обычно брюзжать и браниться, а он заместо этого отнесся с пониманием... Сказал только, что мне потребно ныне научиться фехтованию — и вообще всем этим штукам, каким он меня учит — а после я буду сам распоряжаться своей жизнью. Сиречь даже ученому или артисту потребно уметь защититься мечом... — и снова не без любопытства зыркнув на могучую фигуру проходимца, бесхитростно молвил: — ...И почему только Освальджик говорит, что ты злой? Мне кажется, ты совершенно не страшный, — после чего, осмелев уже до крайности, с надеждой в звонком голоске спросил: — А можно поглядеть на твой клинок? На тот, из сидеритовой стали... — и престарелый ведьмак вдруг действительно извлек из ножен свой диковинный меч, наклонившись и вручив его черен в мальчишкины ручки!.. От вида легшего в ладошки дивного оружия восхищенный салажонок разинул уста. Принадлежавший Акселю клинок с чудесным сидеритовым сердечником смотрелся настоящим произведением искусства: длинный, узкий, с продолговатым рика́ссо, снабженный хитрыми квиллонами на изогнутой гарде — он вдобавок ощущался настолько невесомым, что даже в детских ладошках лежал вполне управляемо! Освальдов серебряный клинок представал на порядок тяжелее и массивнее — его малолетний Мирошек мог держать перед собой на весу лишь впритрудь — сие же чудное оружие было намного изящнее. Как и в случае посеребренного меча, на удлиненной пяте красовалась витиеватая надпись «Слеза». — ...Ого! Такой легкий?! — не веря своим ощущениям, воскликнул пораженный себемиров сыночек — и отошедший на небольшое расстояние Аксель миролюбиво предупредил восхищенного мальчика:       — Смотри — не поранься, — в ответ на что округливший глазенки Мирошек вне себя от восторга добавил:       —  Да даже я бы с ним управился! — выкованный из небесного металла ведьмачий клинок был настолько чудесным и легким, что любящий покрасоваться салажонок с упоением переместился в подвешенную стойку, взмахнув мечом и закрывшись от собеседника лезвием.       — Это тебе только кажется. Это краснолюдский сигиль, он и должен быть легким. Но выкован он под взрослую руку, и ты такой клинок пока что не удержишь, — прервал дитячье бахвальство приблуда и сразу же строго добавил: — Не размахивай. Заточенный меч — не игрушка.       — У Освальджика клинок гораздо тяжелее, — вновь перемещая лезвие к заинтересованным глазкам, заметил впечатленный себемиров сыночек, и позволяющий ему рассматривать оружие без спешки старый мастер разъяснил:       — У Освальда другая техника. Он полагается на силовой стиль фехтования с большим количеством рычаговых приемов и скольжения. Я же отдаю предпочтение скорости, где легкость оружия играет важнейшую роль. Отсюда и выбор клинка: каждый фехтовальщик выбирает оружие под собственный стиль, — и жадно утоляющий свой интерес себемиров сыночек простодушно продолжил:       — А я какому стилю обучаюсь?       — Ты? — стоящий над мальчонкой седовласый наемник издал короткий смешок, заметно прищурив янтарные очи. — Ты изучаешь азы. Стиль боя проявляется позже, при появлении опыта.       Мальчишкин преисполненный восторга беглый взгляд скользнул по гравировке. «Слеза» — повторно прочитал он надсеченное на клинковой пяте проникновенное слово, и в разуме тотчас же возникло видение второго меча, вдоль дола которого точно так же красовалось именование «Скорбь»... «Скорбь» и «Слеза» — именно такие мрачные прозвания старый Аксель даровал своим искусным клинкам... Как будто бы намеренно желая подчеркнуть, что именно сие поджидало налетчиков, столкнись они с ним на лихом бездорожье... В утратившем бдительность мальчишкином разуме само собой шевельнулось нечто чуток неприятное: добрый душой человек не стал бы так именовать свое оружие... Впрочем, кто вообще решил, что матерый истребитель чудовищ должен был обладать непорочным нутром?       — Ты даешь своим клинкам прозвания? А Освальджик даже лошадине, на которой мы ездили, не сподобился придумать потребного имени... — передавая удивительный меч обратно в крепкую десницу убийце чудовищ, протянул салажонок и далее, не дождавшись от проходимца моментального ответа, продолжил выспрашивать: — А почему твои мечи называются именно «Скорбь» и «Слеза»? — и спрятавший клинок обратно в ножны старый мечник с вернувшейся серьезностью отрезал:       — Потому что это именно то, что я дарю моим врагам перед смертью, — подтвердил он омраченные мальчишечьи предположения и, глубокомысленно всмотревшись в обращенное к себе дитячье полыхающее личико, внезапно добавил: — ...Ну ладно. Поговорили немного — и хватит. Тебе пора возвращаться к Освальду. Еще спохватится, что ты долго отсутствуешь.       — Уже? Но Освальджик меня сам отпустил побродить по деревенскому гульбищу... — в непонимании промолвил себемиров сыночек: они ведь только-только начали прекрасно общаться, постепенно раскрываясь друг для друга нутром... Грубоватый Аксель только-только начал превращаться для подлетка из чужого проходимца в любопытного знакомого — даже более открытого, чем замкнутый Освальд! И вот теперь, после первых неуверенных шажочков в сближении, внезапно попросту расстаться до скончания дней?.. Престарелый бродяга сохранил непреклонность.       — Да. Уже. Тебе давно пора спать, — и на мгновение задумавшись, серьезно добавил: — И еще. Не стоит рассказывать Освальду о нашей беседе, — после чего, воспользовавшись кратким замешательством себемирова отпрыска, внезапно вскинул шуйцу и сложил перед дитенком знакомый оному знак!..       Попавший под воздействие дурманящих чар салажонок качнулся: последним, что он успел осознанно почувствовать ускользающим в негу рассудком, стал гаснущий образ убийцы чудовищ с седыми волосами и янтарными зенками... Суженные до тончайшей щели вертикальные зрачки стали подобны разверзшейся бездне — и далее неспособный сопротивляться ведьмачьему знаку Мирошек погрузился в упоительную легкость истомы, практившись забывшись и уснув наяву... Чарующая слабость разлилась по всем конечностям — очарованный Мирко протяжно вдохнул... и внезапно обнаружил себя за деревенской околицей, неторопливо взбирающимся на знакомый пригорок!..       Ничего не понимая и все еще чувствуя туман в голове, остановившийся мальчик завертелся на месте: он находился один посреди освещенного лунным сиянием поля; сзади продолжались деревенские гуляния, впереди же, мерцая огоньком на холме, в самом деле располагался разбитый Освальдом лагерь!.. Сам мальчишкин мастер находился у костра, смотрясь издалека тихо мреющей тенью... Только лишь бездумно похлопав глазенками, почесавший затылок себемиров сыночек запоздало смекнул: завязавший с ним беседу Аксель попросту бесцеремонно наложил на него Аксий, внушив доверчивому Мирко, что пора уходить! Возникнув пред мальчишкой совершенно неожиданно, он столь же быстро и необъяснимо завершил разговор, беспардонно отослав огольца восвояси... Не потрудившись попрощаться иль даже проводить ребятенка напутствием!.. Хорошо хоть чары быстро схлынули. От подобной претерпленной на собственной шкуре небрежности прочухавшийся от гипноза Мирко насупился: непрошенное применение Акселем чар — в то время как мальчонка и сам удалился бы — здорово обидело детскую душеньку. Освальд тоже неоднократно прислонял к мальчишкином челышку сведенные в волшебное знамение персты — знаком погружая беспокойного воспитанника в целительной сон — но он николиже не пользовался магией, дабы принудить дитенка к чему-то! Аксель же сделал сие без заминок... Вложил в дитячью голову навязанную волю!.. И хорошо еще, что его повелением стало простое возвращение к Освальду — а ведь он мог приневолить ребятенка совершить и неосознанную глупость!.. Подвергнуться опасности и попросту сгинуть!.. Гадкий, гадкий Аксель!.. От думы о подобной подлости малознакомого бродяги окончательно запутавшийся в чувствах мальчонка и вправду помыслил, что пора возвращаться. Рядом с наставником было намного спокойнее, а вдосталь нагулявшийся дитенок и без того уже увидел все номера циркачей. «Давно пора спать... Пора возвращаться к Освальду... Старый злыдарь!» — недовольно повторив себе под нос, воротившийся в сознание Мирко потащился на холм — прямиком к огоньку разведенного Освальдом пламени.       Освальд встретил воротившегося пасынка подозрительным взором и привычным молчанием. Он все так же согревался у заженного костра: одинокий, молчаливый и покинутый... Быть может, он и выбрал лля себя такой удел самостоятельно, но подоспевшему Мирко все равно на мгновение сделалось грустно: отгородившийся от люда убийца чудовищ упускал неимоверное количество веселья... Крестьяне в деревеньке были настолько пьяны, что никому не стало б дела до явившегося нелюдя: меж праздничных подмостков сновали и краснолюды, и низушки, и эльфы из числа прикативших бродячих артистов — а уж на ведьмака так и подавно никто не обратил бы внимания! Спустись сейчас Освальд на деревенское гульбище — его легко усадили бы за праздничный стол... Впрочем, как в очередной раз помыслилось мальчику, нелюдимый байстрюк никуда не спешил. Исподлобья рассмотрев подошедшего пасынка, мрачный ведьмак первым изрек:       — Что-то ты подозрительно быстро вернулся... — припомнивший о брошенной фразе престарелого Акселя — о том, что говорить об их беседе байстрюку не пристало — взволнованный Мирко с тревогой поежился: проницательный Освальджик мог и сам догадаться о случившейся встрече...       — Я... — усевшийся рядом с отвернувшимся мастером мальчик поначалу замешкался, не зная, стоит ли прислушиваться к речам чужака — однако далее воспоминания о безудержном праздновании подчистую захватили его наивный рассудок. — Я уже с лихвой навеселился и напраздновался! — и после припустился оживленно рассказывать: — Так жаль, что ты со мной не спустился на гульбище!.. Там было так весело и так многолюдно!.. Я объелся пряниками и орехами в меду! А еще в деревню прикатили циркачи: я никогда еще не видел таких выступлений!.. Там был такой низушек, который на потеху зрителям глотал длиннющий меч!.. Этот клинок был почти что такой длины, как и твой — и он его засунул себе в рот, не поморщившись!.. А еще была такая эльфка-акробатка: она кувыркалась на натянутом канате, исполняя выкрутасы над острейшими пиками!.. Представляешь? Сальто на растянутом меж жердями канатом!.. Эта эльфка единожды чуть не сорвалась, и у меня в груди аж сердце замерло!.. А потом... А еще был краснолюд, который торговал «зерриканским огнем». Это такие железные палочки, которые в огне начинают искрить! Краснолюд одну при всех поджег — так там прямо звезды из железа посыпались!.. — однако же на мгновение обернувшись к безмолвному Освальду, внезапно обнаружил, что ведьмак его не слушает! Притихший мастер с бадражным выражением поплывшего лика прилипчиво пялился в сторону леса, отрешенно ворочая покошенной челюстью. — Эй. Ты меня не слушаешь! — не без удивления заметил Мирошек.       Сдвинувшись и присмотревшись к сгустившейся темени, себемиров сыночек не сумел различить ничего определенного — впрочем, прислушавшись, он как будто бы услышал некие странные звуки... В прилеске прятались двое: в ногах присевшего на ветролом мужчины виднелась опустившаяся на колени девица... Зажимаемый мужской рукой затылок красавки ритмично склонялся над его же стегном... Различить нечто более ясное не представлялось возможным — однако способный видеть в темноте любострастный ведьмак, по-видимому, уже давно наблюдал за творящимся действом... От вида странного занятия укрывшейся в пролеске пары насмотревшийся на всякое подлеток неожиданно люто смутился: таи́мное зрелище не предназначалось для его легковерного взора, нагоняя стыдобу на дитячьи ланиты. Покосившись на воззрившегося в темень ведьмака — известный греховодник Освальд всецело погрузился в созерцание пары — потерявший уверенность мальчик тихонько промолвил:       — ...На что ты там смотришь? Что они делают? — и потупил глазенки, не зная, как спрятать ставший крайне взволнованным взор: слышать ответ от рубящего совершенно не предназначенную для дитячьего разума правду похабного вымеска ему внезапно расхотелось... Освальд издал похожий на суховатый хрип смешок и, склонив вахотную голову, с отстраненным одобрением ответил:       — Ты гляди, какова мастерица... — и не обращая на пасынка ни крохи внимания, еще сильнее завернул кадыкастую выю, буквально пожирая фигуры укрывшейся пары непристойным воззрением... Домысливать его пространный комментарий салажонок не стал, даже малость отодвинувшись в противоположную сторону: в подобные мгновения скабрезный наставник неизменно становился для Мирошка чужим, смущая его неприличным пристрастием. В воображении смутившегося Мирко моментально возникла картина занятия, за которым он единожды застал лихого мастера... Того, как в безымянной корчме на приграничье развалившейся лирийско-ривской унии ведьмак бессовестно зажал за сараем шинкарку... Пораженный увиденным Мирко тогда по незнанию грешным делом помыслил, что случайно стал свидетелем насилия — однако к немалому его удивлению, бесстыжая трактирщица и сама весьма охотно льнула к мрачному наперснику, запальчиво участвуя в творимом непотребстве...       Впрочем, не успел себемиров сыночек как следует припомнить бадражную сцену, как сбоку, поднявшись на облюбованный мальчишкиным наставником пригорок, неожиданно явилась работница цирка: облаченная в цветастые тряпицы девка с неприлично расстегнутой полупрозрачной рубахой... Приманчиво покачивая бедрами, затянутыми в льнущие к телу рейтузы, она с обворожительной улыбкой прошла мимо мальчишки и остановилась аккурат напротив мрачного лохмотника. Ведьмак повернул в ее сторону голову, созерцая плутовку с неприкрытым бесстыдством. Обратил свои глазенки к странной гостье и Мирко: внешность у явившейся девахи была скучной — что с лихвой перекрывалось вульгарным раскрасом.       — Хочешь так же? — ничуть не стесняясь, предложила артистка, и оценивший ее Освальд с готовностью молвил:       — Хочу, — после чего, вконец-таки переведя воззрение с наполовину обнаженного стана циркачки на ее несущее печать пропащей жизни лицо, заявил: — Ты проделала весь этот путь и поднялась сюда, чтоб предложить мне себя? — в ответ на что продажная деваха вызывающе прыснула со смеху.       — Нашей сестрице тоже надо как-то выживать, — пояснила она с непристойной улыбкой. — А местные мужики только глотку драть могут: пляшешь перед ними на подмостках — так от сальных шутеек удавиться охота, но как предложишь утеху за пару оренов — так все кобелины бегом в кушнари. То ли дело бродяга-ведьмак... Ведьмак нашей сестрице — самый верный товарищ, — после чего, не прекращая развязно покачивать бедрами, медленно шагнула навстречу сидящему мастеру. — Ну?.. Поделишься со мной своим сокровенным желанием? — и водящий по изгибам ее стана алкающим взором Освальджик вопросительно махнул башкой в направлении укрывшейся в пролеске девицы с наперсником:       — Как она, сможешь? — впервые за все время взглянув в зерцала бесстыдницы, похабно озвучил он прямолинейный вопрос, и остановившаяся впереди циркачка в бесчисленный раз рассмеялась в жеманстве.       — Смогу в десяток раз лучше, — вызывающе пообещала она жадному скалдырнику и подступила вплотную. Остановившись между пожирающим ее воззрением Освальдом и отстранившимся в смущении себемировым отпрыском, она блудливо наклонилась к застывшему мастеру — остановившись так, что распахнутый вырез ее нескромной рубахи оказался прямиком перед носом распутника — и опустившись к его уху, прошептала: — Всего пять оренов, ведьмак — и я подарю тебе такое удовольствие, что ты будешь вспоминать мои уста на свойской плоти еще долгие ночи.       Смущенно водящий очами Мирошек покосился на безмолвного наставника: после томного шепота подошедшей распутницы падкий на женское тело ведьмак совершенно поплыл. Навидавшийся его беспутства мальчонка безошибочно понял, что последует дальше: разумеется, Освальд заплатит пустовке и далее они вдвоем удалятся — слишком уж неопределимым было влечение вымеска к сладким девичьим прелестям... Вот и действительно, как зачарованный, достав из мошны посеребренный пятак, алкающий Освальд повернулся к продолжающей склоняться циркачке — и далее, вместо того, чтобы вложить ей монету в раскрытую руку, попросту засунул ее в вырез рубахи, бесцеремонно протолкнув в ложбинку между грудями!.. Ощутивший себя крайне неуютно салажонок в одно мгновение залился обжигающим жаром — продажная девица же нисколько не обиделась, с ухмылкой распрямившись и поправив корсет. На этом, обхватив ведьмачью руку обеими дланями, она вульгарно потянула сластолюбца к себе, и когда тот поднялся, с готовностью прильнула к нему собственным станом, возложив греховодные пальцы на пояс... Взгляд блудливой пустовки пересекся с ведьмачьим.       — Только это сними... — игриво перебирая перстами висящие на освальдовом поясе крючья с ножами, промолвила настойчиво желающая дотянуться до шнуровки потаскунья — и Освальд, безоговорочно опьяненный телесной алчбой, в самом деле послушался ее увещеваний. Продолжая неотрывно пожирать девку взглядом, он стянул с себя ремень с зазвеневшим металлом и нетерпеливо швырнул его под свойские ноги, нетерпеливо потянув к греховоднице руки... — Пойдем. Я помогу тебе расслабиться... — позволяя разнузданно касаться своих обтянутых рейтузами чресел, промолвила пришедшая из деревеньки распутница, и оскаливший торчащие зубы лохмотник неохотно обернул свою голову к пасынку, какой давно уже не знал, куда припрятать глазенки...       — Чтобы ждал меня здесь и никуда не ходил, — строго наказал он смущенному Мирко и, не дождавшись от воспитанника даже краткого кивка, выжлецом потащился за поманившей его в темный подлесок артисткой...       Оставшийся ерзать на прежнем месте Мирошек с тоской проводил их смущенными глазками — в конце концов отвернувшись и попытавшись поскорее прогнать застывшую в воображении дрянную картину... Представлять, что именно вскоре случится поблизости, охваченный смятением дитенок не хотел: несмотря на то, что Освальд любил сурово твердить, что в недалеком будущем сии телесные утехи с продажными девками станут для возмужавшего Мирко едва ли не любимым времяпрепровождением в жизни, поверить в сие салажонок не мог... Во всяком случае, сейчас он чувствовал один лишь иступляющий стыд да неловкость, от которых смотреть в ведьмачьи очи становилось непросто. Удрученно покосившись на костер, нахватавшийся душевных впечатлений ребятенок изнуренно вздохнул: пожалуй, на сегодня ему было достаточно... Последние денечки были слишком насыщенными — и теперь уставший разум клонило ко сну. Оставалось лишь дождаться возвращения Освальда.       — ...Сорок четыре года — и все так же теряет голову от вида доступного женского тела. Уму непостижимо, — от прозвучавшего за спиной приглушенного голоса, встрепенувшийся Мирко с тихим писком обернулся. В нескольких шагах, скрестив на груди мускулистые руки, стоял ни кто иной как уже набивший мальчишке оскомину Аксель — что и в этот раз сумел подобраться к витающему в грезах себемирову отпрыску совершенно неслышимо!.. Однако же, если ранее они столкнулись с Мирошком в многолюдной деревне, побеседовав в окружении рассолодевшей крестьянской толпы — теперь дитенок остался с ним один на один, вблизи ужасного леса, где на помощь не пришла бы ни единая душа... Освальд ушел греховодничать с девкой, оставив мальчишку совсем одного — чем не преминул воспользоваться переставший казаться дитенку безвредным престарелый мутант... Менее чем часом ранее он тоже пришел к себемирову отпрыску сам, а затем еще и наложил на салажонка дурманящий знак!.. От испуга и незнания, как поступить, Мирко заозирался в поисках ушедшего Освальда... — Оставь его. Пусть снимет напряжение, — с незыблемой строгостью отрезал приблуда, и сбившийся с толку мальчонка сам не знамо зачем, подчинился. Покосившись на незваного гостя, он заметно насупился.       — Не хочу с тобой знаться. Ты меня заколдовал... — обиженно поджав уста, процедил он сквозь зубы, и примявший траву проходимец приблизился к нехитрой стоянке.       — Я тебе не навредил. Наоборот — я позаботился, чтоб ты вернулся прямо к Освальду и не влез по пути в неприятности, — николиже не поведя кустистой бровью, ответил невозмутимый убийца чудовищ, и отвернувшийся мальчик лишь пуще нахохлился. — Не бойся. Я обещал, что не притронусь к тебе пальцем, — напомнил ведьмак, — но если тебе будет так спокойнее — обещаю, что больше не воспользуюсь и магией, — и затем бесцеремонно наклонился к брошенному Освальдом ремню с инструментом, присев на корти и принявшись нахраписто перебирать зазвеневшие крючья...       — И все равно ты мог сказать словами... Даже Освальджик на меня ни разу не накладывал Аксий... И вообще. Зачем ты снова явился? Вначале прогоняешь меня своим Аксием, засим являешься без всякого спросу сызнова... — ненадолго зазевавшись, пробормотал запутавшийся в обещаниях Мирко — но далее, узрев, как воротившийся приблуда без спросу касается имущества Освальда, тотчас спохватился: — Эй! Не трогай! Это не твое!..       От мысли о том, в какое бешенство придет Освальджик, пропади сейчас пояс с его рабочим инструментом, всполошенному мальчишке стало всамделишно дурно. Аксель, тем временем, со знанием дела перебрал посеребренные лезвия, внимательно осматривая всякий кинжал... Короткие и толстые пальцы его бережливо пробежались по обтянутыми темными шкурками ножнам...       — Недурная коллекция. Освальд знает толк в стали, — глубокомысленно присматриваясь к острому металлу, прокомментировал увиденное старый ведьмак — и далее взялся за кожевников изогнутый тупец, какой поглощенный работой над сестринским проклятьем Освальджик предусмотрительно носил при себе на ремне... Рукоять из мягкой пробки с легкостью легла в ведьмачью крепкую десницу — наметаный взор вертикальных зениц изучающе прошелся по неумело заточенной шероховатой покромке. Вызаривший очи себемиров сыночек со смесью страха и лихого возмущения воскликнул:       — Оставь! Это проклятый тупец!.. Освальджик строго наказал его ни в жисть не касаться, потому как эдак можно заиметь на себе злые чары!.. — присевший на корти престарелый убийца чудовищ чуток усмехнулся, продолжая упрямо рассматривать нож. — Из-за этого ножа кожевникова девка спит мертвым сном! — отчаянно пытаясь достучаться до вращающего чертов инструмент ведьмака, произнес возбужденный происходящим подлеток — и вконец-таки удостоивший его снисходительным взглядом прошлец с сухой издевкой заметил:       — Проклятый предмет, к которому опасно прикасаться — и Освальд носит его у себя на стегне? — поднявший очи себемиров сыночек опешил: по причине слепого доверия к не единожды спасавшему его наставнику он совершенно не задумался над означенной странностью. Да, Освальд действительно наказал ему держаться от вещей кожевниковых дочерей как можно дальше, объяснив это опасностью воздействия проклятья — но как играюче заметил его собственный учитель, при этом безбоязненно продолжил носить оный нож при себе, не возымев по итогу даже возгри́вый недуг!.. Насупившийся мальчик снова почувствовал себя обведенным вокруг пальца, совершенно запутавшись, кому стоит верить. — Даже если на неком предмете действительно завязано проклятье, от одного прикосновения оно не передастся, — продолжив рассматривать скорняковый тупец, поделился престарелый убийца чудовищ. — Как видишь, я его тоже свободно касаюсь, и никакое проклятье меня не калечит.       Признавший правоту умудренного опытом Акселя Мирко неуверенно вырвал у него из смягчившейся длани злосчастный тупец— в первую очередь, ради того, чтоб уберечь имущество ушедшего в прилесок наставника, но также и поддавшись победившему соблазну: оный нож уже давненько манил его душеньку, искушая необычной изогнутой формой... И всамделишно — как и предрекал пожилой проходимец — ничего дурного с затаившим дыхание мальчиком в оный миг не случилось: не почуял он ни упомянутой Освальджиком шероховатости, ни лютого холода, ни прочей бадражности — попросту стиснув любопытными пальчиками чудной инструмент... В глазках у мальчишки вспыхнул яркий огонек: неугомонный ребятенок вконец-таки дорвался до заветного ножа!.. Даже заявившийся без спросу мутант отошел для него на задворки внимания. Помахав раздобытым орудием, увлеченный салажонок прислушался к свисту: изогнутый тупец был как будто бы создан для дитячьей ручонки, ошущаясь в ней точно само продолжение! Маленькое, невесомое, изящное. Беззаветное восхищение себемирова отпрыска не укрылось от внимания убийцы чудовищ:       — Он хорошо сидит в твоей руке, — снисходительно заметил отстранившийся Аксель, и когда продолжающий размахивать тупцом оголец недоверчиво повернул в его сторону голову, с нарочитой серьезностью добавил: — Не думал упросить Освальда отдать тебе его по завершении работы? — и вновь удрученно вздохнувший Мирошек отвернулся обратно к скорнякову ножу, принявшись смятенно вращать его в ручках.       — ...Освальджик скряга. Он не отдаст мне ничего, что можно сбыть за деньгу. И потом... Он говорит, что мне пока что рано разживаться настоящим оружием. Говорит, я шибко мягкий, чтоб иметь свой кинжал. И мне потребно поднабраться большей крепости духа, — в ответ на что поднявшийся на ноги седовласый ведьмак с нескрываемым попранием заметил:       — У меня в твоем возрасте уже было оружие. И я не спрашивал для этого чужого дозволения. Просто украл кинжал отца и носил под рубахой, — грустно повесивший нос ребятенок не стал ничего отвечать проходимцу: неуступчивый Освальд все равно ни за что не позволил бы ему завладеть даже простым инструментом кожевенного мастера — упрашивать такого беспримерного упрямца было делом безнадежным и даже чреватым... Некоторое время рассматривающий салажонка свысока престарелый ведьмак хранил давящее молчание — и далее, как будто бы разжалобивившись от неспособности мальчонки постоять за себя, внезапно с промелькнувшим снисхождением спросил: — ...Ты действительно настолько мягкотелый и бесхитростный? Если этот нож тебе понравился и ты страшишься, что Освальд его просто продаст — сделай так, чтоб он не смог его продать при всем желании. — Заинтересовавшийся Мирко поднял к нему взор: неужто старый мастер в самом деле проникся его грустной историей? — Испорть его. Нацарапай что-нибудь на рукояти из пробки, — понизив голос, навел салажонка на крамольные мысли ведьмак, — с исцарапанной рукоятью всякий нож потеряет в цене.       Изумленный предложением Акселя — озадаченный мальчишка покосился на нож: а ведь внушение умудренного годами ведьмака при всей его дерзости могло подсобить! Простодушный Мирошек смущенно заерзал: несмотря на беспрестанное недовольство владетеля, он был весьма послушным и беззлобным ребятенком, которому было непросто обманывать... Все ж таки родные деревенские батьки́ его воспитывали прилежным и кротким. Пойти на поводу у искушающих слов означало нарваться на наставничий гнев.        — Освальджик заругает меня за такое... — все еще борясь со снедающим душу соблазном, пролепетал он вполголоса — втайне рассчитывая, что новоиспеченный знакомец убедит его в ничтожности подобного расклада... Однако нависающий скалой наторелый ведьмак даже не помыслил обнадежить мальчишку.       — Конечно, заругает. Из того, что я видел — он и так это делает. Но в конечном итоге ты получишь свое, — продолжая ненавязчиво подталкивать мальчонку к непростому решению, огласил отказавшийся лгать проходимец.       Обольщенный предложением мальчик сызнова помялся: помещающийся даже в дитячью ладошку чудной инструмент так и манил неразумного Мирко!.. Ах, каким бы важным он себя ощутил, появись в его владении собственный нож — пускай, и неумело заточенный смертницей!.. Разумеется, покамест Освальд трудился над снятием проклятья с кожевниковой дочери, о манящем инструменте можно было забыть — но потом, когда ведьмак освободится и получит оплату... Потом салажонок мог попробовать его в самом деле задобрить!.. Быть может, ценящий проявление инициативы Освальджик даже похвалит его за упорство!.. Задумавшись и простодушно повертев нож в ручонках, озадаченный Мирко негромко спросил:       — А что нацарапать? — и стоящий рядом Аксель неожиданно молвил:       — «Мирослав». Начерти на рукояти свое имя, — и опешивший Мирко с интересом поднял свои глазки. — Ты же умеешь писать. Вот и нацарапай свое прозвище, — внимательно рассматривая сидящего в своих ногах малолетнего мальчика, продолжил поддержавший его Аксель. — Тогда всякому станет понятно, что этот нож принадлежит только тебе, — и пораженный столь прекрасной идеей себемиров сыночек сразу же с азартом приноровился к рукояти. Это же была просто прекрасная задумка!.. До чего же ему повезло встретить Акселя: старый мастер надоумил неискушенного подлетка на столь отважный и упоительно дерзкий поступок, на какой наивный Мирко никогда бы не сподобился!.. Впрочем, взявшись колупать пробку отросшим ногтем, вдохновленный салажонок на мгновеньице задумался.       — ...Может, ты нацарапаешь вместо меня? — страшась напутать от волнения буквицы, предложил он зависшему рядом мутанту — но дотоле обходившийся с сопливцем весьма снисходительно старый ведьмак внезапно достаточно резко отрезал:       — Нет. Ты должен нацарапать имя сам, своей рукой, — с железной твердостью пресек он слабоволие мальчишки. — Это твой тупец. Твоя ответственность. Если боишься, что тебя отругают — значит, тебе действительно пока что рано обзаводиться оружием.       И услышавший настолько дерзкую поддевку себемиров сынок уязвленно отвернулся к злополучной железке.       Ах так?! Ну, сейчас он докажет бесславному Акселю, что его сила воли уже развилась достаточно! Да как этот седой мутант только посмел предположить, что он пойдет на попятную?! Такую насмешку стерпеть было сложно. На этом, наклонившись над тупцом, сосредоточившийся Мирко пустился чертить: неумело корябать ногтем свое имя — на ходу припоминая мудреные буквы да с кряхтением царапая искривленные черточки... «Ми»... «Ми-ро»... «Ми-ро-слав»! Наклонивши голову для пущего удобства — довольный получившейся надписью Мирко отстранился и с улыбкой осмотрел инструмент: теперь на рукояти из исполосованной пробки красовалось неумело накорябанное имя. Буквы налезали одна на другую, норовя непоправимо завалиться набок — но все же прозвище было совершенно читаемо... «Мирослав» — теперь чернело на несущем проклятье скорняковом ноже.       Расплывшийся в улыбке себемиров сыночек поднял победоносное воззрение на созерцающего его сверху убийцу чудовищ... и внезапно ощутил ударившую в голову давящую слабость!.. Пошатнувшись и издав угасающий стон, стремительно теряющий сознание Мирко выронил из ручки исцарапанный тупец — отяжелевшую головушку потянуло к земле. Конечности сделались неестественно вялыми, в глазах заплясали белесые пятна... Подхваченный опустившимся на корти ведьмаком под затуманенную голову — обессилевший мальчик повалился навзничь, постепенно погружаясь в тягучую тьму. Звезды в небесах завертелись неразборчивым гаснущим вихрем. Последним, что запомнил канувший в бездну беспамятства Мирко, стал нечеткий овал с двумя янтарными огнями. И обжигающий шепот:       — Маленький доверчивый глупец. Спокойной ночи.