Глава 6. Шило воткнет да еще повернет

«Я закрыл глаза на то, как ты меня встретил... На то, как возблагодарил за спасение жизни... Даже на поток твоей нескончаемой брани, которую не останавливает ни мой преклонный возраст, ни статус наставника... Но теперь ты еще смеешь поднимать на меня меч?»

 

      Освальд лежал на продавленном шконце уже довольно давно, молчаливо созерцая перекладины крыши. Несмотря на то, что лечь ему пришлось с первым заревом света — дождавшийся завершения гульбища мастер вернулся в хибару уже практически утром — сон был коротким и весьма неспокойным. Теперь за окном уже давно занимался приятный рассвет. Наверху, на закрепленных у печки полатях, сопел нерадивый себемиров сынок: его вернувшийся в заказчикову хату байстрюк накануне принес на руках крепко спящим. За стеной, в девичьей горнице, храпел мужик Панкратий, заночевавший в кровати вместе с про́клятой дочерью... но ведьмак не торопился подниматься с постели: разум одолевали бухмарные мысли. Мысли, посвященные текущему заказу.       Весь минувший день и бессонную ночь взявшийся помочь отроковице мастер раздумывал над тем, как можно снять с нее проклятье. С настолько сложным и безнадежно запутанным делом ему пришлось столкнуться едва ли не впервые: наложенные злобной покойницей чары были столь же сильны, как и законы природы! Проклятье, учиненное людскими злыми чувствами, можно было с легкостью совлечь силой любви. Супротив древней магии, неподвластной ученым умам чародеев — необузданной, дикой и лишенной системности — прекрасно работали ритуалы давни́ны. Наконец, даже чары искусного мага можно было ловко обойти аспидской хитростью! И только лишь жестокая воля покойника, скрепленная страданием загубленной души, оставалась неподвластна ведьмачьим уловкам: неупокоенный злочинец чуял ложь за версту и против злобы его не имелось приема... Мертвеца было возможно исключительно задобрить: можно было уговорить отринуть смертную обиду, можно было сопроводить за Завесу заботой — но презревшая горе чертовка Маженна напрочь отказалась забывать грехи сестрицы. Собственно, для снятия проклятья с ненавистной Ивонны она выставила настолько невыполнимое требование, что исполнить его было почти невозможно. Да ни один живущий парубок ни за что не согласился бы облобызать гниющий труп — даже утаи коварный мастер, что сие чревато смертью!.. Единственный же хахаль, какого мертвая чертовка любила при жизни — Освальд раздумывал даже над тем, чтобы неким образом приволочить на урочище Януша, приневолив его повиниться пред девкой — отказался помогать в упокоении зазнобы... Дзяды же — единственный ритуал, что мог помочь договориться с обиженной смертницей — оказались глупо сорваны безмозглым кожевником, став причиной высвобождения ее как полуночницы!.. Все мирные способы упокоения девки не привели к ожидаемому благому результату.       Раздумывая над первоначальной мольбой самоубивицы, Освальд пробовал оттолкнуться от ее мечты о замужестве. Перебирая в голове описанные в книжицах обряды разных рас, он пытался приспособить хоть один к делу Маженны. В частности — припоминая фолиант из Каэр Морхена, где описывались обычаи гордецов Aen Seidhe — размышляющий над снятием проклятья ведьмак даже раздумывал над тем, чтоб обручить ее с деревом!.. Ведь во времена, когда заносчивые эльфы еще наслаждались безраздельными господством над миром, у них существовал обычай брака с ольхой: всякую деву до обручения с мужем надлежало спервоначалу объявить женой дерева! После ритуала древо просто срубалось, а новобрачная объявлялась моложавой вдовой — делаясь готовой выйти замуж за мужчину. Эдаким образом остроухие нелюди, дескать, избавляли новобрачных от проклятий, переводя лежащие на юной невесте зловредные чары на приносимое в жертву бездушное древо... Нечто подобное можно было попробовать провернуть и с Маженной, обручив ее кости с неодухотворенной ольхой... Однако же, точную формулу Освальд не помнил, а приниматься проводить какой-то ритуал, не ведая в точности все его правила, было смертельно опасно. Да и уверенности, что оная уловка вообще даст плоды, у озабоченного мастера не имелось ни крохи. Другого же способа как будто бы и не было...       Реальность состояла в том, что Освальд не знал, как расколдовать кожевнику девку.       Такое тоже случалось. Иногда ведьмак просто не выполнял возложенного на него задания: потому как не обладал потребными профессиональными знаниями, либо же сама невзгода изначально не могла быть исправлена ведьмачьими дланями. В таких ситуациях нанятый уповающими на его заступничество простецами убийца чудовищ был вынужден объясняться с недовольными заказчиками — объявляя им весть, что помочь не сумеет... Именно так и намеревался поступить на заутрене Освальд, объяснив похерившему жизнь дочерей скорняку, что снять проклятье с его девоньки ему не удастся. Расписаться в собственном бессилии и просто молча удалиться. Обычно в такой ситуации наниматель начинал неуемно скандалить: многие узколобые любители сплетен по неизвестным причинам видели в пришлом убийце чудовищ едва ли не гарантированное избавление от бедствия, из-за чего разочарование бывало болезненным... Большинство не заходило дальше мелочной брани, страшась сходиться в драке с устрашающим мутантом, но иных приходилось вразумлять кулаком — особливо, когда смерды ожидали неустойку... Разумеется, Панкратий не принадлежал к числу скандальщиков: он несомненно не решился бы ругаться с ведьмаком — пускай, этот ведьмак и харчевался в его хате задарма двое суток... Но наиболее паршивым являлось не это. Наиболее скверным итогом случившегося являлось то, что на свободе оказалась полуночница: мстительный призрак неупокоенной девки, какой намеревался задушить всю деревню. Разбушевавшаяся стерва из Мертвецкого Холма не отступила бы, поколе не сгубила бы всех — справившие Ламмас вахлаки из Красной Вилицы попросту не ведали, какой нарыв взрастили!       Изгнать полуночницу было не так уж и сложно: для этого потребно было сжечь ее кости и вдобавок спалить сокровенный предмет, что при жизни усопшей вобрал ее чувства. Такой предмет у ведьмака, вестимо дело, имелся: заточенный сквернавкой инструмент скорняка, каким она пыталась зарезать сестрицу... Подготовиться и сжечь злосчастный нож вместе с останками было делом единого неполного дня — но как обыденно водилось, у всего были последствия... И коль уж склалось, что чертовку изгоняли обиженной, ее смертельное проклятье оставалось нерушимым — вместе с изгнанием Маженны погибала и Ивонна... Оттого и получалось, что межеумок Панкратий собственноручно обрек свою дочь на погибель, выпустив на волю злобный призрак удавленницы!.. Теперь — что бы ведьмак не предпринял в итоге — для проклятой девки исход был единым: уснувшая болезненным сном отроковица должна была неминуемо встретить кончину...       И поелику для несчастной больше не было спасения, оставшийся без заработка убийца чудовищ намеревался обратиться с предложением к старосте: изгнать освободившуюся после ритуала полуночницу... Да, чванливый смерд спервоначалу встретил мастера наипаскуднейшим образом — но за спрос не били в нос, а навесивший ярмо в виде воспитанника Освальд непрестанно нуждался в целковой монете... И коли уж со снятием проклятья не сложилось, стоило попробовать добыть чекань иначе... Полуночница и так, и эдак угрожала всей деревне, и ежели староста не был глупцом — он должен был внять предостережению мастера... Кожевнику об этом знать было, конечно же, не обязательно. Ответственности Освальда в таком исходе не было — наоборот, он достаточно ясно разъяснил вахлаку, что оплошность при Дзядах являлась смертельной — но при кончине последней оставшейся дочери дрожащий Панкратий мог лишиться рассудка...       От дразнящего очи рассветного блика лежащий на пылящем сеннике ведьмак поморщился. Холодный взгляд его уставился на дверцу в светелку: оттуда уже давно доносились воздыхания девки, угасающей под гнетом неразрывного проклятья — равнодушного к людскому горю мастера то волновало несильно. Даже потерянная выгода колола больнее. Нет, в действительности гораздо сильнее, чем обреченная на гибель скорнякова пигалица, задумчивого Освальда беспокоило иное: а именно непрошенная встреча с наставником.       Появление старого Акселя из Бремервоорда, ведьмака, который некогда тренировал молодого Освальда перед самостоятельным выходом на безрадостный Путь, здорово взбудоражило привыкшего к бесстрастной жизни бирюка. Даже черствое сердце на мгновение забилось быстрее — так изумился и возрадовался нутром своим злыдарь! Увидеть постаревшего наставника после разлуки, продлившейся больше четверти века, стало испытанием на прочность даже для загрубевшего убийцы чудовищ: протаскавшийся в неизвестных уголках Континента престарелый ведьмак почти не изменился — даже уродующих шрамов на его бульдожьем обличье по редкому везению отнюдь не добавилось — и только лишь годы неумолимо взяли свое... Ведьмаки старели медленно, почти неуловимо для простецкого глаза — а Аксель выглядел стареющим уже даже на момент их первой встречи в Каэр Морхене — но после долгой разлуки Освальд не смог не приметить, насколько сильно старый мастер побрусневел и поседел. Рябая проседь в его русых волосах превратилась в серебрящиеся белые патлы, вокруг жестоких зерцал редкого янтарного цвета появились углубившиеся темные морщины... Но даже так матерый Аксель оставался внушительным, поддерживая мощную физическую форму. Должно быть, если бы не травма и потеря указательного пальца, заставившая гадину приноровиться фехтовать одним лишь шпажным ухватом, крупный сквернавец воспользовался бы своей конституцией, извлекши пользу из подобной недюжинной стати... Так же ему пришлось развивать в себе скорость, сохраняя изворотливость до преклонных годов. Именно таким его лохмотник и запомнил — как будто бы снова воротившись в былое.       Удивительно, но встреча с престарелым наставником всколыхнула в мрачном Освальде невиданные чувства: нет, он, безусловно, не расплылся елеем — все ж таки испытывать и выражать привязанность бродягу не учили — но некое щемящее чувство отрады от того, что постаревший стервец не издох, явственно возникло в душе байстрюка. Чувство едва колыхнувшейся радости от осознания того, что тот сумел дожить до настоящего старчества: встретившие старость ведьмаки были редкостью, по большей части издыхая от ранений в бодрой младости... Отношения двух ведьмаков никак нельзя было назвать безоблачными — но Освальд ни мгновения не сомневался, что Аксель был ему прекраснейшим наставником. Бранчливый и обладающий стервозным характером, неуживчивый бирюк не выражал уважения к старому мастеру — так уж повелось между ними двумя — но в нутре его признание определенно жило, со временем дополнившись глубокой благодарностью. Признание, почет и даже искорка тепла — для многих родившихся ненужными ублюдками ведьмаков наставник часто становился первым близким человеком, подчас неловко замещая настоящего отца... Многие потом обзаводились и другими, обретая на Пути свое подобие семьи: Освальд слышал о бродячих убийцах чудовищ, что имели любовниц или даже друзей — но сам он предсказуемо оный жребий не вытянул. И единственным человеком, к кому лохмотник поневоле немного привык, стал именно этот седовласый ведьмак. Разумеется, Аксель не стал для него даже тенью отца — рожденный сыном потаскухи от случайного бродяги, Освальд не был знаком даже с самим этим понятием — но он, бесспорно, стал затворнику тем человеком, что помог ему сделать пару важных шагов.       Аксель подошел к своей роли наставника невероятно серьезно. С первых же дней, проведенных с молодым подмастерьем, он начал пытаться наладить контакт — несмотря на ярое сопротивление шалявого вымеска. В действительности Освальд не мог припомнить ни единого раза, когда Аксель отнесся бы к нему безответственно. Первым делом тот принялся дотошно выспрашивать, чему подмастерье был дотоле обучен. Засим, разобравшись в уровне подготовки покинувшего ведьмачью твердыню Освальджика, принялся давать тому задания на практике: вначале несложные, потом посерьезнее... За два совместных года Аксель поделился с подмастерьем всей накопленной мудростью: научил его приемам рукопашного боя, фехтовальным уловкам, мудреным финтам; поделился рецептами укрепляющих тело ведьмачьих декоктов; рассказал о подмеченных повадках чудовищ... Ни разу за все оные совместные года он не бросил молодого подмастерья в беде: даже если Освальду и приходилось справляться с невзгодой без помощи, он в точности знал, что наставник был рядом. И пускай даже сии его уроки были жесткими — за что сознательный Освальд был ничуть не в обиде — Аксель поддерживал его крепким плечом, относясь к несносному лохмотнику значительно лучше, чем тот то заслуживал.       Воротившись в своих мыслях к неожиданной встрече с постаревшим наставником, блуждающий по горнице взглядом ведьмак вновь уставился ввысь. В голове сами собой пробудились давнишние воспоминания ушедшей в прошлое юности.       Солнечный свет бликует в сочной траве. Под сапогами шипит кислота инсектоида, разъедая свойским ядом подпалившийся песчаник. Освальду шестнадцать. Он стоит, полусогнувшись и оперевшись на собственный воткнутый в землю клинок — у ног же его, раскинувшись омерзительной тушей, лежит порубленный кусками крупный трутень эндриаги. Лоснящиеся членистые ноги инсектоида покрыты липкой слизью, перемешанной с грязью — из зияющих ран, оставленных ведьмачьим оружием, сочится исторгаемый тушей ихор... Собственно, Освальд эту гнусь и убил, собственноручно зарубив своим серебряным мечом: бой был непростым — в особенности, для совсем еще юного убийцы чудовищ — но к своей немалой чести, стервятник с ним справился, даром что на груди его еще нескоро должен был повиснуть цеховой медальон. Любой другой на его месте упивался бы победой, с возбужденным торжеством гремящей крови в ушах рассматривая мерзкую трупнину инсектоида — и Освальд тоже смотрит вниз, уставив взор на тушу чудища... вот только очи его видят лишь сомкнувшуюся точку, лихорадочно таращась на лоснящееся месиво. Дело в том, что из ноги молодого лохмотника торчит огромный отравленный шип с гиблым ядом, оторвавшийся от поднятого брюха инсектоида... Теперь пульсирующий остатками плоти шипец, отстреленный трутнем перед самой кончиной, на вершок погрузился в мышцу застывшего Освальда — отравляя его кровь паралитическим токсином... От боли пред глазами сгущается тьма. С чела крупными градинами катится пот. Икроножная мышца каменеет от яда, наливаясь неподъемным многопудовым свинцом. Освальд уже́ не может сдвинуться с места, держась вертикально лишь благодаря опоре на меч: попробуй он сейчас хоть чуток сдвинуть ногу — судорога попросту порвет ему фасции.       И до чего же глупо он разжился этой раной! Попросту забыл, какие именно шипы на хитиновом теле проклятый трутень, погибая, может ловко отстрелить!.. И ведь в Каэр Морхене они изучали строение тела этих паскуд!.. Даже собственноручно потрошили убитых работниц, рассматривая мелкие шипы на их телах: постигающим ведьмачье ремесло бурсакам даже намеренно подчеркивалось, что у трутней на брюхе сии отростки отстреливаются — и Освальду подобное было известно... И вот — когда дело дошло до настоящего боя, а перед юным ведьмаком возникло чудище воочию — он попросту забыл сей важнейший урок! Сучий трутень оказался весь усеян шипами!.. И каких дрянных отростков ему стоило беречься? Тех, что покрывали безобразную голову с огромными жвалами? Или торакс? Иль конечности? Или тех, что сочились токсином на брюхе?.. Впервые узревший половозрелого трутня Освальджик не помнил. Вот он опрометчиво и понадеялся, что сумеет увернуться от летящих шипов, откуда бы они ни отстрелились... Не сумел.       — Вот. Выпей. Это «Иволга». Она нейтрализует токсин.       Рядом с передернутым от мучительной боли молодым ведьмаком появился Аксель, его старший наставник. Обступив сотрясаемого мелкой дрожью подмастерья, он решительно поднес к его устам уже заранее откупоренный пузырек с желтым зельем, буквально собственной рукой заставив выпить содержимое. С трудом соображающий от парализовавшего конечность токсина Освальджик насилу проглотил вставший в горле декокт — с сальных волос его ручьем бежала липкая испарина... С трясущихся уст сорвался сдавленный стон: боль была настолько одуряющей и острой, что юный ведьмак просто не сдерживал хрипы. Аксель забрал у бедолаги клинок и подхватил подмастерья под отставленный локоть, забросив хладную руку себе на плечо — Освальд снова сорвался на измученный стон, изнуренно подволакивая раненую ногу...       Начиная схватку с трутнем, он, конечно же, ведал, что наставник был рядом. Они продирались вдвоем через лес, когда вдали замаячило брюхо чудовища: патрулирующий границы колонии трутень стал прекрасным соперником молодому лохмотнику.       «Попробуешь убить самостоятельно?» — предложил подмастерью затаившийся Аксель, и оценивший свои силы убийца чудищ безоглядно согласился.       «Попробую», — сквозь зубы процедил он наставнику, и продолжающий следить за инсектоидом Аксель справедливо отметил:       «Это серьезный противник. Как будешь бить?»       «Буду держаться на расстоянии, чтоб спровоцировать давящую атаку в наскоке. Когда он встанет на дыбы, чтоб нанести удар передними конечностями — сломаю атаку ударом из подвешенной стойки и нанесу рипост горизонтальным уколом в сырую плоть под мандибулами. Если не получится — контратакую в сочленения хитина поперечным ударом из первой позиции», — понаблюдав за чудовищем, пояснил юный Освальд, и выслушавший план старший наставник кивнул.       «Хорошо. Пробуй. И не забывай, что это инсектоид: у него нервные трубки вместо мозга. Он будет драться, даже получив смертельное ранение. Про шипы помнишь?»       «Помню. Не обязательно мне повторять!» — огрызнулся шестнадцатилетний сварливец и, вытащив из ножен меч, направился к снующему меж веток инсектоиду.       Вот и поплатился за свою самонадеянность. Чудовище действительно не выдержало натиска, но и вкусивший крови Освальд не смог увернуться, опрометчиво расслабившись до завершения боя... Удерживающий лохмотника под руки наставник сопроводил его до сваленной ветром рябины, и стонущий Освальд опустился на ствол, измученно отставив волочимую ногу. Руки его сами потянулись к шипу, намереваясь вырвать оный из отравленной плоти...       — Нет. Не так. Если выдернешь резко, часть жала отломится и мигрирует глубже, — остановил его опустившийся поблизости Аксель, что принялся вытаскивать из котомки бинты. — Кроме того, из раны сразу хлынет кровь. Вонзившийся шип надо вытаскивать медленно, — вытащив полотнище и разместив его рядом, сидящий мастер распорол подмастерью штанину: взору трясущегося Освальда открылся гнусный вид... В посиневшую от отравления парализованную и́кру, какая неестественно надулась пузырем, под углом был воткнут омерзительный шип: из остатков отстрелившейся плоти чудовища с шипением сочился ядовитый ихор... Аксель был прав: попробуй сейчас Освальд выдрать шип из оной раны — хрупкое жало вонзилось бы глубже... Осмотревший ранение ведьмачий наставник покачал головой, с укоризной поглядев на изнывающего в муке молодого подмастерья. — Освальд!.. Чтоб меня!.. — всплеснул он рукой над увиденной раной. — Я же спрашивал тебя о шипах!.. Ты ответил, что помнишь об этой угрозе!.. В реальности же, при ударе из восьмой позиции ты даже не подумал защитить свои ноги!.. Как это понимать? Это даже не недостаток техники — а просто невозможная мера халатности! — и болезненно кривящийся от одолевшей его муки юный Освальд расплевался:       — Ай. Да завали хайло... Не видишь, мне тошно...       — Нет, это ты замолчи и послушай! — резко прервал его наглые речи сдвинувший кустистые брови наставник. — Если б не мутации, превратившие тебя из человека в ведьмака, от яда в кровотоке ты б уже корчился с пеной у рта!.. Наше ремесло не прощает ошибок: самонадеянный ведьмак — это мертвый ведьмак!.. И вместо того, чтобы хамить мне — состоявшемуся мастеру и твоему наставнику — лучше бы прислушался к голосу разума! — Изнывающий Освальд ничего не ответил: пульсирующая боль в его отравленной ноге все никак не стихала. Высказавший возмущение Аксель тоже малость притих, внимательно рассматривая очи подмастерья: удивительно, но он не терял головы, даже когда Освальд исходил злонравной желчью. — ...Освальд, — вновь воззвал к тому обеспокоенный наставник, заметно смягчив свой пониженный голос, — в том, что ты что-то забыл иль не знаешь, нет ровным счетом ничего постыдного. Ты покинул Каэр Морхен полгода назад: у тебя нет и не может быть знаний и опыта, присущих матерому убийце чудовищ. Тебя для того и определили ко мне: чтобы ты обучался ремеслу под присмотром... Подсказывать тебе и терпеливо отвечать на вопросы — моя прямая обязанность мастера. Ты всегда можешь рассчитывать на мой клинок, пока я рядом. Но так не будет вечно. Однажды настанет момент, когда наши дороги закономерно разойдутся. И пока у тебя есть возможность пользоваться моими советами — пользуйся ими. Я всегда подскажу. Всегда приду на помощь. И никогда не брошу тебя перед лицом настоящей угрозы, — и как отчасти сбитый с толку Освальд перевел на него хмурый взгляд — с обладающим несносным нравом вымеском редко разговаривали столь человечно — вполне серьезно добавил: — ...Ты молодец. Не каждому по силам победить трутня в шестнадцать. Не считая последней оплошности, ты показал превосходную технику боя. Можешь вырезать мандибулы и взять себе как трофей, — и как вздыхающий лохмотник с неким едва уловимым воодушевлением покосился на тушу убитого чудища, негромко добавил: — А теперь давай займемся твоей раной. Ты должен быть способен идти. Это граница территории колонии: если задержимся здесь, придется биться с другими.       Рана на ноге уже давно затянулась. Воспоминания об Акселе — остались столь же яркими.       Освальд встретился с наставником в неправильное время: четверть века оба они, не обремененные обязательствами, скитались по свету, ни разу не встретившись. Но стоило Освальду разжиться воспитанником — судьба вознамерилась над ним посмеяться. Дело было в том, что проходивший у Акселя в подмастерьях два года байстрюк знал его наклонности лучше других. Аксель был жесток, подчас поступая как настоящий садист... Нет, он не принадлежал к числу тех извращенцев, что испытывали от творимого злодейства удовольствие, сравненимое с усладой от плотской утехи — скорее, он наслаждался безраздельным могуществом, неограниченной властью над поверженной жертвой. Возможность измываться возносила сквернавца над более слабыми. Убивая, калеча и совершая насилие, он словно бы втаптывал противника в землю, упиваясь превосходством над вершимыми судьбами... Старый мастер никогда не делал зла в отношении Освальда — но уверенности, что тот не вознамерится сломать судьбу пустоголового Мирко, у проницательного вымеска не имелось нисколько... Именно так. Аксель не стал бы изгаляться над былым подмастерьем — но в отношении мальчишки его помыслы могли оказаться паскудными... Поэтому напрягшийся Освальд и сторонился наставника, нарочито грубо его прогоняя.       Но встреться они с Акселем в другой ситуации — когда бухмарный бирюк еще жил без воспитанника — воссоединение двух связанных судьбой ведьмаков могло оказаться совершенно иным...       Впрочем, в Красной Вилице оставалось все меньше незавершенной работы, а потому отмахнувшийся от воспоминаний о старом учителе Освальд поднялся с постели и припустился одеваться. Из-за дверцы в закрытую девичью светелку раздавалось все больше раздражающих звуков, а потому определившийся с судьбой заказа мастер скорее продел через шею рубаху... Обернувшись к полатям, где виднелись лишь торчащие мальчишкины пятки — нахватавшийся впечатлений нерадивый сопляк до того утомился, что накануне не проснулся, даже будучи просунутым на верхнюю полку — кривящийся ведьмак звонко похлопал по дитячьей оголенной стопе.       — Подъем, сопливец. Солнце уже высоко, — с привычной строгостью бросил он беспробудно почивающему Мирко, и мальчишка с тихим стоном завозился на полатях...       Не обратив на его жалкое нытье ни крупицы внимания, то и дело посматривающий на дверь в соседнюю горницу Освальд намотал на отдохнувшие ноги портянки и уже было пустился натягивать обувь... как внезапно в витальницу буквально ввалился возбужденный скорняк!.. Распахнувший дверь Панкратий застыл, аки столб — от ведьмачьего внимания не укрылся его непривычный румянец, равно как и то, что дурень вылетел из горницы в одном лишь исподнем — и далее, прежде чем нахмурившийся мастер успел что-либо молвить, с придыханием склонился перед ним в три погибели!       — Боги мои!.. Боги!.. Мастер ведьмак!.. Да хранит вас Мелитэле за вашу помощь простому никчемному смерду!.. Вот это я понимаю — настоящий знаток своего ремесла!.. А вахлаки деревенские еще зубоскалили: «Не кличь ведьмака — наведешь на станицу беду!..» Вот ведь поприкусывают сейчас языки завидущие!.. Благодарствую, милсдарь!.. Боги мне свидетели, от сердца благодарствую!.. Руки лобызать вам буду!.. Землю, по которой сапоги ваши ходили!.. — и в самом деле повалился перед вызарившим очи убийцей чудовищ на разбитые колени, попытавшись ухватить его десницу для лобзания!..       — Что-а? Что с тобой, межеумок пропащий?! — в неудовольствии вырвал свою руку ведьмак, оттолкнув от себя упавшего ниц мужика. — Водки нализался, окаянец?! — однако неуверенно поднявшийся Панкратий, продолжающий склоняться в раболепских поклонах, с невиданной радостью в голосе крикнул:       — Так ведь с девки же моей!.. С Ивонны, стало быть!.. Вашими стараниями проклятье сошло!..       От услышанного Освальд еще сильнее нахмурился: восторженный окрик размахивающего руками вахлака-нанимателя показался ему бредом сивой кобылы... Что бы ни привиделось старому дурню, он определенно обманулся в бестолковых суждениях: проклятья принадлежали к такому скверному типу магических уз, которые николе не развеивались сами — Освальд же совершенно точно не предпринимал для его снятия никоих усилий...       Впрочем, не успел гневливый мастер даже толком начать распекать нанимателя — как в дверном проеме, ведущем в девичью светелку, внезапно показалась сама пришедшая в сознание болезная отрочица!.. От неожиданности даже навидавшийся всякого матерый ведьмак в непонимании уставился на про́клятую девку. Исхудавшая, нездраво бледная, с аккуратно вздернутым носом и раскосыми очами испуганной серны — это действительно была злосчастная Ивонна, какая прежде лишь беспомощно вздыхала в беспамятстве! Босая, облаченная в одну только сорочку — какая ныне по причине нездоровой худобы отроковицы свисала с плечей, словно бесформенный мешок — простоволосая девка с патлатыми во́хлами смотрелась буквально восставшей из гроба! Лицо ее, равно как и потерявшие отроческую крепость телеса, смотрелись изможденнымы и даже отощавшими — но при этом пролежавшая в беспамятстве Ивонна уверенно стояла и даже пу́гано зыркала, держась ослабшей десницей за опору пристенка... Она действительно больше не выглядела проклятой. Увидевший явившуюся дочерь Панкратий в нижайшем поклоне указал ей на Освальда:       — Ивонна!.. Что же ты стоишь, моя любушка?.. Поклонись доброму сударю! Это мастер ведьмак, что тебя исцелил! — и послушавшая отцовское повеление девонька в самом деле послушно склонила простоволосую голову.       — Благодарю вас, милостивый господин... Сердечно благодарю... — молвила она с неподдельным смущением, сам же суетливо снующий Панкратий, какой уже давно успел залезть в окованный железом пристенный сундук, снова с поклонами переместился к лохмотнику, держа толстый кошель со звенящей монетой.       — А я награду заготовил вашей милости: все как говорили, до единой монеты! — неловко посмеиваясь перед страшным приблудой, проговорил разрываемый счастьем мужик, почтительно протягивая Освальду мошну... Пребывающий в недоумении убийца чудовищ лишь продолжил ошалело рассматривать девку, какая все сильнее заливалась смущением. — ...И курточку вашу изодранную, вестимо, заштопал! — неуклюже бросая кошель на залавок и снова склоняясь над пристенным ларцом, с раболепским заискиванием молвил Панкратий, извлекая починенную кожанку мастера. Обыденно неисправимый скупец и сквалыжник — в этот раз ведьмак не торопился принимать свою оплату от заказчика. — А еще... у меня тут подарочек скромный вашей милости имеется... — неустанно огласил торопливый мужик. — Глаза мои слепые надысь разглядели, что вы, стало быть, портупеечку носите... Вот я вашей милости за труды сие изделие задарма и подготовил! — и достал из вороха обработанной кожи крепкую связку дубленых ремней. — Глядите, какая работа, уважаемый мастер! Петелечки все крепкие, строчечка ровная... Карманцы для скляночек, какие вы носите... Пряжечки стальные, аккуратные — вобыден за подобное добротное изделие я менее пятнадцати оренов не беру, вашей же милости бесплатно отдам — за жизнь и здоровье ненаглядной кровинушки! — и снова торопливо подтащился к лохмотнику, протягивая куртку и подаренную связку нательных ремней. — Пожалуйста, сударь! Обещанная плата за ваш честный труд!.. Уж не знаю, как вы доченьку мою от этих чар отколдовали — а только ежели б не вы, потерял бы я девку...       Освальд не стал ничего отвечать, по-прежнему рассматривая вставшую со смертного одра красавку. Если он хоть что-то понимал в совлечении чар, внезапному выздоровлению несчастной отрочицы просто не имелось никакого объяснения! Она должна была лежать, издыхая под гнетом сестринского гнева — тем более что Освальд не сумел ее выручить, подготовившись проститься с неразумным нанимателем... И тут такое избавление?.. Чертовка Маженна не могла просто сжалиться: превратившись после гибели в мстительный призрак и отказавшись даже слушать настояния мастера, она определенно не сняла бы свой убийственный вы́рок, скорей уж в охотку свихнувшись от мести!.. Само же проклятье не могло безвозвратно рассеяться. Даже после того, как озверевшую удавленницу на время лишили телесности в схватке! Полное изгнание проявившейся в мире живых полуночницы — если бы мерзавку в самом деле изгнали, испепелив ее кости вместе с дражайшим предметом — могло бы помочь разорвать цепь проклятья... вот только проклятая девонька втагода бы издохла, испустив последний вздох вместе с обиженным призраком... Как ни крути, объяснения не было! Если только то действительно стояла Ивонна...       Молчаливо отодвинув нанимателя в сторону, взирающий на девку убийца чудовищ сосредоточенно приблизился к ее хрупкому стану — будучи готовым в любой момент защититься наложенным знаком. Смущенная отрочица потупила взор, очевидно, не ведая, как реагировать... Осмотревший ее бледное личико Освальд повертел головой, затем зажал в своей деснице девичью ладонь — придирчиво рассматривая кожные покровы да намеренно приглядываясь к всяческой детали... Затем заглянул хорошавке за плечико, рассматривая вмятины на служившем несчастной постелью сеннике... Нет, это действительно была восставшая Ивонна, какая чудным образом преодолела проклятье! Не морок, не иллюзия, не принявшее образ скорняковой отрочицы лукавое чудище, а обычная красавка из плоти и крови! Запавшие ланиты пробудившейся девки тотчас же залились стыдливым румянцем: очевидно, она в самом деле не привыкла столь близко знаваться с приблудами... Ведьмак же отстраненно отпустил ее руку, продолжая пожирать хорошавушку взором. Впервые за все годы на ведьмачьем Пути он столкнулся с абсолютным непониманием случившегося... Проклятье словно растворилось безо всякого следа!       Но ведь это было невозможно! Еще будучи ведьмачьим учеником в Каэр Морхене, Освальд пытался читать ворованные альманахи крепостных чародеев, жадно поглощая все доступные знания. В большей части содержащихся в чародеевых книжицах формул он по понятным причинам разобраться не мог — скудных знаний постигающего азы магической науки бурсака катастрофически не хватало — но в пытливом рассудке даже так оседали единичные истины.... В частности, он прекрасно помнил доказательство Карлы Деметии Крест, чародейки, которая установила, что проявления злой воли составляли исключение из Закона нарастающей магической энтропии: из данного выведенного магичкой трактата уверенно следовало, что проклятье не требовало энергетической подпитки извне и не могло беспричинно развеяться со временем! Повернувшись к заказчику, Освальд строго спросил:       — Что ты делал прошлой ночью?       — Так ведь... дары богам воздал. Чарочку водки с жестянщиком выпил... А опосля в хибаре наступления заутрени ждал, подле дочернего шконца чуток покемарив, — растерянно ответил продолжающий протягивать дары мужик Панкратий, очевидно, совершенно не поняв вопрос.       Освальд недоверчиво прищелкнул языком: и все же некое действие для совлечения проклятья несомненно было сделано — им или кем-то совершенно иным... Сам ведьмак определенно не участвовал в исцелении девки, теперь и кожевник непонимающе таращил зерцала... Может быть, Аксель — этот старый изворотливый курвец и лукавец — вопреки уговору как-то встрял в сей заказ?.. Снова с подозрением взглянув на Ивонну, поводивший челюстью убийцы чудовищ продолжил допытываться:       — И когда ты нашел свою девку очнувшейся?       — Так под утро же... — все еще не понимая, ради какой такой нужды ведьмак его эдак настырно расспрашивает, промлвил кожевник. — С полуночи уснул так крепко, что даже не почувствовал, как ночка пролетела... А нонеча просыпаюсь — и слышу дочернее: «Тятенька...» Такое тихое, вот точно в младенчестве ейном! — буквально светясь от отцовского счастья воскликнул приобнявший свою дочку Панкратий. — Разинул зенки, гляжу — точно Ивонка моя пробудилась! Сидит на шконце и смотрит на меня так вопросительно, дескать... что вообще случилось, тятька! Слабенькая, бледненькая — но это ничего... Сейчас откормлю — краше прежнего будет! — и радостно поцеловав чело склонившей голову отрочицы, уверенно продолжил: — Посему я и спешу возблагодарить за сие исцеление вас!.. Вернули мне последнюю родимую кровинушку... Возьмите оплату, уважаемый мастер. И портупеечку в подарок обязательно! За такую справную работу — заслужили! — однако отвернувшийся убийца чудовищ и в этот раз не принял из его протянутых дланей чистосердечную плату: во всей бадражности происходящего необходимо было прежде разобраться... Некто неизвестный — случайно иль по явному осознанному умыслу — встрял в это дело и разорвал цепь проклятья, и Освальд не собирался уходить из деревни, не разобравшись загодя, что вообще приключилось. Если это в самом деле был нарушивший обещание Аксель... — Что же вы, милсдарь? Не берете оплату за проделанный труд? — искренне расширил зерцала Панкратий, даже не смея предположить, что нанятый мастер мог не иметь отношения к исцелению девки.       — Возьму, шельма старая. Даже не думай, — поспешил прояснить искривившийся Освальд и в неудовольствии покосился в окно за околицу, — только сперва кое в чем убежусь.       Если за странным совлечением чар действительно стоял облыжник Аксель, нужно было непременно убедиться, что он сделал то не во зло... Сия непрошенная бескорыстность — ежели, конечно, предположение Освальда было правдивым — не могло не таить в себе сокрытого дна... Необходимо было снова осмотреть могилу Маженны, удостовериться, что стерва никого не загубила... Может быть, даже переговорить с самим дебелым сучьим сыном, напрямую вопросив его об исцелении девки... Слишком уж заманчивым было желание просто забрать свою награду и уйти — но набравшийся немалого опыта Освальд уже давно был научен, что подобные странности не случались беспричинно... Оставлять все без внимания было верхом беспечности.       Раздражаясь от непонимания происходящего, напрягшийся ведьмак развернулся к полатям — и к свойской вспыхнувшей злобе тотчас обнаружил, что бессовестный сопляк все так же мирно сопит на занавешанной полке!.. Должно быть, накануне он действительно немало утомился, раз теперь был неспособен разодрать свои зенки, даже невзирая на разговоры в витальнице! Разъярившись от увиденного еще того пуще, направившийся к пасынку ведьмак зарычал:       — Ах ты, ленивый безобразник!.. Я кому велел вставать с постели?! Ежели ты, празднолюбец паршивый, прямо сейчас не соскочишь на землю — я тебя, енду́ печную, своими руками за щи́колку сброшу! — и поскольку заспавшийся Мирко не помыслил подчиниться даже после последней угрозы, действительно рывком подобрался к полатям да так и дернул сопливца за торчащую ножку... только чтоб споймать его, погруженного в беспамятство, у самой землицы!       Мальчишкина тяжелая головушка едва ли не стукнулась о твердый косяк: будучи сдернутым за ногу с полатей, забывшийся Мирко даже не попытался инстинктивно сгруппироваться, дабы смягчить неизбежный удар!.. Освальд словил его буквально в последний момент, среагировав только на рефлексах мутанта. Бессознательный мальчишка просто обмяк у него на руках, бессильно повиснув неподвижным мешком — держащий его мастер совершенно ошалел, с непониманием рассматривая детское обличье... Сопляк дышал и даже пытался неосознанно ворочать повисшей башкой, издавая еле слышимые тягостные стоны — глаза его под веками хаотично дрожали... Замолчавший ведьмак задержал ребятенка перед своими очами, в одно мгновение ока сделавшись чернее полуночи: впавший в беспамятство Мирко не просто дремал — он абсолютно утратил контроль над собой... Умолкли и кожевник с пробудившейся дочерью, напряженно созерцая ведьмачьего воспитанника: должно быть, даже их никудышные головы смутно смекнули, что с уснувшим мальчишкой случилась беда... Все еще не до вполне понимая, какое лютое лихо приключилось с сопливцем, ведьмак переложил его на скорнякову постель, неумело опустив на примятый сенник: хаотичные движения прикрытых зерцал, тихие вздохи и неспособность проснуться — Освальд видел подобное слишком недавно, чтобы всерьез озадачиться странной картиной... Проклятье — чертово проклятье очнувшейся девки — неким невиданным образом передалось мальчишке!.. В груди у лохмотника все болезненно сжалось, холодные руки похолодели еще того пуще: он только что намеревался отказаться от злосчастного заказа — как вдруг тянувшие жизнь из отрочицы чары за единую ночь перескочили на сопливца!.. Теперь оставить сопляка без вспоможения означало обречь его на медленную смерть. А только что Освальд мог сделать? Он по-прежнему не знал, как разорвать круг проклятья — а уж теперь, когда в его канву оказался вплетен и себемиров сынок... Что делать? Почему эдак вышло? Впавший в мрачное безмолвие убийца чудовищ отстранился от пасынка, водя тяжелым воззрением по застывшей витальнице. Обличье его стало неподвижным, как камень.       Проклятье не могло перескочить на сопляка беспричинно — для этого должно было быть сделано действие. В последний раз ведьмак лицезрел нерадивого Мирко в сознании перед своим уединением с девкой — когда же он вернулся, оголец уже спал. Втагода расслабившийся Освальд не придал его сонливости никоего значения, тем более что ночь перевалила за середку — но быть может, в действительности малолетний вахлак уже тогда слег беспомощной жертвой проклятья... Что-то случилось за этот миг их расставания...       Вспыльчивый и скорый на яризну Освальджик по нужде мог сохранять просто убийственную выдержку, концентрируя разум на разрешении бед — вот и сейчас, стоя в окружении молчащих селян да напряженно наблюдая за бессознательным воспитанником, он в полной мере усмирил свой проницательный разум, спешно соображая, как помочь сопляку... Прежде всего нобходимо было воротиться к тому месту, где они останавливались. Осмотреть пригорок, близлежащие земли, тщательно исследовать всяческий след: где-то могла разыскаться подсказка, способная поведать, что случилось с мальчишкой... Сбоку к напряженно потирающему персты ведьмаку неуверенно приблизился кожевник Панкратий.       — Боги милосердные... До чего же расхворался, страдалец болезный! — сдавленным от волнения голосом посочувствовал он доле себемирова отпрыска. — Лоб горячий? Проверяли, добрый сударь? Мабудь, лихорадка у вашего отрока — глядите, как испарина росой проступила! — Освальд оставил его речь без внимания, продолжая отрешенно рассматривать пасынка, и искренне проникшийся судьбой салажонка мужик припустился советовать: — У нас в деревне шептунья имеется. Баба вредная, а и полезная тем, кто недужит: травки разные сушит, молодкам в родах помогает... Мабудь, сходить к ней за советом, как отпоить огольца?.. Мою кровинушку она с ейным проклятьем не спасла, но может, хоть вашего хлопчика вылечит?       Ведьмак не стал выслушивать вахлацкие советы и вместо этого с зубовным скрежетом забрал заштопанную куртку. На ходу просунув длани в укрепленные ремесленником рукава, он безмолвно переместился к пристенной скамье, пустившись приторачивать к стегну свой ремень с инструментом: медлить было нельзя — выживание слегшего с проклятьем мальчишки напрямую зависело от ведьмачьей расторопности... Перебравши перстами звенящую сталь, Освальд вознамерился взяться за ножны  —  как вдруг глаза его приметили бадражную деталь: странные порезы на скорняковом тупце, каким Маженна дотоле резанула сестру... Оный нож был напрямую связан с девкиным проклятьем, а потому предусмотрительный ведьмак забрал его себе до совлечения чар — но сейчас, развернув изрезанную сторону к себе, он снова почувствовал, как нутро содрогнулось... Глаза сами собой закатились с досады, держащая тупец десница повисла в упадке — лохмотника словно окатили водой, ибо на пробковой рукояти ножа обнаружилось начерченное имя «Мирослав»... Несколько мгновений Освальд ждал, зажмурив очи. Затем, проделав вдох через усилие, сызнова посмотрел на злосчастный тупец, водя глазами по неровно нацарапанной надписи: сии кривые линии, нацарапанные будто бы курица лапой, были слишком знакомы убийце чудовищ...       Объятый страхом за судьбу бестолкового пасынка, Освальд столь глубокомысленно раздумывал над причинами необъяснимого перехода проклятья — но реальность оказалась гораздо банальнее. Мальчишка сам, своей ручонкой, нацарапал свое прозвище на про́клятом тупце — и этим действом перевел вери́гу чар на себя!       Написать свое имя на оскверненном проклятьем предмете!.. Да как до этого вообще можно было додуматься?!       От этой методы не существовало спасения. Каким же нужно было быть неисправимым вахлаком, дабы эдак обречь себя на смертельные муки!.. Знакомый с придурью воспитанника мастер предостерегал его от легкомысленного отношения к чарам — но даже в самом пророческом и жутком кошмаре он не мог вообразить, что Мирко сделает это!.. Вахлак! Безрассудный, безмозглый вахлак! Непослушный окаянец, который николе не вырастет!.. Второй паскудный раз он становился жертвой магии по собственной дурости! Второй чертов раз!.. И ведь мальчишка сделал это сам, без принуждения извне: по-настоящему перевести на себя смертоносные чары можно было только по собственной воле. Разглядывая вращаемый перед глазами тупец, Освальд чувствовал, как сердце пронзает игла... Вот они, сии кривые неумелые линии: паршивый дурень выводил их со всем возможным старанием... Теперь вернуть содеянное вспять было почти невозможно. Собственно, добровольный перенос проклятья на иного человека даже использовался ведьмаками как один из методов помощи про́клятой жертве. Сопливец подписал себе смертельный приговор.       Смотрящий на тупец ведьмак припомнил минувшее: единственной мальчишкиной возможностью проделать эту дурость стало то мгновение, когда сам он, ушедши, оставил ремень... Впрочем, оное коварство — дождаться ухода наставника и втихомолку испортить в его отсутствие нож — было отнюдь не характерно для простодушного Мирко, какой и лгать-то по наивности еще не научился!.. Малолетний паскудник был последним глупцом, какой нередко игнорировал наставничьи заветы — но отличительной чертой его характера всегда была бесхитростность... Кто-то надоумил сопляка исцарапать тупец. Не заставил угрозой или иным принуждением, а именно что тонко и искусно убедил... Это должен был быть некто знакомый мальчишке, некто такой, кому паршивец безрассудно поверил бы... Некто очень хитрый и вооруженный способностью планировать будущее...       Кто?       Подняв воззрение, глядящий исподлобья ведьмак уставился на вид из оконца хибары: по открывшейся взору деревенской дороге верхом на вороной кобыле ехал покидающий селение Аксель. Старый выродок правил перекрещенным поводом единой рукой, стращая крестьян в равной мере и сверкающим навершием мечей, и идеальной осанкой, характерной для воина; дорожная поклажа его была навьючена на спину отдохнувшего ягла — направляющийся к тракту престарелый ведьмак определенно покидал Красную Вилицу надолго...       Прожигающий наездника взглядом Освальджик стиснул зубы от ярости: в его нацеленном на месть хладнокровном рассудке все моментально разложилось по утраченным местам... Это он — этот режущий подметки на лету чертов выблядок, что давно уже должен был кормить своим трупом воронье да червей — задурил себемирову отпрыску голову!.. Он подбил сопляка написать его имя на несущем проклятье предмете — кто, как ни ведьмак, мог понимать, чем это кончится?! Расплывающийся в ненавидящем оскале криворожий урод до хруста в костяшках сжал стальную десницу — окаянный инструмент в его давящем захвате едва ли не сломался от приложенных усилий: ну разумеется, случившееся с себемировым отпрыском было деянием рук сего паскудного отродья. Аксель — этот старый беспринципный убивец, сучий сын, десятилетиями бегавший от власти и закона — все играюче обстряпал и устроил. Нашел эту треклятую продажную девку и даже научил ее, что нужно говорить; добился того, чтобы Освальд отвлекся, попутно оставив без присмотра свой пояс — и наконец заморочил мальчишке башку, убедив совершить сию смертельную дурость!.. Зачем он это сделал, остервенившийся ведьмак не понимал — все же верить в то, что престарелый изувер решил жестоко потешиться за его собственный счет, байстрюку не хотелось... Вряд ли Аксель обрек себемирова отпрыска на гибель исключительно из ублажения своих садистских наклонностей: чтобы причинить своему давнему знакомому душевные муки потери воспитанника. Нет, этому должна была иметься иная причина. Вот только Освальда сие сейчас ничуть не волновало. Важно было то, что за мальчишку он готов был мстить со всей непреклонной и методичной жестокостью.       Следящий за старым учителем Освальд сразу принял решение, что убьет стервеца. Убьет, несмотря на все то, что их связывало. Дороже бестолкового воспитанника у нашедшего в нем махонькую крохотку тепла байстрюка из канавы никого не имелось. И ежели уж Аксель осмелился чинить сопляку свою пагубу — за оное Освальд карал беспощадно.       Вот только бездумно бросаться на сучьего сына с клинком было смерти подобно: все еще не до конца оправившийся после боя с полуночницей Освальджик не был уверен, что сможет одолеть старого мастера в схватке — Аксель же несомненно ожидал отомщения и был к этому бою превосходно готов... Откладывать возмездие и позволять окаянцу покинуть деревню также было опасно: за долгие годы своей извилистой жизни тот успел насолить многим влиятельным личностям — скрываться от идущих по пятам головорезов, попутно учиняя над убийцами расправы, ублюдок приучился уже в совершенстве... От Освальда он нынче также ждал кинжал в спину: упусти его лохмотник по горячим следам, старый мерзавец уже больше никогда не подпустил бы жаждущего мести собрата так близко.       Значит... нужно было нанести ему удар прямо сейчас.       Удар, который он ждет и будет ждать по сущей надобности целую вечность.       Отвлекающий удар, уловку — пусть ублюдок получит, что так уверенно ждет. Нужно ударить — и заведомо и осознанно потерпеть поражение.       Пускай сучий убивец насладится победой, пусть растопчет наглеца, какого прежде натаскивал на жизнь на Пути: унижение поверженных всегда доставляло ему удовольствие... Ради того, чтоб вероломно посмеяться последним, Освальд был готов пережить поражение — ведь публично изничтожив и обезвредив противника, Аксель несомненно утратит внимательность. И вот тогда — когда подонок посчитает, что с соперником покончено, закономерно расслабившись в неге тщеславия — хитрый стервятник и возьмется отсроченную за месть...       Разумеется, план был ужасно рискованным: Освальд уповал на то, что престарелый ведьмак не станет добивать своего подмастерья — зачем-то же он изничтожил мальчишку, намереваясь преподать вольнодумцу урок — но вот уверенности в том, что курвец его взамен не искалечит, у видавшего виды лохмотника не было... К тому же схватка на стремительных ведьмачьих скоростях и без направленных усилий могла закончиться смертью... И все ж таки Освальд был обязан попробовать. Другого способа внушить паскудной сволочи, что месть состоялась и можно расслабиться, у него не имелось. Между делом сзади к принявшему решение мастеру подступил обеспокоенный увиденным кожевник.       — Мастер ведьмак, ежели вам нужно задержаться в деревне... ну, покамест ребятенок ваш от хвори не обможется... можете пожить в моей избенке, сколько надобно! — с благодарным сердоболием сообщил он омраченному убийце чудовищ, однако Освальд и в этот раз не стал его слушать.       Спешно затянув ремень, он с решительным оскалом схватил клинковые ножны — да так и ринулся к выходу из злосчастной хибары!.. Грубо распахнув задрожавшую дверцу — хлипкая створка едва не слетела с петель от удара — он безудержным шагом направился наперерез покидающему деревню пожилому наставнику: буравя его взглядом да продолжая криво скалиться... Следом с оханьем выскочил и удивленный Панкратий. Сидящий в седле окаянец, конечно же, заметил направляющегося к себе разъяренного вымеска — и Освальд решительно ускорил движение, на ходу концентрируя холодный рассудок: проклятый сквернавец мог сейчас просто пришпорить кобылу, и тогда снедаемый яризной мастер ни за что не сумел бы его задержать!..       Мгновение — и сокративший расстояние до учителя Освальд вскинул бледную руку!.. Вложился в творимые чары — и мощная психокинетическая волна из-под его сложенных перстов обрушилась на всполошившуюся акселеву лошадь!.. В ушах оглушительно грохнуло — перепугавшаяся кобыла с истошным ржанием вскочила на дыбы, пустившись брыкаться в клубах поднявшейся пыли!.. Неподалеку послышался девичий крик. Насилу удержавшийся верхом сквернавец Аксель в отчаянной попытке схватился за круп — но взбесившаяся от ужаса вороная кобыла попросту сбросила его с себя через голову!.. Ублюдок покатился по проселку добрым кубарем, поднимая клубы удушающей пыли — и бросившийся следом Освальд на бегу воздел футляр с посеребренным клинком... Вырвал меч из ножен, отбрасывая отслужившую свое деревяшку — и с разъяренным рыком обрушил добивающий удар на учителя, намереваясь пронзить окаянца в грудину!.. Через мгновение серебряное лезвие уткнулось в землицу: спасающий житье престарелый ведьмак рывком просунул ноги меж ступней нападающего и пяткой повалил его ударом под голень!.. Атака оказалась предсказуемо сбита. Лишенный опоры Освальджик упал и, перегруппировавшись, с рычанием направил клинок на наставника — поднявшийся Аксель точно так выдернул из ножен сидеритовый меч, хмуро наводя его на дерзкого лохмотника: оба вооружившихся убийцы чудовищ оказались разведенными по разные стороны... Вынужденный отступить криворожий байстрюк ничуть не удивился неудаче наскока: разумеется, опытный убийца чудовищ не мог позволить заколоть себя таким позорным образом. Опомнившись от первой реакции, обнаживший зубы Аксель прорычал:       — Ты с ума сошел?!!       Продолжающий наставлять на него лезвие Освальд медленно двинулся в иначую сторону, вынуждая окаянца смещаться по кругу. Рядом уже начали собираться зеваки...       — ЗАЧЕМ?! Зачем ты это сделал?! — срывая хриплый голос от неистового крика, взревел Освальджик, остервенившись от близости сволочи — и внимательно следящий за каждым его шагом седовласый мерзавец беззастенчиво молвил:       — Потрудись пояснить свой бессмысленный крик. Я не чародей и считывать чужие мысли не научен, — в ответ на что взбешенный Освальд столь же яро вскричал:       — Не держи меня за вахлака, вшивый ты выблядок!.. То, что случилось с моим сопляком — дело твоих сучьих рук!.. Я хочу знать, зачем!.. Прежде, чем я выпотрошу тебя наживую — я хочу уяснить, какого ляда ты обрек его на смерть от проклятья?! — оный вопрос отнюдь не являлся частью ушлого притворства, ибо мотивация сгубившего мальчишку убивца могла помочь ведьмаку ослабить смертные чары... ежели сие было вообще осуществимо. Аксель издал лишь короткий смешок.       — Если что-то случилось с твоим учеником в период твоего отсутствия — это исключительно твоя вина как наставника, — с показным равнодушием ответил он Освальду и двинулся по кругу уже гораздо увереннее — нарочито расслабленным и медленным шагом...       — Не виляй, паскуда!.. — прорычал снедаемый несдержанной яростью вымесок, упорно наставляя острие на учителя. — Твой прогнивший язык на вящей старости лет тебя скверно подводит!.. Отколе тебе знать, что сопляк полег «в мое отсутствие», ежели не ты его подбил испортить проклятый нож?! Отвечай, курвец!.. Я должен знать, какого ляда ты желаешь ему смерти!..       — Значит, из-за этих подозрений ты собрался со мной биться? — окончательно расслабив руку и продолжив перемещаться по кругу практически прогулочным шагом, промолвил ублюдок. Сия уловка, конечно же, не обманула наторелого Освальда: проходивший у сквернавца в подмастерьях два года — он был отлично осведомлен, что Аксель непревзойденно управлялся своим облегченным клинком и в одноручном захвате...       — За то, что ты натворил — я собираюсь тебя убить, — без тени иронии проскрежетал торчащими зубами криворожий урод, наблюдая за движением глаз наставителя: именно глаза — не повороты оружия и не смещение конечностей — выдавали настоящие намерения мечника. — Как убивал до этого каждого душегуба, что чинил дрянную пагубу моему сопляку, — и прохаживающийся на расстоянии в сажень старый ведьмак с провоцирующей невозмутимостью направил шаг ближе... В этом положении утреннее солнце светило байстрюку из канавы прямо в прищуренные очи, что требовало еще большей концентрации внимания: сучий Аксель мог попробовать атаковать его первым, воспользовавшись кратким преимуществом в бою...       — Это наглость уже даже для тебя, — с ноткой раздражения в придушенном голосе промолвил стервец. — Я закрыл глаза на то, как ты меня встретил... На то, как возблагодарил за спасение жизни... Даже на поток твоей нескончаемой брани, которую не останавливает ни мой преклонный возраст, ни статус наставника... Но теперь ты еще смеешь поднимать на меня меч? Я твой учитель, что своими уроками сделал тебя мастером ведьмачьего цеха — и ты уже настолько обнаглел, что смеешь открыто угрожать мне убийством?       О, как это было трогательно! Сучий убивец вспомнил о своей роли наставника только сейчас: когда дотоле не моргнув и глазом убедил себемирова отпрыска совершить судьбоносную дурость! Брехливая сволочь... Расстояние между двумя ведьмаками сократилось до длины двух клинков — и скалящийся Освальд вместо ответа враждебно направил острие в лицо противнику, сигнализируя о готовности проливать его кровь.       — ...Не слишком ли самоуверенно? — продолжил выспрашивать Аксель. — Я опытнее. А ты вдобавок пострадал от полуночницы.       Дразнящий противника расслабленной походкой сукин сын нарочито расхлябанно ударил направленное на себя посеребренное лезвие плоскостью лязгнувшей стали — среагировавший Освальд расслабил крепкие кисти, позволив сбитому клинку свободно покрутиться в натренированной деснице... Бесшумная поступь его снова сместилась по кругу, освобождая зерцала от необходимости щуриться... Вокруг послышались возбужденные возгласы восторженных кметов. Остановившийся Аксель грациозно забросил клинок на плечо, вновь переходя на двуручный захват и делая вид, что собирается всего лишь защищаться от дальнейших ударов — на мгновение для максимально сконцентрированного ведьмачьего разума утихли все посторонние звуки и образы... Слышащий размеренное биение своего холодного сердца Освальджик застыл в ожидании кровопролитного боя... Это будет тяжкое сражение. С огромной вероятностью, последнее в его суровой жизни.       — ...Ладно, — наконец промолвил престарелый курвец, не моргая уставившись в глаза супротивника, — вижу, ты настроен однозначно... Ну показывай, чему научился за прожитые годы, — и первый устремился на лохмотника в атаку!..       Обманчиво взмахнув мечом, старый ведьмак сымитировал подготовку к вращению и, ловко сместившись в низинную стойку, попытался исполнить молниеносный укол!.. Освальд без труда парировал атаку исполнением ломающей защиты — но завладевший инициативой седовласый стервец тотчас обрушил на него целую серию ударов по обе стороны шеи!.. Лязг металла, блеск в воздухе!.. Защищающийся мастер заблокировал их все, уводя звенящий сидерит грациозным смещением — связать клинок с целью рипоста он покамест не сумел: вес массивного орудия сыграл против него... Мгновение — и после тройки молниеносных ударов оба ведьмака разошлись на сажень!.. Орудующий сталью, точно легонькой тростинкой — старый Аксель задержал клинок в подвешенной стойке, замирая в недосягаемости для кривящегося вымеска... Он пока что исполнял всего лишь пробные удары, желая присмотреться к его обороне: Освальд был обучен сей методе в той же мере, прекрасно понимая стратегию ирода — демонстрировать что-нибудь, окромя безликих приемов из срединной позиции, он пока не спешил... Еще мгновение — и прокрутивший меч над головой убивец снова обрушился на супротивника в безудержном шквале, стремительно вращая лезвие с едва уловимой для зрения прытью!.. По корпусу — в правое верхнее раскрытие, засим в левое нижнее!.. Хладнокровный лохмотник ушел в оборону, искусно вращая клинок в безупречном исполнении защит со смещением — и вконец ж таки мимолетно связав наставничье лезвие, с певучим звоном металла перешел в нападение!.. Бросившись на мерзавца в спиралевидной атаке, он ответил целым натиском вращательных ударов, атакуя раскрытия с остервенелым упорством!.. Теперь уже Аксель оказался вынужден поспешно отбиваться, с завидной для преклонного возраста ловкостью уклоняясь от свистящего в воздухе лезвия: сцепление клинков ему было невыгодно, ибо орудующий гораздо более массивным оружием Освальд мог запросто задавить его грубым усилием — поэтому стервец пустился просто уворачиваться, используя клинок лишь для гашения атаки... Короткий миг — и обошедший смещение Освальд рычагом завел свой меч под сидерит супротивника, почти сломав его защиту работой с инерцией!.. Поющие клинки сошлись пятой у рукояти, надежно заблокировав друг друга в сцеплении — и навалившийся на меч седой сквернавец усилием заставил байстрюка отступить...       Пронзающий наставника ненавидящим взором Освальджик оскалился: после первых пробных натисков он уже понял, с чем именно придется бороться — несмотря на недюжинную силу и стать, Аксель в сражении полагался на скорость, оставляя раскрытия максимально короткими; смени же он ухват на одноручный, освободив вторую руку под начертание знаков — сражение для Освальда могло заделаться еще на порядок опаснее... И все ж таки у бирюка оставалась возможность его задавить: любое сцепление при эдаком стиле становилось неимоверно проблемным для Акселя — грамотно работая с весом оружия, Освальд мог сломать любой поставленный блок и силой навязать ему опаснейший клинч... Сосредоточенный мастер прошелся по кругу, считывая планы окаянца по взгляду...       Аксель с шумом выдохнул, играя клинком — и через мгновение ударил из подвешенной стойки, осыпав голову противника градом прытких атак!.. Терзаемая сталь зазвенела трезвоном!.. Освальд парировал атаки грациозным смещением, однако Аксель крутанулся вбок, воздел руки вверх и исполнил укол — эдак целясь лохмотнику прямо в висок!.. Рычащий Освальд лишь насилу сбил коварную репризу — практически почувствовав, как острие по касательной царапает кожу обжигающей болью — и наседающий убивец вновь обрушил на него спиралевидные удары, не давая байстрюку даже возможности опомниться!... Освальджик пустился скверным образом пятиться, едва успевая закрываться клинком — лязг металла смешался с терпким привкусом пыли...       Последняя атака в верхнее раскрытие практически догнала его росчерком стали — но изловчившийся ведьмак левой рукой толкнул навершие клинка под свою же десницу, перекрестил обе долони и проделал рипост!.. Замешкавшийся Аксель за неимением выбора закрылся от удара обыденным блоком — и добившийся сцепления Освальджик позволил оружию скользнуть с наставничьего лезвия!.. Лишь благодаря неимоверной проворности изувер уклонился от летящего выпада, оступившись и оставшись на мгновение без защиты — и рвущийся в атаку Освальд с остервенелым оскалом обрушил на него свистящий меч в добивании!.. В последнем рубеже почти пробитой обороны ревущий Аксель выставил ему клинок наперерез — мечи сцепились рукоятями в певучей борьбе...       Тогда отчаянно желающий во что бы то ни стало задавить паскуду Освальд уверенно ввязался в грубый клинч полумечом: схватился крепкой шуйцей за свое же обратное лезвие и, провернув его вполоборота, навалился на оружие недюжинным весом — медленно придавливая Акселя к земле!.. Скрежет металла стал почти невыносимым. Старый ведьмак закряхтел от жестокой надсады, напрягаясь на грани нечеловеческой силы: на лбу его мгновенно проступила испарина, зерцала — налились кровью из полопавшихся жилок... Посеребренное орудие почти коснулось его шеи... Однако когда Освальд уже почти что додавил окаянца до слома, чертов Аксель неожиданно разжал левую руку — до предела напрягши окаменевшую правую — и сложив толстые персты, смел лохмотника оглушительно ударившим Аардом!..       Сметенный отшвырнувшей его точно тряпицу магической волной, Освальд проволочился по земле, раздирая затылок... В наполнившийся кровью рот набилась поднявшаяся пылевая взвесь... В первое мгновение своей остановки распластавшийся ведьмак даже не смог сориентироваться — звон в выгнутых Аардом барабанных перепонках сделал невозможнымым ориентацию в пространстве — но повинующийся идеально отработанным рефлексам убийца чудовищ зачерпнул свободной дланью горсть сыпучей землицы... Мгновение — и зыбкая пыль полетела в пады́мок!.. И очень вовремя, ибо в следующий миг на байстрюка налетел занесший меч над головой супротивник, который оказался остановлен исключительно затмившей глаза порохней!.. Воспользовавшись кратким замешательством вражины, Освальджик подскочил на ноги и вконец-таки закрылся в подвешенной стойке, снова оказавшись разведенным с учителем... Боковое зрение его различило многочисленных собравшихся кметов, что возбужденно перешептывались, сдерживая хохот.       — ...Ставлю орен на седого! С виду мул мулом, а порхает, как терешка! — беззастенчиво озвучил свой прогноз сражения один из шепелявящих от пьянства вертопрахов.       Прищурившийся Освальд гневно сплюнул под ноги, неуклонно устремившись навстречу врагу — протерший очи Аксель точно так же осклабился, вращая в кисти клинок, дабы снять напряжение... Мгновение — и оба ведьмака снова сошлись в лютой схватке!.. Удары посыпались стремительным градом!.. Пользуясь своим преимуществом в скорости, Аксель вновь пошел в атаку из верхних позиций... однако когда воспользовавшийся его обманчиво затянутым раскрытием Освальджик сделал выпад — неожиданно перехватил клинок одной десницей, завел руку за спину и закрылся вдоль локтя!.. Не ожидавший подобного Освальд прервал нападение, заученным движением отстраняясь назад — и престарелый убивец рубанул его сверху, грациозно крутанувшись под вопли зевак!.. Лишь нечеловеческая скорость мутанта позволила лохмотнику уйти от атаки, отклонившись сильнее и ощутив порыв воздуха — острие почти коснулось его подбородка... В попытке наверстать упущенное он рубанул горизонтально, поймав клинок противника в очередное сцепление. Рика́ссо мечей связались крепкими гардами — и резко взявшийся долонью за наставничий эфес, Освальд налег на оружие и провернул его кистью, попросту выдернув меч у сквернавца!.. В следующее мгновение в челюсть ему прилетел грубый удар согнутым локтем, заставивший стервятника со стоном отступить... Аксель снова оказался в отдаленной безопасности.       Отряхнувшийся от грубого удара Освальджик поднял глаза на учителя: старый курвец стоял неподалеку, хмуря брови от ярости. Сидеритовый клинок его валялся аж у ног раскрывших рты деревенских соглядатаев... В иначей ситуации он остался бы перед противником совсем безоружен — но за спиной паскудной сволочи висел второй футляр с мечом, посеребренным клинком против вампиров и призраков. Спешно извлекший оный меч живорез, не на шутку обозлившись, качнул головой.       — Да ты, я вижу, не шутишь... — не скрывая раздражения, выдал он Освальду, и скалящий щебенку мастер остервенело прорычал:       — Зачем ты подбил моего сопляка сунуть голову в петлю?! Отвечай, курва старая!.. Отвечай, покамест кровь, гоняемая сердцем, еще питает твой замаранный язык! — и занеся клинок над головой, словно рапиру, раздраженный происходящим сквернавец ответил:       — Потом объясню. Когда закончим сражение, — после чего, переменив тактику боя, снова набросился на Освальда с оружием — теперь уже зажатым в одноручном ухвате!       На закрывшегося в обороне мастера посыпалось множество коротких уколов — настолько молниеносных, что даже ведьмачьему глазу оказалось непросто их все отследить! Стремительно вращая кистью да беспрестанно наседая на лохмотника в атаке, Аксель вознамерился по максимуму использовать свое преимущество в скорости, орудуя мечом как утяжеленной рапирой: на манер паппенхаймера, «ковирской бабочки» — благо, развита́я гарда с кольцами и дужками для прикрытия перстов позволяла фехтовать без потери в проворности... Рычащий Освальд, отбиваясь от наставничьего натиска, пустился яростно прокручивать клинок в смене защит, стремясь держаться от вражины на достаточной дистанции... Вхождение в грызущий клинч перестало представлять для него преимущество, напротив, сделавшись исполненным смертельного риска: перемена противником фехтовального хвата свела на нет всю эффективность силового рычага...       Мгновение, звон изнывающей стали — и Аксель прорвался к вражине вплотную, попытавшись ухватить того рукой за клинок!.. Скалящий зубы Освальджик тотчас же зацепился за наставничье запястье, уклоняясь от маячущего лезвия и вместе с тем стремясь не дать отнять в борьбе свое оружие... Старый ведьмак взревел медведем — и резко отпустив захват, внезапно пропустил страхолюда вперед... Сравнялся с ним плечом, расставив ноги для упора — и попросту схватил байстрюка под колено, сурово перебросив через свойское бедро!.. Освальд упал на землицу, распластавшись навзничь: оглушающий удар пришелся ровно на хребтину, разлившись по конечностям жестокой ломотой... С болезненным стенанием завозившись на месте и краем глаза приметив надвигающегося Акселя, лохмотник сделал выпад, взмахнув мечом горизонтально — и подскочивший убивец резко сорвался на стон, прервав добивание и откатившись в сторонку...       Тяжело хватающий воздух Освальджик поднялся — по счастью, его кости не сломались при ударе. Выставив клинок вперед да скаля зубы от иступляющей злости и боли, он снова сместился в срединную стойку, угрожающе направив острие на окаянца — Аксель обнаружился стоящим невдали, зажимая кисть десницы крепко стиснутой шуйцей... Сквозь его побледневшие от напряжения толстокожие персты вовсю сочились струйки карминовой крови: своим последним выпадом изловчившийся Освальд рассек ему область повыше запястья... Было очевидно: необходимой для удержания оружия твердости в раненой деснице Аксель больше не чувствовал. Оценив самочувствие и подняв на супротивника вконец озлобленный взгляд, старый ведьмак схватил оружие оставшейся левой — сдаваться и прощать былому подмастерью учиненную дерзость он отнюдь не собирался. Прижав израненную руку к телу, Аксель встал в зеркальную срединную позицию. Впрочем, в этот раз Освальджик не стал дожидаться его нападения и сам пошел в жестокий вращательный натиск...       И снова сталь сошлась в терзании!.. Вздымаемая пыль поднялась в воздух вышибающей слезы волной!.. Стремясь зацепить сучьего сына уколом, Освальд предпринял обманчивый трюк: финтуя коварным восходящим приемом, принудил наставника усилить смещение... Мгновение — и режущее лезвие оказалось резко выброшено к глазу убивца!.. Однако вместо постановки ожидаемой защиты сквернавец неожиданно отдернул главу: не встретивший сопротивления клинок увел долони Освальда сильнее потребного — и взбешенный сражением седовласый ведьмак рубанул его сверху из первой позиции!..       Освальд успел разглядеть летящий сверху булат... Он успел даже как следует отследить траекторию!.. И уклоняясь, переместился лишь на малый ноготок — после чего, в одно свистящее мгновение, его пронзила нестерпимая боль в области уха.       Сорвавшись на крик от обжигающей муки, он инстинктивно схватился рукой за ранение — чувствуя, как боль буквально сводит всю левую половину башки — и остатками ослепленного страданием зрения рассмотрел, как золкий Аксель подступает вплотную... В следующее мгновение в его поломанную в малолетстве кособокую челюсть прилетел жесточайший удар клинковым ты́льником — с дробящим хрустом отправивший байстрюка на землицу... Поверженный Освальджик растянулся навзничь, со стоном проваливаясь в пучину страдания — и через миг ему в лицо, прямо в область под нетронутой параличом правой глазницей, уткнулось смертоносное наставничье лезвие... Острие почти коснулось беззащитного глаза, натянув кожу века до обнажения слизистой... Рядом зазвенел его собственный меч, отброшенный Акселем для пущей надежности. Захрипевший лохмотник прислушался к боли: сильней всего терзание пульсировало в ухе, сливаясь с гулким звоном в гудящей башке — но кости черепа как будто казались нетронутыми... Боль в ушибленной челюсти также сверила мозги, но оценить серьезность травмы не представлялось возможным... Насилу сконцентрировав плывущее зрение, Освальд посмотрел на пригвоздившего его к земле ненавистного Акселя: старый ведьмак возвышался над ним, как скала, упирая свой клинок в лицо поверженного вымеска. Он был измотан и до крайности зол от случившегося. Отовсюду доносился кметский гомон и смешки.       Кряхтящий Освальд со стоном повел головой, желая ослабить давление стали — очевидно, что сражение было окончено. Нахмуренный Аксель остался незыблем.       — Ну что? Спесь сошла? — буквально выдавливая из себя каждое слово, обратился он к лежащему в ногах криворожему мастеру. Освальд молчал, с трудом проглатывая наполнившую рот железистую кровь. — Знаешь, Освальд... Я не сомневался, что ты все разгадаешь. И даже точно знал, что ты попробуешь мстить... — продолжил проговаривать почти что пронзающий его беззащитное око пожилой изувер. — Но я не мог даже подумать, что ты решишь проделать это столь нахраписто и нагло! Поднять на меня меч? На своего наставника? За подобную дерзость потребно наказывать.       Поверженный байстрюк покосился на лезвие, которое угрожающим блеском почти что пронзало его правое око: сейчас он оказался в полной власти мерзавца и мог рассчитывать разве что на его милосердие... Милосердие садиста и бездушного убийцы. Говоря о наказании, Аксель мог проделать, что угодно. Мог, к примеру, ослепить былого подмастерья на этот правый глаз, сопроводив сие деяние поучительной речью... Без глазомера и полноценного бинокулярного зрения профессиональному убийце чудовищ пришлось бы очень тяжко всю оставшуюся жизнь: во всяком случае, сражаться столь эффективно, как раньше, он уже определенно никогда бы не смог. А ведь Аксель мог выколоть ему и оба зерцала... Как бы то ни было, ради воспитанника Освальд был обязан все стоически вытерпеть. Тягостно стеная от пульсирующей боли, избитый ведьмак вновь взглянул на наставника, и тот лишь свирепее стиснул щебенку.       — Смотри, — скомандовал он проигравшему в сражении Освальду и нажимом клинка заставил его повернуть голову вправо — аккурат на разрываемую жгучей пульсацией левую сторону... Земля вокруг была залита кровью — липкой, отливающей металлическим блеском; кровью самого израненного мастера, какая не успела просочиться меж камней... Но Аксель демонстрировал лохмотнику не это. На расстоянии локтя, в луже разлившейся алыни валялся неприглядный отрубленный хрящ — отсеченное булатом окровавленное ухо... Ухо самого обезображенного Освальда. Поверхность землицы, к которой его грубо придавливал старый учитель, становилась все более и более липкой: кровь из раны на башке текла тягучими волнами. — Это твое отсеченное ухо, — будто бы иначе это было не понятно, с холодной жестокостью молвил убивец, — как думаешь, такого наказания за дерзость достаточно?       И медленно шагнув к хрящу, под возбужденное оханье собравшихся зевак нарочито неторопливо раздавил его ногой... Освальд молчаливо поглядел на то, как наставничий сапог до хруста перемалывает кусок его плоти — от неприятного хрясканья дробимых хрящей боль на месте уха запульсировала гаже... Мысок ублюдковой обуви вжался в слякоть сильнее, буквально кромсая давимое месиво — и унижаемый Освальд, на чьем обличье не дрогнула ни единая мышца, поднял нечеткое воззрение на собравшихся кметов... Некогда, в давно минувшем малолетстве, он и сам точно так же глазел на преступников, истязаемых на площади перед свершением казни... Без капли жалости — с налетом любопытства и презрения. Насладившись произведенным кошмарным эффектом, сквернавец вконец-таки поднял сапог, наглядно демонстрируя поверженному вымеску окровавленное крошево с торчащей хрящевиной — стиснувший зубы упрямый стервятник задержал плывущий взор на омерзительном виде... Совсем недавно это было его ухо. Теперь — дрянная каша. Кровавая хлябь. Из толпы деревенских донесся гадкий смешок.        Акселю всегда такое нравилось. Втоптать поверженного недруга в грязь, дерьмо и кровищу.       — Этой дерзости бы не было... не переведи ты проклятье на моего сопляка... — с трудом ворочая гудящей от удара челюстью, протянул истекающий кровью Освальджик, и нахмурившийся Аксель его тотчас перебил:       — А тебе не кажется, что ты слишком привязался к чужому ребенку? — со всей возможной строгостью озвучил он вопрос и, нависнув над Освальдом угрожающей тенью, беспощадно взревел: — Ты — ведьмак! Мутант и вырожденец, единственнным предназначением которого является убийство! Тебя сделали тем, кто ты есть, исключительно с целью пролития крови — крови чудовищ, что угрожают человеческому роду!.. Это — твое назначение в жизни!.. Это — а не нянченье чужого сопляка! — голос старого мастера задрожал в негодовании. — Я всегда тобой гордился, Освальд, — воротился он к царапающей холодом бесстрастности. — Мне всегда был по нраву твой стервозный характер: эгоистичный, несгибаемый и жесткий... Ожесточенный, безразличный, лишенный сентиментов... Характер псины, что кусает мертвой хваткой... И что я вижу ныне? Некогда разумный и сосредоточенный исключительно на своем выживании — из-за чужого сопляка ты вдруг настолько одурел, что безрассудно атакуешь своего же наставника?!       Вжимаемый в грязищу смертоносным острием — Освальд оставил его вопрос без ответа, всего лишь тягостно глотая очередной хлебок крови: удар навершием меча что-то нарушил в его челюсти, и теперь кровь непрестанно наполняла собой рот...       — Куда подевался тот целеустремленный стервец, которого я некогда тренировал в подмастерьях? — продолжил терзать его нравоучительным ядом престарелый ведьмак. — Посмотри на себя! — слова мерзавца буквально сочились презрением: он одновременно и тряссся от одолевшей его злости, и упивался безраздельным торжеством над противником. — Посмотри, на кого ты похож! Если бы не меч и не ножи на стегне, я принял бы тебя за паршивого нищего! За голоштанного пропойцу, что клянчит мелочь на выпивку!.. Одеваешься в свисающие нитками лохмотья!.. Кровь на рубахе, сальные патлы, как сосули!.. Укусы блох и клопов на немытом завойке!.. Ты образованный ремесленник с острейшим умом — и выглядишь при этом как убогий голодранец!.. Воистину — доподлинный Освальд из канавы!.. В канаве родился — в помойном рве и отмокаешь!.. И ладно б только это. Но ты же даже на ведьмачье снаряжение монеты не имеешь!.. Даже простейшая Лунная Пыль, незаменимая субстанция в нашей профессии, для тебя — непозволительная роскошь!.. А хочешь, я скажу, в чем причина того, почему ты так нищенствуешь? — выдохнувший Аксель искривился в неприязни. — Потому что весь твой заработок идет на мальчишку!.. Вместо того, чтобы скроить себе добротную одежду, докупить ингредиенты и ручные артефакты — ты тратишь монету на его пропитание! — и склонившись над придавленным к земле байстрюком, под развязные смешки ротозеев взревел: — Ведьмак должен тратить свой заработок на починку снаряжения, на жратву, на постой и на девок в борделе! Именно в таком порядке!.. Пестовать детей — не наш удел!.. Единственным, кого обязан воспитать ведьмак, является такой же молодой убийца монстров!.. Таково наше предназначение! Сражаться с чудовищами за золотую монету, а не растить чужих сирот, словно жрец в богадельне!.. — и фыркнул от ярости: — Подумать только! Освальд из канавы!.. Тот самый стервец Освальд, которого я некогда тренировал в подмастерьях — по прошествии лет превратился в чертову няньку!.. Я разговаривал с этим... паршивым щенком на вчерашних Дожинках — сильван тебя дери, вижу, ты обрел свое призвание в жизни!.. Возиться с чужим сосунком, словно баба: подтирая ему сопли да целуя на ночь в лобик!.. Какой позор... Хорошо, что ты больше не носишь цеховой медальон: знаку Школы Волка не место на груди такого жалкого позорища...       Лежащему в кровавой хляби Освальду внезапно показалось, что он вернулся в прошлое. Скосив плывущее воззрение на обступивших ристалище деревенских зевак, он рассмотрел вереницу гогочущих лиц, с глумлением таращивших гнусные зенки... Отовсюду доносилось смешки неприязни: получившие нежданное увеселение крестьяне Красной Вилицы, не страшась, потешались над поверженным мастером — тыча в него перстами да подленько посмеиваясь... Вдобавок акселев меч продолжал упираться ему в нижнее веко, грозясь проколоть беззащитное око. Таково было дрянное унижение, какое заготовил для лохмотника Аксель. В голове сама собой возникла давняя картина.       На город опустилась безмолвная тьма. Время давно перевалило за полночь. Шестнадцатилетний Освальд стоит посреди обезлюдевшей площади: полубессознательный, на полусогнутых ногах, едва ли не свисающий до грязной брусчатки — с шеей и кистями в массивных колодках... Из одежды на лохмотнике одно лишь провонявшее ссаниной тряпье, убого прикрывающее бледные бедра: и то не его, а былых арестантов — выданное стражниками перед наказанием. Силы в ногах уже почти не осталось, шея и руки невыносимо саднят, налившись истязующим жидким огнем — притом что стоять байстрюку до проклятой заутрени, пока не истечет весь назначенный срок... А ведь он даже не помнит своего преступления, сделавшись жертвой произвола властей!       Накануне все было не так уж и плохо. Юный Освальд поучаствовал в ведьмачьем заказе, впервые серьезно поработав клинком. Работа предстала не слишком уж хлопотной: понадобилось всего лишь извести расплодившихся накеров, устроивших гнездовье под окрестным мостом — но поскольку байстрюк проявил себя славно, его наставник Аксель поделился с ним наградой! Одурев от попавшей в его руки монеты — впервые в жизни ведь в ладони беспризорника Освальда попала заработанная личная деньга́ — юный ведьмак поволочился в ближайший трактир, вознамерившись испробовать мирские удовольствия... А дальше все закончилось в мгновение ока. За неимением опыта Освальд смешал все доступное пойло — и вскорости напился до провала в беспамятство... В себя же он пришел лишь с наступлением утра — от жестоких ударов сабатонами стражи...       Жестоко мучимый похмельем молодой подмастерье обнаружил себя совершенно нагим — на деревянных половицах неизвестного дома, волочимым закованной в панцири стражей! Рядом истерично голосила бабенка — судя по виду, овдовевшая купчиха — что визжала и бранилась на незваного вторженца, утверждая, что тот заявился насильничать... Изнывающий ведьмак не мог сказать в свою защиту ни единого слова: он не помнил, как оказался в доме чертовой торгашки; не помнил, как лишился клинка и одежды; и даже не мог сказать с уверенностью, где вообще находится — отравленный смешанным пойлом рассудок гудел и отказывался складывать мысли... Лишь в одном юный ведьмак был совершенно уверен: он был настолько пьян и так паскудно держался на ослабевших ногах, что снасильничать вдову не смог бы даже при желании... Явившаяся стража была к нему неумолима: избив нарушителя прямо на месте, они поволокли его в сырые казематы, где равнодушный судья в покрытой плесенью клети и озвучил приговор за сей бадражный проступок — сутки в колодках на рыночной площади за вторжение на территорию чужой недвижимой собственности...       Так истязаемый похмельем лохмотник и оказался закован в тяжелое дерево — выставленный властью на всеобщее посмешище. Полуголый, с унизительной табличкой на шее — гласящей «Ворвался нагим в чужой дом» — он сделался увеселением для местных ротозеев, в полной мере ощутив всю жестокость толпы. Охочие до нехитрых городских развлечений, зеваки с радостью устроили над ним измывательство: в скованного крепкими колодками стервятника сразу пустились кидаться гнильем... Грязью, нечистотами, крысиными тушками — а еле державшийся в прорезях Освальд все так же не помнил своего преступления, словно прошлая ночь просто стерлась из памяти... Хуже всего была лютая жажда: отравленный пойлом молодой организм истратил всю живительную внутреннюю влагу... Мучимый сушью и гулом в башке, беспрестанно подвергаемый паскудным глумлениям и временами ныряющий в бездну беспамятства — эдак байстрюк и отбывал наказание, изнывая под лучами палящего солнца... С наступлением ночи истязание не кончилось: досаждающие смерды разбрелись по домам, но силы окончательно оставили лохмотника — теперь он просто висел в своем орудии пытки, бессильно прикрывая глаза от усталости... Стоять предстояло до грядущей заутрени. Осужденный Освальджик не ожидал снисхождения: городские ротозеи лишь глумились над преступниками, и попробуй вдруг кто даровать ему волю — стоящий поблизости скучающий стражник несомненно не позволил бы вмешаться в правосудие... Куда же запропастился его чертов наставник — единственный стервец, кто мог помочь байстрюку — молодой подмастерье не ведал с утра... И время, как назло, тянулось гибельно долго.       — Ну как ощущения? — из накрывшего разум дрянного беспамятства молодого ведьмака выдергивает обращение подошедшего мастера. Освальд открывает изнуренные очи, только чтоб увидеть пред собой лицо наставника: Аксель выглядит рассерженно и даже разгневанно. — Вижу, не слишком приятные, — запоздало разыскавший его окаянец сам отвечает на свой же вопрос.       Освальд измученно косится на охраняющего лобный помост караульщика: сучий стражник бессмысленно пялит глаза на брусчатку, очевидно, уже прочувствовав на себе ведьмачий гипноз... Ну разумеется, Аксель с ним давно разобрался, заявившись распекать подмастерья без спешки — как будто утренних глумлений байстрюку было мало!.. Обличье криворожего лохмотника поневоле искажается иступляющей злостью.       — Молчишь? — продолжает изгаляться стервец, неторопливо прохаживаясь перед скованным тяжелыми колодками юнцом. — Интересно, от чего. От стыда или от злости? Вестимо дело. Такого позора этот город не видел давно. Стоишь тут — оплеванный, в зассанных набедренных лохмотьях, с позорной табличкой, висящей на шее... А ведь единственный, кого тебе нужно винить — это только ты сам. Подумать только!.. Нажраться до того, чтоб тебя выволакивала из чужого строения стража — голого и хрюкающего, как тупая свинья!.. — Освальду так и хочется плюнуть ублюдине в рожу — он несомненно так и сделал бы, но предусмотрительный Аксель ходит кругами, стегая беспощадными речами, точно плетью...       — Отвали от меня, ащеул... — охрипшим от жажды надтреснутым голосом молвит юный ведьмак, беспардонно обращаясь к матерому мастеру. — Очертенело уже слушать твое суесловие!.. — в ответ на что жестокий Аксель, конечно же, и не думает прекращать воспитание.       — Будешь слушать, сколько надо, раз уж докатился до такого позора!.. И это — будущий ведьмак, сильван тебя дери! — не сдерживая ярости, отвечает он дрожащему от злобы подмастерью. — Я вот, собственно, подумал: а нужен ли мне вообще такой дрянной подмастерье?! Который первый же свой заработок спускает на то, чтобы надраться до сраного поросячьего визга!.. Нажрался, как никчемная смердящая скотина!.. Дал себя безропотно ограбить и раздеть!.. Какая стыдоба!.. Жаль, что ты не можешь лицезреть себя сейчас со стороны: насколько ты жалок, убог и никчемен... Если бы я знал, что ты окажешься таким безнадежным пропойцем — ни за что не отдал бы тебе эти деньги!.. — по счастью, единственным свидетелем сего дрянного унижения является лишь одурманенный Аксием стражник — от обуявшей его злости и тотального бессилия изнывающий Освальджик лишь скрежещет зубами. Разумеется, паскудный Аксель знает, как задеть своего подмастерья — и сейчас в назидание попросту посыпает его раны едкой солью!       — Иди ворочай своим языком между ног старой шлюхи!.. — давясь невыплеснутой яростью, бросает изнывающий в колодках байстрюк, и вставший сбоку от него наставник с невозмутимым спокойствием отвечает на грубость:       — О, ну раз бранишься, значит, силы еще есть. А я-то подумывал дать тебе воду: надо думать, после пьянства тебя здорово сушит... — от мимолетного упоминания живительной влаги мучимый жаждой байстрюк содрогается: пустой живот жестоко скручивает яростная колика; к горлу подступает волна тошноты... Происходящее становится похоже на пытку. — Однако вижу, что ты и так без труда отстоишь свой назначенный срок, — Аксель разворачивается и в самом деле собирается уходить восвояси. — Ну как угодно. Я не намерен тратить время впустую. Когда тебя назавтра наконец отсюда вызволят, найдешь меня в трактире «Под кобыльим копытом» — так и быть... отдам тебе обратно твой клинок и одежду.       От возмущения у Освальда перехватывает дыхание. Он яростно дергается в деревянном орудии, бьясь в силках, точно изловленный охотником зверь...       — Что?! Что значит отдашь?.. Так это был ты?! Это ты меня втащил в дом этой чертовой курвы?! — захлебываясь от раздирающей его неистовой злобы, кричит не на шутку взъярившийся вымесок. — Ах ты паршивый... сучий выблядок!.. А ну вернись, полоротина вшивая!.. Это ты меня подставил!.. Из-за тебя я здесь торчу — в этих поганых колодках!.. — раздираемый чувствами шестнадцатилетний лохмотник буквально мечется в попытках поквитаться за подставу.       — Скажи «спасибо», что из-за меня!.. — презрительно кривящийся старший ведьмак неохотно отвечает на поток его проклятий. — Ты был настолько пьян, что воспользоваться твоим беспамятством мог любой проходимец!.. Тебя могли ограбить, подставить — даже втихую прирезать!.. Пускай эти побои и сутки в колодках послужат тебе напоминанием на всю оставшуюся жизнь: насколько жалким и беспомощным тебя делает пойло!.. — остервенившийся Освальд бьется в полном бессилии: если бы не сковавшие его шею и руки ненавистные колодки, он попросту набросился бы на подлого мучителя!       — Ты поплатишься за это, блудоумок!.. Погоди, дай мне выбраться!.. Задавлю тебя, сволочь!.. Придушу, как пархатую безродную псину!.. — брюзжа слюной, дерет он горло на треклятого Акселя, и даже не двинувший бровью стервец прерывает его ругань унизительным спокойствием:       — Пустая болтовня. Настолько никчемная, что я даже не стану придавать ей значения, — отворачиваясь и вновь неторопливо устремляясь водерень, отвечает он охваченному злобой подмастерью — и напоследок, прежде чем взбесившийся лохмотник окончательно теряет его за углом, непринужденно оглашает ему упреждение: — Буду ждать тебя завтра до наступления полудня. Не изволишь явиться — будешь сам по себе.       Освальд лишь разъяренно рычит от бессилия. Вероломство ненавистного сучьего сына разжигает в его разуме клокочущую ярость: чертов ублюдок преподал ему безжалостный урок!.. Разумеется, назавтра, после своего освобождения, он сразу же потащится к строгому Акселю, наступив на горло гордости и даже лютой злости — но сейчас, в тисках тяжелых площадных колодок, юный стервятник готов разорвать окаянца!..       Как же долго он потом ненавидел наставника за эти сутки незаслуженной муки в колодках — потом же, повзрослев и разжившись жизненным опытом, ощутил благодарность за суровый урок. Вразумление и в самом деле получилось отменным: после горькой острастки, устроенной Акселем, Освальд намертво зарекся прикасаться к бузе — употребляя гиблый спирт лишь в алхимических микстурах. Урок матерого наставника оказался жестоким, но вспоминая своенравие своих отроческих лет, заматеревший ведьмак все отчеливее видел, что иначе втолковать ему науку было сложно: подвергнув подмастерья физической муке, старый мерзавец проявил жестокосердную заботу... Что, конечно же, не отменяло его гнусную усладу от чужого унижения.       — Теперь ты понимаешь, почему я избавил тебя от этого бремени в виде чужого ребенка? — вернув внимание поверженного вымеска, проговорил престарелый убийца чудовищ. — Чтобы ты воротился к своему предназначению. Считай это проявлением моей суровой заботы, — голос убивца звучал непреклонно. Продолжив вдавливать Освальда в лужину крови, он ненадолго повернул седую голову вбок, посмотрев на обступивших ристалище смердов. — ...Вижу, проклятье с дочери твоего нанимателя я благополучно совлек, — прокомментировал увиденное зрелище курвец, и присмотревшийся лохмотник разглядел среди собравшихся Панкратия с Ивонной, что единственные из всего впечатленного люда смотрели на него со смесью жалости и ужаса. — Можешь оставить награду себе. Очевидно, что ты в ней нуждаешься больше, — явно продолжая изгаляться над противником, продолжил напутствовать старый ведьмак. — Приведи себя в порядок. Смени эти лохмотья на нечто более приличное. Докупи снаряжение. Потом сходи в бордель и вымести всю свою злость без остатка. И после этого возвращайся к заповеданной жизни... — и снова измывательски подделки остатки месива, что совсем еще недавно были освальдовым ухом. — Пусть это отрубленное и раздавленное ухо до скончания дней служит тебе напоминанием о том, насколько глупо ты ошибся... Ну а если после этого ты снова осмелишься поднять на меня меч... — острие клинка мерзавца опасно оцарапало кожу близ глаза, — в следующий раз я тебя зарублю! — и угрожающее лезвие вконец отодвинулось.       Выдохнувший Освальд перевернул больную голову на разбитый затылок, переворачиваясь с пульсирующей болью щеки: липнущая кровь была буквально повсюду, облепливая патлы и струясь по бледной коже...       — Ах, да, — привлекший внимание мастера ирод нарочито неспешно наклонился к земле, подняв с ее поверхности... злосчастный тупец! По-видимому, при падении и ударе о камень нож отцепился от ведьмачьего пояса. — Этот инструмент я у тебя заберу, — медленно добавил упивающийся своим превосходством мерзавец и презрительно уставился собрату в глаза, — заказ по снятию проклятья с успехом исполнен, а потому и этот нож тебе уже не пригодится.       Лежащий Освальд лишь брюзгливо искривился от злости: ну разумеется, предусмотрительный ублюдок подстраховался на будущее, изничтожив ту последнюю хрупкую ниточку, какая вела к исцелению Мирко! С уничтожением ножа, на коем зижделось наложенное смертницей проклятье, мальчишка становился почти обречен... Впрочем, не успел старый подлец насладиться победой, как рядом сквозь улюлюканье довольной толпы прогремел уже знакомый грохочущий голос:       — Что за окаянство тут творится, песья кровь?!       Распластавшийся в слякоти убийца чудовищ моментально узнал в подступившем зипуннике деревенского старосту — бисневатого мужика по прозванию Бартош, с которым они прежде перелаялись в хибаре трусоватого кожевника... Облаченный в широкий крестьянский зипун, подпоясанный ви́тенем поверх расшитой рубахи — сермяжник враждебно глазел на собравшихся. Рядом показались и другие мужики, дородные споручники лихого головы — очевидно, что никто из них, как и при первом знакомстве, не страшился приблудившихся в деревню страхолюдов... Посторонившийся Аксель не стал отвечать на воззвание сразу, сперва осадив всех собравшихся взглядом — но затем, демонстративно спрятав меч обратно в ножны и, как видно, не желая разжигать перебранку, все ж таки озвучил примирительный ответ:       — Ничего. Мы уже разобрались. Прошу прощения за сцену, — и оставив втоптанного в грязь байстрюка одного, молчаливо удалился в иначую сторону: прочь от гудящих, как взбудораженный улей, охальников. Осерженный староста поглядел ему вслед, налившись пунцо́м от показательной уклончивости пришлого мутанта.       — Чужаки окаянные. Ни людские, ни божьи законы не чтите, — запальчиво бросил он отошедшему в сторону убийце чудовищ, — одного не успели изжить из станицы, так вдругорядь прибывает второй проходимец... Убирайтесь обратно к себе на большак! Там грызите глотки друг другу хоть насмерть, а марать нашу землю своей изгвазданной кровью мы вам тут не позволим! Нечего тут молодь баламутить своей лихостью.       Освальд исподлобья проследил за учителем: подобравши с перетоптанной земли свой потерянный в схватке сидеритовый меч, пожилой убийца монстров недовольно нахмурился, мимолетно полоснув лихого старосту взглядом. Он все еще намеревался разойтись полюбовно, но посыл головы был ему не по нраву... К раненому мастеру, меж делом, подбежал объятый жутью кожевник Панкратий.       — Ох, и кровопивец!.. Мелитэле милосердная... Ох, и покромсал же он вас, изувер!.. Поднимайтесь, добрый сударь!.. Сейчас подсоблю... — и в самом деле потянул к поднимающемуся на ноги убийце чудовищ свои трясущиеся длани с застарелыми мозолями... Рядом обнаружилась и скорнякова отрочица, испуганно сжимавшая ладонью уста: глаза ее, исполненные гибельного ужаса, ошалело блуждали по разлившейся крови...       Сварливый мастер лишь небрежно отмахнулся от обоих, не позволив окаянцам к себе прикоснуться. Поднявшись на ноги и сплюнув заполнившую рот железистую кровь, он первым делом проверил состояние челюсти, какая мерзко гудела, разрываясь от боли... От удара тяжелым клинковым навершием криво сросшийся перелом из беспризорного детства почти наверняка раскололся сызнова — но по счастью, приноровившийся к лишениям убийца чудовищ мог и говорить, и отчасти жевать... Отрубленное ухо интересовало его еще того меньше: сие паскудное ранение было всамделишно плевым, несмотря на заливающую личину кровь... Гораздо больше, чем на здравие, оно бросало тень на репутацию бухмарного мастера: ублюдок Аксель подверг его дрянному глумлению, в буквальном смысле растоптав на потеху зевак, но Освальд относился к унижению ровно — особли́во, коль подспудно оно было ему на руку... Окинув окрестности озлобленным взглядом, отряхнувшийся лохмотник разыскал свой клинок, вокруг которого толпились деревенские гуляки: зубоскалы, потешавшиеся над его неудачей. Шакалов моментально простыл даже след, стоило стервятнику направиться в их сторону: все ж таки воспоминания о ярком побоище понемногу отрезвили их вахлацкие разумы... Очистив запылившийся при падении меч, Освальд столь же мрачно подобрал свои ножны, подцеплив их на пояс и избегая даже беглого взгляда на Акселя... Старый ублюдок собирал свои манатки невдали, успокаивая глупую взбесившуюся лошадь.       Забрав свое оружие — осмеянный всеми и истекающий кровью — Освальд потащился к хибаре заказчика, слыша, как взадьпятках поспевает сам Панкратий. Охающий мужик вместе с испуганной дочерью — какая только что сама лишь по иронии случая восстала из объятий отсроченной гибели — беспрестанно причитал и суетился без толку, не зная, как помочь посеченному мастеру. Подобравшись к круглой кадке со студеной водицей, Освальд тщательно промыл свою пульсирующую рану, ополаскивая плоть остужающей влагой: заражение крови ему не грозило, однако холод отчасти успокаивал боль... Теперь на месте уха криворожего урода, как раз на обездвиженной половине башки, красовалось безобразное рыхлое месиво... Вдобавок к прежнему паскудному уродству и стращавости, Аксель еще и лишил его уха, исказив лицо стервятника еще того поганей!.. Впрочем, от подобной мысли грозный мастер лишь презрительно сплюнул: потеря уха уж точно не должна была сделать его безобразнее — зато для вероломства подходила идеально...       Растоптавший бирюка честолюбивый сквернавец даже не понял, что в действительности Освальд ему просто подставился! Не стал отстраняться от свистящего лезвия, коварно отдавшись на милость вражины... Теперь старый мерзавец беззаветно наслаждался своим превосходством, пребывая в приятной самодовольной расслабленности. Ах, как виртуозно он расправился с зарвавшимся бродягой из помойной канавы: унизил его, втоптал сапогом в кровь и хлябь; отчитал и пристыдил, как малолетнего мальчишку, самозабвенно упиваясь своей правотой... Даже с палаческой усладой раздавил его ухо, размазав хрящевину по деревенской околице!.. И это все — под смех толпы!.. Что теперь мог сделать оплеванный Освальд? Уползти, как побитый хромоногий выжлец? Ну разумеется, после такого унижения любой возжелал бы убраться подальше, зализав свои раны вдали от зевак  — возможно, спланировав холодную месть, а быть может, и вняв наставлениям старшего... Во всяком случае, сейчас о поруганном уроде можно было забыть: после такого позора он воротится нескоро. Ведь так? Об этом нынче думал насладившийся триумфом престарелый убивец?.. О, да. Он всегда терял бдительность, измываясь над жертвой... Освальд опустился на пристенную лавку, исподлобья наблюдая за маячущей фигурой дородного Акселя. Покамест все вышло без сучка да задоринки.       — ...Давайте, сударь мой. Перевяжу вас, дабы кровушка так не хлестала! — рядом снова возник суетливый Панкратий, бестолково размахивающий дрожащими дланями. — Великая Мелитэле, как же сильно кровоточит!.. До чего же скверно вас посек этот висельник!.. Ох, и носит же земля таких пропащих живорезов... Ивонна!.. Неси скорей вино да разотри кору ивы в растопленном сале!.. Собачий жир возьми за печкой... Поторопись, моя милушка — помочь потребно мастеру...       В этот раз неуживчивый Освальд им уже не препятствовал: после схватки ему нужно было многое обдумать, а возня подле раны отвлекала от боли. Эдак призадумавшийся мастер и сидел: успокаивая разум, покамест рядом крутился суетливый мужик, неумело прикладывавший к ране примочку. Бледная Ивонна, по свойской девичьей стыдливости избегавшая даже смотреть на лохмотника, подсобляла тятьке делом, управляясь с бинтами — наматывая вретище на освальдову голову... «Ох, как же жалко ребятенка-то вашего! — с надсаженными вздохами делился Панкратий, подвязывая узел под подбородком скалдырника. — Но вы-то, добрый мастер, его отколдуете!.. С вашими-то знаниями да ведьмачьей премудростью никакое проклятье огольца не возьмет!.. А ежели постой вашей милости нужен, почивайте у меня, уважаемый сударь! Сколько потребно, почивайте не глядя...»       Освальд омраченно наблюдал на околицей, проворачивая в разуме недобрые мысли... Сосредоточенное нутро его превратилось в тугую струну, не шелохнувшись, даже когда его раздавленное Акселем отсеченное ухо внезапно подхватила подбежавшая псина... Говоря о нем как об упрямом стервеце, старый ведьмак был действительно непререкаемо прав: заматеревший Освальджик остался им до мозга костей... Впрочем, не успел он как следует продумать свои дальнейшие действия, как гомон деревни прорезали вопли! Насторожившийся лохмотник моментально привстал, сделав несколько шагов в направлении криков.       Первым, что открылось воззрению мастера, стал голосящий ухарь Януш, на руках у которого болталось тело супружницы. Неестественно белесая брюхатая молодка казалась иссушенной неизведанной силой, как будто бы нечто ее задушило, отравив изнуряющим мертвым дыханием — и Освальд сразу же понял, по случилось с несчастной... Ее сердце не билось, остановившись после встречи с непокорной полуночницей. Сам же охваченный паникой Януш лишь истошно надрывался, завывая гиблым матом:       — Староста!.. Скорее кличьте старосту!.. Жонку мою!.. Каську!.. Сучий призрак убил!.. — и рядом снова начинали собираться охальники, с суеверным причитанием рассматривая мертвую. Объятый праведным гневом и жутью мужик положил свою молодку на прибитую землю, яростно вращая налитыми кровью взбешенными зенками...       Освальд остался стоять позади, в безмолвии рассматривая мертвую жонку: на резко изменившемся лице ее не было видно ни единой царапины, но развившаяся за миг худоба и болезненность явственно свидетельствовали о столкновении с призраком. Чертовка Маженна ее вдосыть иссушила, превратив в опустошенный сосуд без души... Осмотревший обличье покойницы мастер хладнодушно поводил покалеченной челюстью: ну разумеется, с переводом проклятья на Мирко паскудная удавленница никуда не исчезла!.. Более того — должно быть, прорвавшись сквозь круг в канун магической ночи Дожинок, она обрела столь могучие силы, что приучилась проявляться уже даже близ деревни, получив долгожданную возможность для мести!.. Что было паршивее всего остального — окончательное избавление от жестокого призрака напрочь разрывало все магические узы, завязанные оным за время блуждания: изгони сейчас Освальд окаянную смертницу, себемиров сыночек околел бы вослед... К брюхатой жонке же, лежащей бездыханным трупом, наконец подобрался и нахмуренный староста, настороженно вращающий сердитыми зенками. Стоящий над телом супружницы Януш тотчас устремился к нему с завыванием:       — Овдовел я!.. Овдовел я, горегляд окаянный, из-за чертовой стервы!.. Едва только свадьбу всей деревней играли!.. Жонка-то моя брюхатая ходила!.. Сынишку мне в чреве мало́го носила!.. А теперь все пропало!.. Опочила моя бедная голубушка Каська!.. — озабоченный накопившимися бедами староста с суровой напряженностью поглядел на покойницу, блуждая воззрением по ее мертвой фигуре... Среди собравшихся поднялся суеверный шелест шепота.       — Кто сие учинил?! — вложив обе руки под широкий кушак, оборвал причитания нахмуренный Бартош, и сверкающий очами охальник взревел:       — Призрачница! Призрачница ее удушила!.. Панкратиева старшая паршивка! Удавленница!.. Маженна то была, только бледнющая, аки прозрачный туман!.. Я в подворье за сапой и вилами вышел, слышу — Каська горло зело надрывает!.. Обернулся — а сзади эта сука удавившаяся тенью маячит, Каську окутала собой, аки морок!.. Персты на ейной гортани смыкает — и ухмыляется, глядя мне в очи, сучара!.. Удушила мою жонку вместе с дитенком в череве!.. Удушила, мразь поганая!.. — и снова в округе разлетелся гомон шока, как возбужденные смерды запричитали от ужаса.       — С чего так уверен, что то панкратиева дочерь? — строго прервал все суесловие селян рассматривающий покойницу староста Бартош, и возбужденный потерей молодчик завыл:       — Так видел я!.. Своими зерцалами видел!.. Вот точно выжловка Маженна была!.. Уж я-то ее личину николе не забуду!.. Еще и зубы обнажила в измывательской ухмылке, проклятая стерва! — и повернувшись к подошедшему ближе кожевнику, разъяренно вскричал: — ...Что? Никак не угомонится твоя завистливая курва?! Доволен своей сукой, лоб толоконный?! Чужое счастье ей и после смерти очи колит?.. Знал бы, что от девки твоей сучьей мне столько погибели напрасной достанется — сам удавил бы проклятую гадину!.. Кости ее псам дворовы́м бы швырнул, чтоб изгрызли окаянную блу́дню в труху!.. Чтобы вшивая стерва уже никогда не смогла проявиться!.. А засим и до тебя добрался бы, паршивый ты пес!.. И до тебя, и до твоей меньшо́й чертовки!!! Погоди, вахлак плешивый... За все тебя заставлю, погань старую, ответить!!! За сына моего нерожденного, за жонку... Кровью умоешься, сукин ты сын!!! — в ответ на что заслонивший собой сошедшую с обличья Ивонну Панкратий в бессильном возмущении пригрозил окаянцу.       — Побойся гнева богов, заовинник треклятый! Уж сколько дочери мои несчастные от твоего глумления пропащего зазря настрадались!.. — а сам и взадьпятки отступает взволнованно, прижимая к себе побледневшую девку. Так и смотрят на него кособоко все собравшиеся обочники из ополчившейся деревни, перешептываясь в исступляющем мужическом страхе!       «Таки доконает нас всех проклятущая девка!.. Не даст деревне жить спокойно!.. Спалить ее погост потребно, покамест чертова покойница к нам вурдалачкой ради мести не вернулась!.. Спалить и след известкой гашеной посыпать!»       «А с ней и хату кожевника надобно сжечь!.. Его это семя, пентюха узколобого!.. Коль породил такую злобную неугомонную нечисть, пускай и отвечает вместе с ней перед людьми!.. И младшую девку потребно прибить!.. Эта только с виду такая затворница — а внутри, поди, прогнила паскудней сестрицы!.. Даром что личина такая смазливая!»       «Вахлаки вы все дурные!.. До погибели доведете нас всех разговорами!.. Супротив призрака один лишь ведьмак помочь может! Договориться с ними надобно, покамест есть они в деревне!.. А то ведь нечисть эта всех нас передушит от злобы!»       «Верно говорит! Ведьмака просить надобно!..»       «У меня жоночка тоже брюхатая ходит — упаси Мелитэле, эта панкратиева курва и ей навредит!.. Скорее кличьте ведьмаков!.. Покамест тут они оба и никуда не ублудили!..»       Толпа начинала возбуждаться все сквернее, обрушивая на голову несчастного соседа все больше и больше неслержанной злобы. Мужики заводили друг друга наветами, и перебранка грозила перерасти в самосуд... Освальд хладнодушно проследил за ними взглядом, попутно наблюдая и за старым учителем — Аксель в свою очередь протиснулся ближе и, приблизившись к старосте, с назиданием молвил:       — Вот видишь, мил человек. Не прошло и четверти часа после того, как ты покрыл меня хулой — и вот твои люди уже зовут ведьмака, — холодный взгляд его уставился стоящему напротив Освальджику в очи, словно бы испытывая безмилостным вызовом.       — Сколько хочешь за изгнание призрака? — неохотно процедил сквозь зубы нахмуренный староста, брезгуя даже смотреть на столь полезного деревне престарелого мастера. — Только учти: наживаться на наших несчастьях мы в Красной Вилице никому не позволим. — Аксель лишь продолжил с многозначительным посылом всматриваться в освальдовы очи: оба они — и престарелый убивец, и вышедший на защиту пустоголового пасынка байстрюк из канавы — без лишних слов понимали, что изгони сейчас хоть кто-нибудь обрыдлую призрачницу, глупый мальчишка непременно помрет...       — Я уже старый. В моем преклонном возрасте перестаешь слепо гоняться за эфемерным богатством. Да и не нуждаюсь я нынче в целковой монете, — все так же продолжая неотрывно рассматривать стоящего напротив Освальда, неторопливо проговорил престарелый ведьмак и после этого вконец-таки поворотился к выжидающему старосте. — ...А вот от ласки юной девы я б не отказался. Вот например... ее ласки, — и коротко кивнул в сторону заслоняемой Панкратием трясущейся Ивонны, что от гнева толпы тряслась, как тоненький лист... От беспощадного внимания жестокого мерзавца бедная отрочица совсем сошла с обличья. — Как насчет такого уговора, господин мой староста? — вновь продолжил улещивать лихого зипунника старый убивец. — Я изгоняю полуночницу, убившую молодку, а ты взамен даешь мне порезвиться с этой милушкой. Подобной щедростью я одаряю нанимателей далеко не всегда.       От столь нахального предложения чужого наемника даже видавший виды староста сперва осерженно насупился — сама же упомянутая Акселем зазнобушка лишь с диким ужасом уставилась на бедного отца, своего последнего заступника от людского паскудства. Перепуганный кожевник точно так же уставился на беззащитную дочь, коей гнусно прельстился престарелый ведьмак... На короткое мгновение его исполненный жути умоляющий взгляд обратился и к стоящему изваянием Освальду... Аксель оставался совершенно непреклонным, смотря на зипунника с обезоруживающей строгостью.       — Это что ж это? Девку тебе на поругание дать?! — сдвинув белесые брови сильнее, вопросил у злочинца нахмуренный староста, и скрестивший руки на груди мерзавец без тени сомнения строго изрек:       — Другого предложения не будет. Если не устраивает, ты волен обратиться к моему собрату по цеху, — и снова одарив лохмотника уничтожающим взором, многозначительно добавил: — Но что-то мне подсказывает, что он не возьмется за данный заказ.       Сучий курвец продолжал измываться. Продолжал упиваться своим превосходством, пользуясь безвыходностью положения Освальда... Теперь он измывался уже не только над ним, но уже и над страдающими от полуночницы кметами: над застращанными мужиками; над приневоленным решать беды станицы зипунником; над гонимым общиной трусоватым кожевником — и разумеется, над едва пробудившейся девкой, какая из одного едва минувшего кошмара мгновенно провалилась в еще худшую тьму! Именно таким его Освальд и знал: самовлюбленным мучителем, что более всего любил глумиться над слабыми. Теперь сучий сквернавец окончательно расслабился, а оттого наконец развернулся по-полной. Средь мужиков же Красной Вилицы поднялся исполненный ярости негодующий трепет — так и загудели голоса десятка взбешенных кметов:       «Отдайте ведьмаку эту панкратиеву суку!.. Раз уж от сестрицы ейной нам в деревне житья не имеется, то пущай младшая девка за нее и отдувается!.. Поделом будет дурню, коль уж наплодил такую злобную гадину!..»       Онемевшие от ужаса скорняк вместе с дочерью с исступленной мольбой вновь покосились на Освальда — сам же лохмотник остался бесчувственным, с равнодушием во взоре созерцая гнев толпы... Омраченный голова осмотрел мужиков, что все озлобленней и громче порицали соседа, и поразмыслив над услышанным, безмилостно рыкнул:       — А и ладно. Ни единая баба от мужеского хера еще не помирала. Избавишься от призрака — отдадим тебе девку на короткую потеху, — после чего вопли толпы оказались прорезаны горьким стоном кожевника... Деваха же его, сызнова побледневшая до мертвецкого вида, сперва не издала даже тихого вздоха — по-видимому, обмерев от нахлынувшей жути... Лишь в глазах ее мелькнул одурелый испуг, лишивший красавку привычной осмысленности.       — Короткой может и не хватить, — с гнетущей жесткостью ответил изучающий отрочицу убивец. — Сейчас на полуночницу выходить не ко времени, но к вечеру работа будет сделана. Растопите баньку к моему возвращению — и пусть девица поджидает меня там. — Только на этих бессердечных словах изувера назначенный общиной изгоем Панкратий вконец-таки опомнился от охватившей его жути — выбежав в середку бесноватой толпы, он что есть мочи завопил надрываемым голосом:       — ...Люди! Да что с вами?! Какое кровопийство вас всех обуяло?! Да мы же ваши кровные обочники, бытуем здесь спокон веков!.. Такие же простые чернокостные кметы!.. Дед мой и прадед, и прадеда дед — все в Красной Вилице ссы́стари жили!.. И теперь вы так нещадно отдаете мою дочерь сему негодяю?! Побойтесь гнева богов!.. — толпа зарычала лишь сильней и враждебнее, отчего теряющий надежду исступленный Панкратий в отчаянии забегал меж жестокими соседями. — Мелитэле милосердная, да прошу вас — опомнитесь!.. Ивонна же отрочица, ей всего пятнадцать!.. На что ж вы дите непорочное губите?! Не дам вам дочь мою насильничать!.. Никому из вас, выжлецов шелудивых!.. А ты... Проходимец!.. Душегуб окаянный! — потерявший голову от страха за дочь беспокойный мужик подскочил напрямую к лиходейному Акселю, бесстрашно прокричав живорезу в лицо: — Не дам тебе измываться над девкой!.. Только тронь ее пальцем, кровопийца проклятый!.. Я ее отец и никому не позволю губить мою дочь!.. — да только видавшего виды убийцу чудовищ сии его стенания нисколько не тронули.       — Можешь попробовать мне помешать, — леденящим душу тоном ответил наслаждающийся происходящим мерзавец, и бессловесно пронаблюдавший за свершившимся Освальд столь же бесстрастно направился прочь.       Сзади одуревшая от ужаса девка в отчаянии бросилась бежать от толпы — однако пара изрыгающих проклятья мужиков легко изловила верезжащую беглянку...       Равнодушный ведьмак не повел даже бровью, поправляя наложенную на ухо повязку: происходящее не касалось его черной души, а кроме того — в его заточенном на отомщении изменническом разуме уже родились наимрачнейшие планы... Рассолодев, поганец Аксель попался в ловушку: своим палаческим желанием поглумиться над девкой он подарил плуту Освальду просто прекрасную возможность поквитаться за все. Оставалось лишь воспользоваться его жестоким тщеславием... Не обращая внимания на крики толпы, коварный мастер сокрылся в избе нанимателя.