Глава 7. Не гонкой волка бьют — уловкой

«Смерть в ужасных местах — на погостах, в гнездовьях чудовищ — была обыденностью для носителей ведьмачьей профессии, к чему их готовили с несведущей младости... но тут, от накатившего внимания к тому, какие именно виды узреет гибнущий Аксель, в грудине лохмотника нечто болезненно сжалось...»

      Под истошный визг Ивонны, волочимой мужиками, Освальд шагнул внутрь безмолвной витальницы. Равнодушно проходить мимо взывающих о помощи ему было не впервой: хлебнувший немало недоли в отрочестве, очерствевший бирюк взрастил в себе глухое безразличие к страдающим — что только лишь усилилось с прожитыми годами. Он оставался глух к мольбам несчастных, даже коль насилие чинилось очень близко: когда разбойники насильничали девок; когда тащили мужиков к заготовленной виселице; когда сжигали сараи вместе с запертыми жителями... Когда громили нелюдей иль били беззащитных... Спасением бездольных занимались только праведники. Или, что хуже, безнадежные глупцы — а Освальд не считал себя ни тем, ни другим. Что же до паскудных развлечений наставника, любившего потешить свою похоть насилием — уж на это мрачный выродок насмотрелся с лихвой. Что ему было до очередной приглянувшейся Акселю милушки?       — Сударь!.. Добрый господин, ради великих богов!.. — сзади скрипнула повисшая на пе́тлицах дверца, и в локоть мрачного бродяги вцепился подоспевший горемыка Панкратий. — Умоляю вас!.. Заклинаю милосердием небесной заступницы: спасите мою бедную беззащитную дочь! — раздраженный воплями лишившегося разума вахлака-нанимателя, бездушный ведьмак грубо выдернул руку. — Нет!.. Умоляю!.. Мне больше некого просить! — взвыл надрывающий горло ополоумевший кожевник, продолжая цепляться за ведьмачий рукав. — Если вы не вмешаетесь, этот гнусный лиходей просто погубит мою девку себе на потеху!.. Смилуйтесь!.. Ради добрых богов, не отворачивайте лик от несчастной Ивонны!.. Молю вас, не дайте свершиться сей дикости! — и буквально повис на кривящемся мастере, стискивая перстами его пропитанную кровью сырую сорочку!       — ...Я не странствующий рыцарь, чтоб спасать дев в беде, — с нескрываемым презрением бросил лохмотник, скосив холодное воззрение в раскрытое оконце.       Злые зерцала его рассмотрели неприглядную картину: удерживаемая злочинцами скорнякова отрочица истошно визжала и брыкалась ногами — однако побороть зажавших ее стан беспощадных мужланов при всем своем отчаянии была неспособна... Вся деревня ополчилась против бедной зазнобушки, с легкостью продав ее лихому проходимцу: теперь действительно одна только помощь извне могла спасти ее от поругания жестоким бродягой... За годы странствий по неприветливым северным селам Освальд видел подобное уже множество раз — в том числе и то, что бывает с глупцами, что, поддавшись эмоциям, идут против толпы: он уж точно не был столь безрассуден и глуп, чтоб рисковать своей жизнью заради других. Объятый ужасом Панкратий, между делом, снова повалился на ослабшие колени, в раболепском отчаянии схватив стервятника за голень.       — Умоляю вас, сударь!.. Я заплачу!.. Все, что накопил честным трудом вам отдам! — взвыл он с неутолимой отцовской болезненностью, волочась за единственным черствым защитником. Ведьмак ожесточенно оттолкнул его ногой, оставаясь безразличным к судьбе отроковицы. — Токмо не отдавайте мою девку лиходею на глумление! — продолжил ползти за ним следом Панкратий. — Смилуйтесь над ейной отроческой душенькой: Ивонна же совсем еще невинное дитя — даже с замужеством ейным я покамест временил!.. Растерзает голубушку клятый мучитель!.. Всю жизнь несчастной девке своим поруганием гнусным испортит! — но брюзгливо кривящийся убийца чудовищ снова беспардонно оттолкнул окаянца, отшвырнув, точно приставшую к голени псину... Надоедливо хватающий за ноги блудоумок начинал неподдельно раздражать стервеца.       — Отвали от меня, волокита! Я не нанимался защищать твою девку от проступков толпы! — зашипел он гадюкой в сторону убитого горем родителя — и как сорвавшийся на стоны наниматель опять попытался ухватить его щи́колку, с растущей гневливостью в голосе молвил: — Чего ты ожидаешь от меня, негораздок? Что я порублю половину деревни, дабы сохранить твоей красавке девичество?.. — растерявшийся Панкратий заломил себе руки: довод лохмотника прозвучал справедливо, но по-видимому, бедное отцовское сердце и так, и эдак разрывалось на части за дочь. — ...Ничего с твоей голубкой от любви с курвецом не заделается, — расплевался изуродованный учителем мастер, приторачивая ножны к набедренному поясу и даже не думая о чувствах несчастного. — Потычет в нее елдаком и оставит: он вредку́ю убивает отлюбленных девок.       Сзади снова послышался раздавленный стон, грозящий обернуться потоком плача и ругани: в своем отчаянном стремлении спасти несчастную дочь трусоватый вахлак мог и поддаться безрассудству, бросившись с хулой на стращавого мастера... Настырного глупца было разумней усмирить. Тогда предупредивший простоволосицу ведьмак мгновенно развернулся к полоумному кмету и, сконцентрировав рассудок, повел перед ним своими сложенными в Аксий костлявыми пальцами... Задавленный стальной ведьмачьей волей Панкратий мгновенно заделался тихим и кротким, бессмысленно уставившись на обличье напротив.       — Ты устал. Пойди покемарь до вечерни на лавке, — железно отчеканил одурманенному смерду колдующий Освальд, глубокомысленно вглядываясь в его бездонные зрачки — и послушный кожевник безропотно поплелся к пристенной скамье, бормоча себе под нос поток бессвязных оправданий.       Покривившийся ведьмак сопроводил его взглядом и затем развернулся к себемирову отпрыску, лежавшему на шконце в беспросветном беспамятстве. Про́клятый мальчишка тихонько подрагивал, обессиленно ворочаясь в смертном алькове: на взмыленном челе его проступала нездоровая ледащая испарина, прикрытые зерцала метались под веками — тоненькие пальцы болезненно скрючивались, неосознанно сминая подбитую простынь... Бестолковый сопливец невыразимо страдал, слабея под гнетом иссушающих чар: переведенное проклятье должно было действовать слабее изначального, оставляя негоднику шанс на спасение, но мешкать все равно было смертельно опасно... Ненависть покойницы душила в нем жизнь... И снова ведьмак оказался неволен вызволять сопляка из объятий погибели!.. Снова оказался вынужден рисковать своей жизнью, безвозмездно совлекая с постреленка заклятье!.. Уж сколько раз за время их совместных скитаний Освальд исцелял нерадивого Мирко, подчас соглашаясь на осознанный риск — и вот паскудник снова умирал от удушающих чар, всецело завися от смекалки наставника... Словно бы Освальда снова и снова испытывал через него некий безмилостный рок. Доколе? Доколе это должно было еще повторяться?!       Глядя на лежащего в забвении мальчишку, посеченный ведьмак воротился и к речам своего старого учителя... Как ни колола неприятная правда, циничный мерзавец обладал правотой: с появлением воспитанника жизнь нелюдимого Освальда в самом деле усложнилась и наполнилась смыслами. Нищенствующий мастер — и без того перебивавшийся от заказа к заказу — взвалил себе на шею тяжеленное ярмо, оказавшись в еще худшей непроходящей нужде... Теперь его врожденная байстрюковская скупость буквально спасала им с салажонком житье: экономить приходилось ажно на харчах — столько монет шло на негодного мальчишку!.. Мало того, что сопляка было потребно накормить и приодеть — а уж одежку тот снашивал в пару мгновений, вдобавок вырастая из имеющихся тряпиц — так поганец еще и беспрестанно хворал, врачеваясь исключительно самим ведьмаком!.. Уж сколькими ночами негодующий мастер варил для огольца всевозможные зелья, опираясь на свойские познания в травничестве — а далеко ведь не все врачевальные травы произрастали вдоль притоптанной дорожной обочины!.. Вконец обнищал от мальчишки ведьмак, превратившись в настоящего бескровного нищего!.. Начал экономить буквально на всем, выделяя монету лишь на самое важное... А ведь недавно во владении гневливого скупца пребывала даже собственная тощая кобыла — когда ходил он один, не беспокоясь о дитенке!.. Пробежавшись глазами по дитячьему лику, скалдырник неприглядно искривился в озлобленности. Соблазн прислушаться к внушению наставника и в самом деле представал весьма навязчивым... Собрать свою котомку, удалиться с монетой... Вконец-таки потратиться на собственные нужды. Быть может, потешиться мирскими утехами...       И все же вспоминая звонкий голос воспитанника — совсем еще мальчишеский, звучащий ручейком — его наивную доверчивость, лучезарные глазки, Освальд как будто бы оттаивал сердцем. Испытывал доселе неизведанные чувства: ответственность, потребность защищать и заботиться — не говоря уже о греющей душу привязанности, подчас заполнявшей собой все нутро... Да он как будто бы раньше и не жил по-настоящему, блуждая в бесконечном лабиринте бессмысленности!.. Не чувствовал, ни видел красок, наполняющих мир: мальчишка привнес в его жизнь новый смысл, заполнив пустоту в существовании бродяги! Освальд впервые за все годы почувствовал, что не желает оставаться в былом одиночестве!.. А уж посматривая на засыпающего по полуночи сопливца — так и вовсе начинал ощущать крохи счастья, выражавшиеся в светлом душевном спокойствии... А ведь сопливец и сам проявлял к нему привязанность!.. Да разве выросший в канаве ненужный байстрюк мог когда-либо помыслить, что и он однажды станет для кого-нибудь значим? Что кто-нибудь станет его однажды оплакивать?.. Именно так и поступил салажонок, когда лохмотника едва не разорвала стая гарпий: он остался ухаживать за раненым мастером и даже защитил его от добивающего лезвия! Кто еще проделал бы подобное для выродка, единственным назначением жизни которого является кровопролитие и убийства чудовищ? Обучавший его в юности ведьмак по прозванию Аксель? Может быть. Однако Аксель точно не стал бы над ним сокрушаться.       Нет, от этого Освальд точно не мог отказаться. Теперь без воспитанника он себя больше не мыслил. Это ведь и было то, чего их всех — ведьмаков — когда-то грубо лишили: возможности увидеть свое продолжение. Та глубинная боль, о которой молчали! О которой запрещали себе даже думать! То, из-за чего ведьмак и шел на смертный риск: отсутствие смысла ценить свою жизнь — ибо зачем было беречься, коли жить было не для кого?.. К такому предназначению Аксель хотел его вернуть? Чертов израдник заслужил меч меж ребер.       На этом, задержав на мальчишке воззрение, Освальд накинул укрывающее рубище и с уверенностью покинул избенку заказчика, проскользнув мимо зевак незамеченной тенью. Путь его лежал к уже знакомому Мертвецкому Холму...       Разыскав свои собственные ночные следы, он бесшумно направился в глубины чернолесья: охваченные жаждой учинить самосуд — крестьяне Красной Вилицы о нем мгновенно забыли, сосредоточившись на отправленной на поругание девке... Теперь ее ждала весьма паскудная судьба.       Аксель всегда вел себя с девками гнусно. От его палаческой жестокости страдали и мужчины — но с женщинами он обходился особенно скверно. Определенный к мерзавцу в учение Освальд становился свидетелем сего отношения все два с лишним года своих хождений в подмастерьях: отправляясь в бордель потешить алчущую плоть, сквернавец неизменно избивал потаскух. Встречаясь с наставником у клетей со шконцами, Освальд нередко наблюдал, как обслужившие мразоту блудницы рыдали, зажимая рассеченную побоями кожу; на шеях их цветисто багровели следы: кровоподтеки от удушающих ублюдковых перстов... Другие способы ублажения свербящих страстей — не связанные с причинением наперсницам боли — казалось, совершенно не прельщали паскуду. Но ежели блу́дням курвец хоть платил — то с порядочными девками все обстояло еще гаже: сталкиваясь в дороге с беззащитной красавкой, ублюдок насильничал, не чураясь собрата. Особенную слабость он питал к наиболее трепещущим девам: совсем еще юным и нетронутым мужчинами... Поруганных девиц юный Освальджик не жалел, ибо таковы были реалии существования на дне, и все ж таки присоединяться к изуверствующему Акселю он по подспудному наитию ничуть не торопился... Бесшумно перешагнув через разросшуюся поросль ядовитых стручков, следящий за окрестностями мастер невольно воротился к поблекшему воспоминанию.       Приглушенные тени блуждают по присыпанной сосновыми иголками землице. Полуденный бор застыл в звенящем безмолвии: даже певчие пичуги прекратили свои трели, замерев в ожидании воцарения мира. Шестнадцатилетний Освальджик стоит близ овражка, сжимая эфес спящего в ножнах клинка — взгляд его немигающих напряженных зерцал смотрит прямо на сжавшуюся в низовьях фигуру, какая судорожно льнет к кореньям сваленной сосны... Торчащие зубы молодого лохмотника методично скрежещут, выдавая шквал волнения; сердце колотится в безудержном темпе, разгоняя по телу горячую кровь: совсем недавно, в Каэр Морхене их учили контролировать свое сердцебиение, управляя организмом посредством дыхания, и юный Освальд превосходно овладел этой техникой — но сейчас обуздать свойский разум не может. Так... близко он еще никогда не стоял.       На дне овражины лежит молодая отрочица: совсем еще юная деревенская дева. На ее расцарапанном ветвями заплаканном обличье, старательно скрываемом в тенистых кореньях, виднеется гримаса застывшего ужаса: потеки влажной грязищи и не высохших слез... В растрепавшуюся в драке девичью косицу набились мелкие веточки и земляной сор... Сотрясаемая дрожью красавка лежит, поджимая колени под перекрученное тело: бледные персты ее с черной землей под ногтями — следами неравной борьбы в истязателем — судорожно стискивают рваную юбку, комкая пятна алеющей крови... Несчастная жива и даже пребывает в сознании — молчащий Освальд явно слышит, как трепещет в груди ее измученное сердце — но пережитое терзание не дает ей дышать, заставляя сжиматься в ожидании конца... Бездольной девке пришлось пережить надругательство. Юный ведьмак почти уверен, что она пришла из недалекой окрестной деревни: недаром рядом валяются обожженные жбаны для сосновой живицы... Очевидно, страдалица ходила сюда уже неоднократно: все стволины поблизости изрезаны бороздками... Должно быть, бор был ей знаком, точно родимая пядь, даже невзирая на зверей и чудовищ... Однако бедная вздымщица никак не ожидала, что в знакомом овражке ей внезапно повстречаются двое бродячих ведьмаков — один из коих возжелает над нею снасильничать...       Невдали от молодого подмастерья, едва только покинувшего стены Каэр Морхена, небрежно обтирает свойский уд и сам надругавшийся над пи́галицей Аксель. Торопиться ему некуда, ибо окромя него самого и молчаливого па́холка, рядом с бедной зазнобушкой нет никого... Собственно, у молоденькой девки не было ни единого шанса убежать от насильника, равно как и докричаться до возможного спасителя — его нет и сейчас, отчего несчастная просто бессильно сжимается, сотрясаясь от боли в поруганном лоне... От страдалицы больше не слышно ни звука: очевидно, молясь своим богам об избавлении, она страшится привлечь к себе даже крупицу внимания — а ведь недавно ее крики оглашали весь бор... Паскудный ублюдок насыщался недолго, но этого хватило, чтоб сломать несчастной жизнь... А Освальд — Освальд просто безучастно стоял невдали, в полном безмолвии наблюдая за зверством наставника. Нет, он не пытался заступиться за девку и даже побуждения такого не испытывал, созерцая насилие без проявления чувств — но все же... оно впервые свершилось так иступляюще близко.       — Чего стоишь? — давящую тишину замеревшего леса прорезает пренебрежительный голос сквернавца. Сохраняющий безмолвие юный ведьмак насилу переводит на наставника взор: разомлевший от учиненной жестокости Аксель с грубой насмешкой посматривает на молчаливого лохмотника — намозоленные пальцы жестоковыйного пса без спешки затягивают завязки на портках. — Валяй. Твоя очередь, — голова его небрежно кивает в сторону девки, с уст которой срывается редкий всхлип былого ужаса... Обращение матерого убийцы чудовищ звучит для подмастерья почти как приказ. Лохмотник снова обращает воззрение к девке.       Сластолюбивый Освальджик начал прельщаться девичьими прелестями достаточно рано: будучи безродным сиротой из канавы, он с ранних лет имел возможность лицезреть похабный блуд, что наложило отпечаток на отроческий разум... О сношении с девками он припустился мечтать еще совсем в малом возрасте — когда добиться реакции от собственной плоти еще покамест не мог — и с наступлением юности сия блудливость лишь усилилась. В любой другой ситуации предложи ему кто испытать удовольствие, юный порчельник несомненно поддался бы похоти — но сейчас, став безмолвным свидетелем наставничьей жестокости, он не может представить себя в его роли... Вид поруганной девки не вызывает у байстрюка из канавы алчбы: да, бесцельное насилие уже давно не будоражит его черствую душу — но сие есть удел одних дрянных изуверов... Кровь на разодранной юбке, бесплодная борьба — и все ради нескольких спешных толчков. Освальд явственно видел, какое удовольствие была способна подарить мужчине сладострастная женщина, а уж что происходило с самой обласканной выжловкой — для описания такого в лексиконе лохмотника так и вовсе не имелось подходящих словес!.. Он жаждал ласки. Ждал, чтоб его ублажали. А тут... Нет, это было не то, что разжигало в плоти пахолка жар. Даже не всамделишная близость телес: то, что сделал Аксель, было больше похоже на соитие животного. Тупое. Низкое. Грязное. Точно так же он мог бы пристроиться к древесной расщелине.       — Что? Стесняешься любиться у меня на виду? — с небрежной насмешкой вопрошает курвец, продолжая придирчиво рассматривать вымеска: во взгляде его читается дрянная настойчивость. — Я могу отвернуться, — усмехающийся ирод буквально наседает на молчащего Освальда, вынуждая продолжать истязание девки! Юный ведьмак неотрывно пялит очи на страдалицу, какая снова начинает комкать рваную юбку... В глазах ее читается растущее безумие. Мало какой молодой подмастерье, вконец-таки пошедший в услужение к мастеру, может найти в себе смелость пререкаться в открытую: едва покинувший крепость шестнадцатилетний юнец почти что полностью зависит от матерого наставника... Впрочем, выросший гневливым бирюком стервятник Освальд никогда не признавал чужое гиблое господство: Аксель для него — не более чем гнусный попутчик в Пути. Испытующе глядя на играющего желваком подмастерья, старший ведьмак неторопливо шагает к нему, зависая у того над покатым плечом: — ...Ты хоть раз-то с девкой был? — настойчиво выспрашивает он у кривящегося Освальда, и шестнадцатилетний бирюк вновь скрежещет зубами.       Ну разумеется, он не был! Стервец попал в Каэр Морхен в свои десять лет — в самой же отдаленной ведьмачьей твердыне малолетних бурсаков окружали одни лишь мужчины, отчего и возможности спознаться с девицей у юного вымеска не было!       — Так я и думал, — с просквозившей в ответе короткой усмешкой подтверждает догадку матерый ведьмак — и вконец-таки отворачивается от хрустящего костяшками напряженного Освальда, возвращаясь к стоящей близ овражины лошади. Кривящийся от злобы молодой подмастерье провожает его затылок ненавидящим взором: они путешествуют вдвоем едва ли больше недели — а чертов выблядок уже вовсю распоряжается его безрадостной жизнью! О, если бы Освальд имел на то право, он с удовольствием разбил бы ублюдине голову... но по счастью, юный лохмотник не настолько безрассуден. — ...Ладно. Для первого раза найдем тебе девку поопытнее. Приедем в Ард Каррайг — свожу тебя к шлюхам, — бросает подмастерью отдалившийся Аксель, и стискивающий зубы криворожий урод ненадолго задерживает взор на страдалице: кажется, для поруганной девки все вконец-таки кончилось...       Аксель тогда действительно сдержал обещание, оплатив юному Освальду девицу в борделе, с которой тот и изведал язык телесной любви... Больше насильничать он байстрюка не принуждал, несмотря на то что сам душегубствовал часто — в этом и заключалось самое большое противоречие, плохо понятное нелюдимому мастеру: Аксель чинил немало наигнуснейших злодеяний, за какие не единожды разживался гончими грамотами — но при этом никогда не лиходействовал в отношении самого юного Освальда, запомнившись стервятнику прекрасным учителем... Никогда — до оной подлости, учиненной над Мирко, единственной душоночкой, дорогой мрачному вымеску... Грациозно обступив от перетянувшую тропку ядовитую вилицу, предавшийся воспоминаниям ведьмак гневливо плюнул:       — ...Мразота такая. Паскудой жил — как паскуда и сдохнешь.       Прощать наставнику предательство — а подлый акселев удар был именно что мерзким и непростительным израдничеством — злопамятный байстрюк не собирался. Из-за отравленных трупными ядами зарослей, между делом, показалось знакомое урочище — заросший красной порослью покойницкий Холм...       Бесшумно ступив на оскверненную землю, сосредоточенный ведьмак устремился к разрытой гулями яме, на дне которой гнили кости отверженной смертницы... С завершения позапрошлой ужасающей ночи обитель мертвецов ничуть не изменилась: близ оскверненного подобия могилы виднелась перетоптанная рыхлая почва, смешавшаяся с пеплом и рассыпанной кутьей... Все было буквально перевернуто вверх дном: защитный круг из пепла, прорыв которого и наделил окаянницу невиданной силой, теперь виднелся лишь развеянной сереющей пылью; остатки сгинувших углей от ритуальных костров валялись на урочище сухими головешками... Повсюду темнели перерывшие землю хаотичные следы, оставленные самим ведьмаком при сражении — оторванные стебли смердящих стручков иссушали чернозем своим пролившимся ядом... Впрочем, ищущий возмездия Освальджик прибыл на Холм отнюдь не ради созерцания шрамов побоища: хладнодушно проследовав мимо гниющих под солнцем трупоедовых туш, он направился прямо к зияющей яме — последнему пристанищу обиженной Маженны... Уродливое тело лежащей в выгребе девки встретило мастера знакомым оскалом: наполовину выеденные гулями маслянистые очи бессмысленно пялились в бездушное небо. Разложившееся гночево с раскинутыми дланями все так же неподвижно лежало в грязище, обнажая покусанные квелые кости. Разметавшиеся волосы были похожи на змей; обтянутые кожей желтоватые костяшки — лоснились, точно выросты на шкуре топляка... Удавившаяся девка давно утратила дыхание, но даже ее гнилостные жухлые останки казались исполненными лютой озлобленности, смотрясь столь же жутко, как сам и мстительный призрак... Освальд, впрочем, не испытал при виде тела никоих эмоций: ему было прекрасно известно, что несмотря на грозный вид, бесчинствовать сквернавке оставалось недолго. Ведьмачьи приемы супротив полуночницы были крайне просты и вместе с тем эффективны: достаточно было грамотно спалить кости мертвячки, уничтожив их в огне вместе с вместилищем воли — и досаждающий призрак навсегда изгонялся... У Акселя для этого имелось все, что нужно.       Подступив к краю ямы, мрачный мастер опустился перед нею на корти, внимательно рассматривая мертвое лицо. В нос ему тотчас же ударил мерзостный смрад, однако к этому ведьмак оказался готов: маскируя свой собственный запах от чудищ, он нередко цеплял к свойскому поясу падаль... На Холме царила тишь, прерываемая лишь редкими порывами ветра — у несведущего вахлака могло возникнуть заблуждение, что усопшая чертовка пребывала не здесь, но Освальд в точности знал, что она все явственно слышала.       — Жалко... Ай, жалко... — медленно протянул он пришедшие на ум досадливые мысли, с некой долей сожаления рассматривая кости, — такая красивая и бойкая девка — и такой несчастливый и бесславный итог... Могла бы сбежать от деревенских израдников: пытать вертлявую удачу в городское застенье — а вместо этого лежишь здесь и кормишь червей. — Безжизненная смертница ответила молчанием, продолжив все так же неподвижно оскаливаться: разговаривать с покойником всегда было просто... Ведьмак, тем временем, и не подумал остановиться, беседуя с трупом, точно с живым собеседником: — Ты, должно быть, родилась под несчастливой звездой, — снова протянул он с бадражной уветливостью. — Сперва зложелатели тебя присно хулили, потом негоже скинули в позорную яму, возложив средь душегубов и последних злодеев... А теперь еще и созданное тобою проклятье — твой посмертный ответ злоехидной сестрице — перескочило с шельмовки на моего сопляка... — и искривив перекосившуюся челюсть, наклонился к изъеденному гнилью лицу: — Видишь ли, ясочка... Я оказался далеко не единственным, кто вмешался в ваши кровные распри с сестрицей: на клич о нужде пришел еще второй ведьмак, какой решил покрасоваться и потешить самолюбие... Он избавил твою ушлую плутовку от проклятья, сделав его жертвой моего ученика: хорошие ведьмаки бывают скверными людьми; да и не все блюдут Кодекс, запрещающий вражду средь наших названных братьев... Теперь же он намерен разобраться и с тобой... Но ежели я предлагал тебе выбор, стремясь упокоить твою душу в посмертии — поганец тебя попросту изгонит грубой силой, низвергнув в беспросветную тень небытия!.. И вот теперь ты лежишь и ждешь последнего часа, понимая, что ни зги не отомстила сестрице и вскорости просто растворишься во тьме... — и зашипел в негодовании: — Упрямица. А ведь могла бы тогда просто послушать меня — и тебе не пришлось бы помирать уже дважды!       Лежащая в яме пустовка молчала, оставаясь столь же тихой, как и урочище вокруг. И все ж таки склонявшийся к останками ведьмак, благодаря обостренным мутацией чувствам, мог почти что ощущать ее незримое присутствие: близость призрака — эманаций неупокоенного в посмертии духа — ощущалась как прикосновение холода к коже... Краски становились посеревшими и выцветшими, обволакивая разум пеленой блеклой безжизненности, время как будто тянулось иначе — заметить оное был способен исключительно ведьмак, что и без медальона замечал появление мертвого... Маженна была здесь: везде и нигде. И она точно прислушивалась к словам явившегося мастера! На этом решившийся на редкую искренность Освальд — обманывать покойницу все одно было тщетно — снова с мягкой вкрадчивостью обратился к останкам:       — И все же не все еще потеряно, строптивица... Я буду говорить с тобой предельно откровенно — как с самой дражайшей для сердца наперсницей. Мне жизненно важно, чтоб ты сняла проклятье. Для этого я готов даже исполнить твою волю! — обезображенное гнилью пожелтевшее лицо внимало лохмотнику с застывшим оскалом, и на этом увещевающий убийца чудовищ опустился пред могилой прямиком на колени... Бледные персты его зарылись в перерытую грязь; лицо — практически зависло над мозглявой трупниной... Дряблый рот растянулся в шепелявом признании, произнесенном почти с сокровенным нашептыванием: — ...Намедни на Дзядах ты говорила, что истово жаждешь мужчину. Не супружника — а того, кто подарит тебе жар лобызания... Напомнит о том, что ты знавала при жизни... Я приведу тебе его. Того, кто прикоснется к твоим истлевшим устам. Кого ты сможешь испить и иссушить себе всласть, навечно утянув вслед за собой за Завесу!.. Вот тебе плата!.. Душа паскудного израдника, который меня предал, в обмен на совлечение тобою проклятья! Возьми и удуши его — и освободи моего сопляка от надвигающейся смерти! — договориться с окаянницей было единственным возможностью спасти салажонка, и ради этого ведьмак был согласен на все. Даже на союз с удавившейся смертницей. — ...Охальник, которого я приведу — такой же убийца чудовищ, как я, — снова растянув уста в слащавом оскале уветливости, продолжил скабрезно нашептывать мертвой: — Он грубый, изрезанный рубцами и старый; у него лоснящиеся губы и глаза, как у змеи... Но до женского тела он страх как охоч — а ты ведь этого и ждешь от последнего хахаля!.. О, какая славная судьба для насильника — быть отданным на испитие голодной полуночнице!.. Насытить своим телом ее посмертную страсть, разделить последний вздох с ее мертвелым дыханием!.. Тебе понравится купаться в его жа́ре, моя ясынька. Он будет только твой — до скончания времени. А наигравшись, ты сможешь уйти за Завесу — ибо оковы, что удерживают тебя в мирской юдоли, окажутся развеяны вместе со снятием проклятья... Ты только не упрямься, моя милая горлица.       Тишина на урочище стала почти что давящей. Припавший к могиле вероломный ведьмак мог почти ощущать за плечами удавленницу, какая молча внимала его тихому шепоту: сейчас в ее власти было просто убить его, несмотря на поднявшееся яркое солнце — такими страшными силами она разжилась после Дзядов... Впрочем, паскудница медлила, сохраняя безмолвие, и никак не проявлялась перед незваным вторженцем: должно быть, его ужасные речи ее весьма интриговали, что оставляло стервятнику шанс спасти сопляка. Склонившись над выгребом еще того ниже и даже не поморщившись от трупного смрада, Освальджик продолжил растекаться речами:       — ...Он, конечно же, не столь извращен и безумен, чтоб добровольно смыкать свои варги с твоими. Более того — на закате он придет, дабы тебя изничтожить: дабы спалить твои кости вместе с отцовским инструментом, каким ты перед смертью била подлую сестрицу — и засим изгнать твой дух своим ведьмачьим серебром. В этот раз ты не сможешь опосля возродиться, ибо связь с миром живых для тебя будет оборвана... Но я не дам ему этого сделать, голубонька, — и оставив колени на краю могильной ямы, осторожно свесился к смердящему телу. Взгляд нечеловечески зорких зерцал обратился к разъеденному гулями месиву, что некогда представляло собой живот удавленницы. — Дабы изгнать дух окончательно, потребно спалить весь скелет без остатка... По крайней мере, ту его часть, что еще сохранилась, — сосредоточенно рассматривая квелую трупнину, проговорил упоенный убийца чудовищ — после чего, определившись с наиболее искусанным участком, беззастенчиво дополнил: — А над тобой, моя прекрасница, попировали трупоеды... — и без тени брезгливости запустил персты в гночево! — ...Ежели я заберу мостолыжку — махонький обломок понадкусанного ребрышка — паскудный курвец ничего не заметит! Он сожжет то, что осталось, объяснив повреждения гнусным пиршеством чудищ — и ты засим сможешь опять возродиться... Возродиться за тем, чтоб его умертвить!..       Ведьмачьи цепкие пальцы ухватились за кость, сжавшись вдоль щербин от клыков трупоедов — и приложив немалую физическую силу, с хлюпающим хрустом отломили ее часть, обнажив напрочь прогнившие остатки трухи... Костный мозг был почти полностью высосан гулями, сохранившись лишь вдоль стенок полупустой мостолыжины, что только добавляло дрянной картине правдивости. Присмотревшись к оказавшейся в ладони кости, хитрый лохмотник аккуратно отложил ее в карман, нашитый поверх перештопанной кожанки — чертовка и на этот раз никак не среагировала... Лишь кусающий ветер обдал ведьмачий завоек, пробежавшись ноготками по основанию черепа.       — Вот так... — сосредоточенно протянул вероломный стервец, вконец-таки отстранившись от кошмарного выгреба, — тебе же без разницы, куда лобызаться? Не обессудь, моя ясынька: я не могу избрать иную косточку. Все потребно так обставить, чтоб охальник обманулся, — и далее снова припустился рассказывать: — ...Уж будь добра подыграть мне в обмане. Как сквернавец спалит твои кости, сделай вид, что все закончено и ты растворилась. Не нападай ни на кого опрометчиво без моего дозволения: коль не послушаешь меня и поступишь по-свойски, тебя никто больше не сможет оградить от изгнания... Дождись меня, прелестница. Дождись, когда я сам призову тебя пиршествовать. И помни, что я ни разу пред тобою не соблыжничал...       Обезображенное тело ничего не отвечало, и Освальд медленно поднялся с края гнилостной ямы. На урочище застыло почти звенящее безмолвие: даже ветер перестал колыхать листья вилицы... Льющийся с неба согревающий свет казался поблекшим до мертвенной серости... Даже застеливший урочище плющ, в действительности отливавший карминовым пламенем, ныне казался утратившим цвет: так выражалось присутствие призрачницы, застрявшей меж мирами живых и усопших.       На мгновение в голову смотрящему на Холм ведьмаку закралась неприятно зудящая мысль: значит, именно таким станет последнее пристанище старого Акселя?.. Смерть в ужасных местах — на погостах, в гнездовьях чудовищ — была обыденностью для носителей ведьмачьей профессии, к чему их готовили с несведущей младости... но тут, от накатившего внимания к тому, какие именно виды узреет гибнущий Аксель, в грудине лохмотника нечто болезненно сжалось... Этот мерзкий красный плющ и ядовитые побеги, чья кровавая поросль затянула весь Холм; вездесущие холмики вздувшейся почвы, отравленной миазмами зарытой в землю трупнины — здесь всякий погибший был обречен скитаться вечно в сонме таких же заложных покойников... Впрочем, ежели кто-то и заслуживал столь горькой и ужасающей участи, то безусловно, был предавший собрата престарелый убивец!.. Воротившись к тому, что он сделал с мальчишкой, Освальд явственно восстановил свою давешнюю решимость. Аксель сам отмежевался от минувших заслуг. С этой мыслью лохмотник и отдалился от выгреба, описав вокруг урочища несколько рваных кругов: пошедшему на вероломство убийце чудовищ было потребно как следует запутать следы. Голову снова наполнили мысли: предательские, тянущие жилы сомнением...       Разгневанный гнусным поступком наставника, Освальд никак не мог взять в толк его подлость. Зачем курвец так поступил? Шагая по пролеску неслышимой тенью, запутавшийся в плащ остервенелый ведьмак снова и снова вспоминал его израдничество, повторяя в рассудке жестокую отповедь: да, старый сквернавец обосновал свое скотство исключительно заботой о самом байстрюке — но ведь Освальд неоднократно предостерегал его от этого, заклиная держаться в стороне от мальчишки!.. Какого дьявола охальник встрял с этой притворной заботой?! О, злонравный Освальд редко чувствовал подобный несдержанный гнев. Обыденно он с легкостью карал обидчиков сопливца, бесстрастно отсекая им паскудные головы. Без чувств, без эмоций, с холодной решимостью — попросту взмахивая карающей дланью... Здесь же в нем буквально воспылало пламя ярости. Все ж таки Аксель ему не был чужим. Дьявол, да до появления себемирова отпрыска, даже после длительной разлуки в четверть века он являлся единственным... не чужим человеком нелюдимому мастеру! Он ведь столько раз выручал угодившего в напасть байстрюка!.. Столько раз выгораживал его — даже когда был уже ничем не обязан. И после всего — вдруг такое окаянство?! Стискивающий челюсти до скрежета Освальд увернулся от норовящих расцарапать кожу веток и, пробежавшись воззрением по затянутому вилицей безмолвному лесу, снова предался поблекшим мемориям.       — ...и не прошло и недели с момента прохождения тобой Испытания медальона, а ты уже нарушаешь людские законы!.. Чего нам ожидать от тебя дальше? Разбоя? Убийств?.. Ради этого, выходит, мы тратим здесь наше невосполнимое время, расходуя редчайшие алхимические субстанции на успешное прохождение кандидатами ведьмачьих мутаций?! Дабы, повзрослев и обучившись ремеслу, вы становились обыкновенными ворами и преступниками?!       Полноватый и плюгавый чародей с худощавым лицом и пришуренными мелкими зерцалами буквально захлебывается летящей слюной, выдавая исполненную гнева тираду. Его измятая мантия цвета хмурого неба кажется висящей несуразным мешком; неопрятные завившиеся волосы ниспадают до плеч тремя засаленными прядями — в отличие от большинства своих коллег по профессии, этот чародей даже не пытается придать своему виду холеную ухоженностью, пренебрегая и гламарией, и обыденной баней. Стыдиться ему в суровом Каэр Морхене, конечно же, некого: как и все прочие чародеи ведьмачьего цеха, он давно уже отвергнут магическим сообществом, превратившись в живущего в твердыне затворника. Ведьмаки в равной мере не стремятся общаться с самовлюбленными магами, инстинктивно избегая ренегатов науки — и едва только зарядивший цеховой медальон молодой мастер Освальд точно так же не выбивается из общего правила... В иной ситуации восемнадцатилетний ведьмак — снаряжающийся в дорогу, дабы впервые самостоятельно отправиться в Путь — ни за что не стал бы слушать чародеево брюзжание, наипаче того что оный тучный сквернавец даже не является тем, кто сделал нелюдем его... но сейчас у лохмотника нет иначего выбора. Ведь он стоит на каменных плитах покоев поганца совершенно обездвиженным, словно бы вросши ногами в гранит!.. Парализованные магией окаменевшие мышцы постепенно начинает сводить золкой судорогой, вынуждая организм искать хоть крохотку свободы — но угодивший в ловушку стервятник бессилен, продолжая оставаться в неподвижном положении... Одни только очи озлобленно вращаются кругами в орбитах, наблюдая за истеричными взмахами чародеевых рук... Да грудь с большим трудом вдыхает сдавленный воздух — парализующие чары почти сковали дыхание, оставляя свободу лишь для поверхностных вдохов...       О, Освальд совершенно не искал встречи с ученым паршивцем. На деле все еще прекрасно помнящему о собственных мучениях на Испытании травами новоиспеченному мастеру было совершенно не по нраву даже просто идти в чародейскую башню — где уже от одной только смеси алхимических запахов нутро начинало выворачивать до рвоты... И все ж таки самонадеянность его сюда повела. Дело в том, что еще накануне прохождения финального Испытания медальона, Освальд приметил у оного мага весьма занимательный ручной артефакт, о коем прежде читал в одном мудреном трактате: заряженный магией Глаз Нехалены, который был способен разрушать образ иллюзии! Посчитав, что данный артефакт может здорово подсобить в ведьмачьей тяжкой работе, самоуверенный стервятник перешел прямо к делу — вознамерившись тайком проникнуть в спальню чародея и без угрызения совести украсть его безделицу... Спервоначалу казалось, что он все просчитал. Проследив за чародеем с заградительной стены, молодой убийца чудищ определил, где тот держит свой заветный артефакт — и дождавшись, как поганец уйдет работать в подземелье, под покровом темноты полез в пустующую спальню... Вскарабкался по парапету, преодолел пару пролетов — подчас царапая персты о неподатливый камень — и забравшись сквозь оконце, оказался прямо в горнице... Благоразумно не приближаясь ни к одной другой вещи — недаром заряженный цеховой медальон поистине взбесился на ведьмачьей груди — он бесшумно проследовал к ларчику с Глазом... и отперев его да взявшись за желанный артефакт, неожиданно оказался обездвижен ловушкой!.. Через пару мгновений из разверзшегося рядом портала выскочил и сам разъяренный вторжением маг, какой мгновенно поймал стервеца на горячем!.. Должно быть, предусмотрительный ренегат от науки загодя наложил на свойское имущество охранные чары: неспособный даже чуточку сдвинуться Освальд оказался в абсолютной власти сучьего плюгавца... Даже язык стервеца вмиг онемел и застыл. Воздуха в легких стало катастрофически мало.       — ...Я это так оставлять не намерен! — продолжает бесноваться разъяренный чародей. — Мы сейчас же направимся к грандмастеру Варину, и я немедленно подниму вопрос о твоем исключении из ведьмачьего цеха!.. Еще только преступников средь ведьмаков нам не хватало!.. Среди людей и без того уже распространяются порочащие мнения: дескать, ведьмаки превратились в обычных убийц!.. Говорят, мы выводим безмозглых мутантов!.. Так может, за растущими людскими пересудами действительно стоит отнюдь не невежество?! Ты вообще понимаешь, что собирался украсть?.. Или просто захотелось интересную безделицу?.. Это вообще-то Глаз Нехалены, могущественный артефакт, способный развеять иллюзии — но такой простак, как ты, конечно же намеревался его просто продать?!       Бессловесно выслушивающий его дрянную тираду обездвиженный Освальд отнюдь не страшится объяснений с грандмастером: старый ведьмак в последнее время с головой погрузился в воспитание молоди, занимаясь почти исключительно обучением мелких мальчишек — на его обличения байстрюку наплевать... Да и без помощи цеха он наверняка проживет: главное, что знанием его уже наделили... Гораздо сильнее новоиспеченного мастера беспокоит возможная месть чародея: отвратительный характер большинства надменных магов уже давно не является ни для кого вящим секретом — а посему и уязвленный вторжением мэтр может запросто возжелать наказать стервеца... Наслать на него некие гнусные чары. Или даже хворобу. Или телесную немощь... Телепортировать в середку огромного озера, подле которого стоит Каэр Морхен — возможности поганца ограничены фантазией... По счастью, поток чародеевой брани, грозящий перерасти в сведение счетов с незадачливым вторженцем на месте, неожиданно прерывает краткий стук в дверь покоев.       — Кого черти носят?! — в неудовольствии кричит взбешенный чародей, попутно отпирая тяжеленный засов — и обездвиженный чарами Освальд краем глаза созерцает заходящую фигуру: крупного широкоплечего убийцу чудовищ, в котором мигом узнает своего прежнего наставника... Акселя, от которого он вроде бы отделался.  Зарядив свой медальон и получив звание мастера, Освальд сам стал полноправным участником цеха — былому наставнику он теперь не подотчетен, но навязчивый курвец все равно объявился... Как будто бы почувствовал, что бирюк облажался! — Чего надо?! — пренебрежительно орет плюгавый мэтр, и стареющий ведьмак не без почтения склоняется.       — Простите, господин. Освальд ни в чем не виноват, — сразу же огорошивает он неспособного вмешаться в разговор байстрюка: тот уж точно не делился своими планами похитить артефакт с былым учителем, а уж упрашивать его о помощи или заступничестве — так и вовсе не собирался даже с кинжалом у шеи! — Это моя вина. На правах наставника я попросил его добыть Глаз Нехалены для меня. Он просто выполнял поручение, от которого в силу статуса не мог отказаться. — На мгновение губа застывшего в неудобном положении Освальда как будто передергивается, преодолевая воздействие парализующей магии — так сильно захватившее его возмущение! Так чертов Аксель собрался его выгораживать?!       — О, как это мило, что теперь ты принимаешь вину на себя! — как будто бы распознает его обман кричащий маг, и учтиво преклоняющий голову Аксель тотчас же продолжает перед ним извиняться:       — Для создания зелья я нуждаюсь в муке из зубов тангалора, а вблизи Каэр Морхена как раз обитают одиночные особи. Я выискивал логово одной такой твари несколько суток, но все равно не смог пробиться через толщу иллюзии. Поэтому мне в голову пришла идея раздобыть ваш артефакт... Наверное, мне стоило заняться этим делом самому, подойдя к вам напрямую и уж точно не вовлекая в обман остальных — но Освальд... Он легче, моложе, подвижнее. Я подумал, что ему будет проще проникнуть в вашу спальню без последствий... Простите, господин. Я признаю свою вину. Это... огромная глупость, за какую мне стыдно. Просто поверьте, что потом я собирался воротить ваш артефакт... Если это поможет загладить вину, я готов заплатить компенсацию здесь же... И прошу вас позволить Освальду уйти. Он молод, горяч, не понимает последствий — я попросту воспользовался своим положением.       Чародей продолжает кричать и браниться, и освальдов вчерашний мастер точно так же смиренно склоняет главу, принося извинения за то, чего не делал. Сам же изнывающий в ловушке сварливец едва ли не клокочет испепеляющим гневом: тот факт, что сейчас его спасает учитель, кажется последним унижением на свете... Если бы не чары, из-за которых грудина почти не наполняется воздухом, он наверняка разразился бы отборнейшей бранью: в конце концов, сквернавца об услуге не просили... По счастью, покорность упорного Акселя со временем приносит свой желанный результат: присытившийся мэтр небрежно взмахивает шуйцей, и все действие магии разом проходит. Освобожденный байстрюк мгновенно падает на пол, лихорадочно хватая затхлый воздух через рот — и раздраженный плюгавец их обоих вышвыривает, сопровождая свой поступок гневливыми криками... «Проваливайте!.. Оба!.. Чтоб я вас не видел!.. Еще раз поймаю — наложу на обоих артефактную компрессию!» — доносится в спину уходящему Освальду, какой разгневанно волочится за спасшим его Акселем. О, нелюдимый лохмотник не испытывает к оному ни крохи благодарности, едва дожидаясь возможности все высказать... Впрочем, седеющий елдыга опережает стервеца.       — Ты совсем уже рехнулся?! — грубо разворачивает он к себе молодого собрата, едва только лестница приводит их в залу. — Что, успех с медальоном вскружил тебе голову, и ты решил испытать свою фортуну с чародеем?! — и отстранившийся стервятник столь же вульгарно бьет наставничью десницу.       — Какого дьявола ты тут?! Какого ляда ты меня преследуешь, курвец?! — вконец-таки восстановив дыхание и буквально заходясь от обжигающего гнева, рычит он на защитившего его чародейского отомщения учителя. — Я больше не шалявый подмастерье, какой и шага не вправе ступить без наставника!.. Я не нуждался в твоей помощи, и ежели сейчас ты ожидаешь благодарности... — однако угрожающе приблизившийся Аксель без раздумий обрывает его гневную тираду:       — Нуждался! Еще как нуждался!.. Ты вконец ополоумел, чтоб обкрадывать мага?! У него же все заколдовано, каждая вещь!.. Ты только подумай, что он мог с тобой сделать! Вывернуть тебе суставы, обратить все твои зубы в гнилую труху!.. Это ж чародей, раздери тебя сильван: если б я не увидел, как ты лезешь наверх — он бы мог сотворить с тобой все, что угодно!.. Скажи спасибо, что его удовлетворили мои извинения — извинения, за которые ты мне обязан — иначе расхлебывать бы тебе эту дурь до кончины!.. Вылетел бы из крепости, едва успев стать ведьмаком — и даже не представляя, как живется вне цеха!.. Думаешь, зря я валандался с тобой два с лишним года — просто чтоб иметь возможность возвращаться в Каэр Морхен на зимовку?!       Восемнадцатилетний лохмотник лишь давится злостью, насилу справляясь с распалившейся яростью: нутро его, конечно же, подспудно все чувствует, поневоле соглашаясь с правотой наставителя... Ну, конечно, он нуждался. Нуждался в неожиданной подмоге учителя. Своим нежданным появлением Аксель спас его от последствий молодецкой безрассудности — пускай, согласиться с подобным и было непросто... Объяснения, зачем ему то было нужно, у Освальда нет: выучивший молодого ведьмака окаянец действительно больше за него не в ответе — и все ж таки застигнув байстрюка за легкомыслием, он самоотверженно взвалил его вину на себя. Почему? Что ему до того, что будет с достигшим взрослого возраста Освальдом?       На краткий миг дошедший до кромки прилеска ведьмак ослабил цепкое внимание. Разум заполнился одной черной мыслью. Как курвец мог пойти на израдничество после всего, что они пережили вдвоем?.. Как?       Переместившись в скрывающую лесную усолонь, мрачный мастер бессловесно опустился на землю. Ждать предстояло до закатных лучей. Ожидание никогда не тяготило стервятника — но в этот раз оно тянуло жилы, точно дыба. Освальд никогда еще не чувствовал такой убийственной решимости. И никогда еще так сильно не угнетался нутром. Мысли были подобны рою жалящих оводов — и они жалили, жалили, жалили, жалили...       Когда на небе забрезжили лиловые отблески, раскрасившие жнивку тревожными красками, бирюк вконец-таки покинул неприметное укрытие, направившись обратно в ненавистную деревню. На подступах к хибарам он мимолетом осмотрел и деревенскую баньку, подле которой сновали суетливые парщики: мужики уже помалу прогревали печурку, из дымохода которой валил приятный дымок. Рядом двое парубков разгружали телегу, складывая крепкие ольховые дровишки — из чего сметливый мастер сделал вывод, что престарелый израдник уже ушел за полуночницей... Приближаться к парилке он, тем не менее, не стал, заместо этого неслышимо скользнув к сеновалу и вознамерившись найти скорнякову отрочицу, какую гнусно назначили мерзавцу в награду... Нет, байдюжий к людскому страданию мастер, конечно же, отнюдь не поменял свои воззрения: судьба и честь беззаступной пятнадцатилетней девицы была ему по-прежнему вдокон безразлична и спасать ее от Акселя он отнюдь не спешил — однако преданная подлыми соседями Ивонна должна была сыграть в его задумке свою роль... Догадаться, где именно заперли девку, наблюдательному Освальду оказалось несложно: рядом со стоящим на окраине сараем обнаружились торчащие в дозоре караульщики, какие сторожили здоровенный засов. Иначего входа сарай не имел, и посему мужики стерегли лишь ворота, превосходно понимая, что красавка не сбежит: под соломенной крышей ставшей узилищем возовни имелось вдобавок небольшое оконце — однако до него слабосильная девка дотянуться была уже ни в жисть неспособна... Как бы то ни было, урочный час неумолимо приближал ее терзание: изгнать полуночницу было плевой работой, и вскорости мучитель должен был воротиться...       Стянув сапоги да заткнув их за пояс — средь деревенских мужиков сыромятная обувь являлась непозволительной и недосягаемой роскошью, а потому уже по одним лишь следам от подошвы наблюдательный Аксель мог его опознать — ступающий мягонькой поступью мастер незаметно прокрался к постройке сарая. Вскарабкавшись по скирдам плотно сбитого сена, он зацепился за идущую поверху перекладину и подтянулся на крепких руках до оконца. Внутри закрытого сарая царил тревожный полумрак: единственный луч лилово-сизого света пробивался вовнутрь чуть заметным затином... Отблески путались средь перекосин, отбрасывая наземь гротескные тени; поднимаемая ветром пыль от молотой соломы струилась в тусклом мареве танцующей взвесью... Сарай был почти полностью заставлен свежим сеном, спрессованным в огромные тяжелые скирды — в уголке же, отмежевавшись от ворот как можно дальше, крохотной фигуркой хоронилась Ивонна, прижимавшая коленца к чуть прикрытой груди... На ее совершенно одуревшем от предательства обличьи, опухшем от пролитых слез и борьбы, застыло выражение незыблемого ужаса; от каждого шороха из-за бревенчатой стенки, казавшегося девоньке предвестьем скорой муки, несчастная испуганно подрагивала телом... Она более не плакала и не кричала от жути, по-видимому, истратив оскудевшие силы — глаза ее, остекленевшие от ожидания пытки, бездумно пялили воззрение в невидимую точку. Заглянувший в оконце убийца чудовищ внимательно прошелся по страдалице взглядом: от его дотошливого взора не укрылось появление на коже девки свежих ссадин... Под ногтями бездольной виднелась кровь и земля — следы неравного сражения с жестокими соседушками, какие запросто отдали ее пришлому душителю... Освальда интересовало совершенно иное. Исключительно крепость ее худеньких ног. Самого незаметно прокравшегося мастера перемученная девка покамест не видела. Ждать помощи ей было бесполезно — и посему она страшилась одних лишь ворот.       На этом вероломный Освальд влез через оконце и прыткой тенью спрыгнул вниз, приземлившись невдали от встрепенувшейся Ивонны. От промелькнувшей рядом мари обессилевшая девка с громким визгом подскочила — и пробравшийся в сарай ведьмак тотчас отступил, позволяя несчастной рассмотреть его лик. Бледнокровная ладонь его с костлявыми пальцами примирительно вытянулась к бедной красавке, демонстрируя отсутствие дрянных намерений... Уставившись стенающей зазнобушке в зерцала, он тихим шепотом обратился к ее измученной душеньке:       — Чш-ш-ш... Тихо, хорошавушка. Не шуми почем зря, — охваченная жутью скорнякова отрочица испуганно вжалась в противоположную стену. Казавшаяся мертвенно бледной, несмотря на разлившиеся по ланитам отеки, она едва ли не падала перед вторженцем без чувств. — Не кричи, моя ясынька: привлечешь караульщиков, — с вкрадчивой мягкостью молвил ведьмак, — не отстраняйся и не хнычь: я пришел не ради того, чтоб над тобой измываться, — и пробежавшись воззрением по ее угловатому, почти мальчишескому стану, с хрипотцой подтвердил: — Я не насильничаю девок, а уж с тобою... С тобой я не возглег бы, даже предложи ты то сама: ты еще слишком юна для телесной любви. — Отстранившаяся девка никому уже не верила: задавивший стервозность убийца чудовищ, что ныне ради достижения намеченного говорил с непривычной и неумелой уветливостью, мог отчетливо видеть сие недоверие... Верить незнакомому приблуде с наполовину перекошенным уродливым ликом — пускай, тот вроде бы и пробовал совлечь с нее проклятье — малолетняя пи́галица и того не стремилась: второй такой бродяга со змеиными зеницами недавно возжелал ее подвергнуть поруганию... На этом, припомнив всю историю сначала, скабрезный ведьмак растянул дряблый рот: — ...Продали тебя за милую душу, — неотрывно созерцая несчастную девку, прошептал он напросившееся заключение разума, — свои же свойские соседушки предательски израдили. Отдали на дрянное поругание приблуде... Ну а чего ты ожидала, моя милонька? Что те паскудники, какие прежде изводили твою старшую сестрицу, не предадут с такой же легкостью теперь и тебя? — должно быть, обращение стращавого приблуды тянуло из страдалицы последние силы — качнувшись и схватившись для надежности за стену, она тихо протянула еле слышную мольбу:       — Спасите меня, сударь... Богами молю... — на что едва не подавившийся злобой ведьмак ответил воротившимся ехидством:       — Ай, ты погляди, какова вяжихвостка!.. И с чего ж ты эдак ластишься, попрешница?.. Али не знаешь, что задаром ведьмаки не работают — и даже палец о палец без деньги́ не ударят? Или быть может, ты имеешь потаенную монету, дабы, стало быть, выкупить мой серебряный меч? — и как хватающая воздух посиневшими устами Ивонна вновь всхлипнула, не преминул и припомнить и об отверженной Маженне: — ...О, поверь мне, сквернодейка ты вертлявая: если уж проделывать выбор между тобой и сестрицей — я несомненно предпочел бы подсобить именно ей! Нравится мне бойкая чертовочка Маженна, пускай она и превратилась в злопамятный призрак: огонь, а не девка при жизни была... И супротив люда ничем не грешила: разве что зенки вольнодумством мозолила... А ты, моя ясынька, лишь заваляще юлила, изображая примерную кроткую умницу: тебе было по нраву купаться в людском одобрении — ведь в сравнении с чертовкой ты казалась столь прилежной... Задаешься вопросом, отколе я знаю? Ну так ведь мертвые не лгут, моя голубонька. Твой отец посулил мне большую награду, коли я сговорюсь с твоей мертвой сестрицей: в попытке убедить плутовку снять с тебя проклятье я разговаривал с ее неупокоенным духом, и чертовочка все мне откровенно поведала... В том числе и то, как вы паскудно повздорили. И вот те самые поганцы, что дотоле довели до удавления ее, внезапно с той же легкостью продали и тебя — пусть тебя не удивляет людское израдничество, — и сделав в направлении отрочицы шаг, с воспитательной жестокостью добавил: — ...Теперь ты понимаешь, что ощущала твоя бедная сестра перед кончиной? Насколько брошенной и одинокой она померла — когда вся сучья деревня на нее ополчилась?! Теперь ты оказалась в ее положении. Небось пойдешь и удавишься, когда позор завершится. Чего глазенки вызарила? Думаешь, после такого вам с отцом дадут здесь жить?       На этих страшных словах, произнесенных ведьмаком совершенно осознанно, обреченная девка захлебнулась слезами, в панике вжавшись в досчатый пристенок. В этот момент гневливый Освальд посчитал, что с нее хватит: выросшему нелюдимым отшельником вымеску бывало сложно прочувствовать грань человеческих чувств — отчего его речи стегали хлеще, чем плеть. Помалу смягчив свое суровое нутро — и вдобавок посчитав, что время обходится слишком уж дорого — он снова шагнул к ополоумевшей девке, заговорив с первоначальной хрипатой уветливостью:       — ...Ну ладно. Довольно с тебя истерзания: может, что-то и изменится в твоем дрянном нутре... На самом деле я явился отнюдь не за тем, чтоб тебя распекать: так уж склалось, милонька, что я действительно заинтересован в том, чтоб ты сбежала от ублюдины... Не оттого, что я кручинюсь над твоей лихой судьбой, и уж тем более не потому, что желаю прослыть благородным заступником — нет, я попросту хочу поквитаться с паскудой, а для этого потребно, чтобы ты убежала... — заплаканная девка, отчаянно хватающаяся за всякую возможность спастись от мучителя, снова в ожидании подмоги затихла. — Я убью его. И помогу тебе спастись, — медленно чеканя кажинное слово, промолвил ведьмак, — однако ежели ты хочешь, чтобы все получилось, тебе придется железно исполнять мою волю. С холодной головой, отринув все порожние, вредящие чувства — и не позволяя себе даже короткую вольность. Мое веление станет тебе как закон!.. Ты сможешь это сделать, ясочка? Сможешь унять свой исступляющий страх и полностью довериться такому выродку, как я?.. Поступишь по-свойски — все мгновенно похерится.       Оказавшаяся в западне скорнякова отрочица сквозь слезы кивнула — при этом все так же не находя в себе силы даже взглянуть на приблуду, предложившего помощь. Ее безмолвный ответ походил на безумие, и уповающий на полную покорность Освальджик уж точно не мог бы уверен в содействии: несчастная была слишком задавлена ужасом... Посему, в два счета сократив дистанцию, приблизившийся к девке мастер беспардонно схватил ее за оба запястья — трясущаяся пигалица опять горчайше завыла.       — Тогда уйми свои рыдания. Прямо сейчас, — строго, почти металлически грозно отчеканил наказ грызущий девоньку Освальд, — и ответь мне словами. Сможешь обуздать эмоции?! Налажаешь — второго шанса не будет, голубонька.       Тяжело стенающая девка насилу обратила к нему алые зерцала, налившиеся кровью от безудержного плача — несущий на себе печать уродства ведьмак явно не внушал несчастной должного доверия, и все же иного заступника не было... Судорожно кивнув отяжелевшей головушкой, полубезумная Ивонна обреченно шепнула:       — Д-да... — и вконец-таки установивший с ней хлипкую связь вероломный лохмотник утвердительно молвил:       — Вот так. Не страшись. Коли сделаешь все, как накажу — никто тебя и перстом паскудным не тронет... — пошатываясь на месте, Ивонна измученно покосилась на дверь. — Теперь послушай, что я скажу, — пустился нашептывать сжимающий ее дрожащие запястья ведьмак, — внимательно послушай, ибо иной возможности поговорить подробно не представится. Сейчас я помогу тебе отсюда выбраться — и оказавшись на на воле, ты побежишь прочь от деревни, прямо к покойничкам на Мертвецком Холму. Тебе же ведомо, где расположен ваш Мертвецкий Холм, красавушка? — в ответ на что обескураженная девка, для которой каждое слово наверняка звучало хуже былого, в непонимании вздрогнула.       — Ме... Мертвецкий Холм?.. П-почему туда?.. — так и не ответив на поставленный вопрос, проблеяла она дрожащим гласом, и Освальд, безошибочно сделавший вывод, что она, как и все прочие крестьяне Красной Вилицы, прекрасно понимала, где бросали отверженных, поспешил прекратить ее суетные расспросы:       — Посему как я так решил, вяжихвостка. Лучшего места для воплощения задуманного здесь не сыскать. Побежишь туда дожидаться моего появления: я явлюсь на Холм вслед за тобой и прослежу за тем, чтоб старый выблядок тебя не обесчестил... Вот заодно и посмотришь на смердящую яму, в которую свалили твою мертвую сестрицу — сие тебе тоже будет полезно, сквернавица. Быть можешь, поймешь, что ощущала чертовочка! — всполошенная девка лишь безмолвно кивнула — стало быть, не ведая, можно ли всамделишно довериться бродяге: в действительности Освальд мало чем отличался для юной страдалицы от желавшего надругаться над ней окаянца — он был таким же ведьмаком, извращенным волшбою, уродливым, жестоким, изрезанным шрамами... Только лишь неимение иной возможности  спастись заставляло несчастную ему подчиняться...       На этом прислушавшийся к разговорам за стеной скабрезный мастер подтянул отрочицу к пристенку с оконцем: ловкий и тренированный убийца чудовищ мог без труда достичь прорехи, подтянувшись на руках — но юной девчушке была потребна подмога... Освальд в точности ведал, что старый Аксель взорвется от ярости, прознав, что его сладкая награда сбежала — разъярившись же да так и не добравшись до желаемого, он несомненно ослабит навостренное внимание — но даже так девкин побег необходимо было обставить в высшей мере разумно... Взгромоздив скирды сена одна на другую, кривящийся ведьмак кивнул девице на солому:       — Взбирайся, моя ясочка, да попрыгай как следует. Ручонками попробуй ухватить перекладину, — впритрудь переставляющая ватные ножки Ивонна послушно взобралась на заготовленное сено, тщетно попытавшись дотянуться до брусьев: несколько раз ей даже удалось схватить своими намозоленными пальчиками воробьиный насест — но силы подтянуться в руках не хватило... Вконец-таки свалившись на подбитую солому, вновь давшая волю слезам отроковица беспомощно всплеснула расцарапанными дланями:       — Не можется, сударь!.. Не можется!.. — и дотоле хладнокровно наблюдавший за ее суетными мучениями Освальд вытянул шею в снисходительном признании:       — И не должно, окудница. Ты должна была оставить на поперечине след. А теперь, как твои рученьки испачкали все перекосины, я подсажу тебя наверх, — и встав под оконцем, сложил обе ладони одна на другую — стало быть, подготовившись помочь хорошавке взмыть вверх. Окончательно измученная девка, какую наяву ждало лишь больше испытаний, неуверенно шагнула к его мрачной фигуре. — ...Выбравшись наружу, обожди убегать, — предупредил ее запальчиво шепчущий Освальд, — спрячься сызначалу у пристенка. Я заберусь вслед за тобой — и только лишь удостоверившись, что путь безопасен, подам тебе знак. Поняла меня, красавонька?! — довольно строго вопросил он чуть живую Ивонну и далее сам же непримиримо повторил: — Ты должна добраться до Мертвецкого Холма! Добраться — и ждать меня там, сколько нужно! Сделаешь, голубушка? Не оплошаешь малодушно? Ох, и неохота мне вверять свою задумку в твои дрожащие рученьки...       — С-сделаю... — прошептала постаравшаяся стиснуть волю в кулак отроковица, и искривившийся в притворной заботе Освальджик мотнул вахотной главой.       По его короткому кивку напрягшаяся девка вскочила ножкой на подставленные длани, и крепкие руки убийцы чудовищ тотчас же приподняли ее вверх! Оказавшись наверху, она с измученным кряхтением подтянулась до проема — и движимая отчаянной волей к спасению, сиганула из узилища по ведьмачьему завету. Освальд остался в сарае один. Примяв спасительное сено, он снял с себя тряпицу с запекшейся кровью и обвил ею держащий перекрытия сво́лок: соорудив себе эдак простую подмогу, выпустивший пленницу ведьмак с уверенной прытью полез до перекосины — взбираться ввысь по гладким брусьям он приучился с малолетства... Подтянувшись до горизонтальной перекладины и на руках переместившись до открытого оконца, замысливший возмездие лохмотник торопко выглянул наружу: первым, что выцепили его зоркие очи, стала сжавшаяся фигурка затаившейся Ивонны, какая кротко схоронилась за тетехой с водицей. Встретившись с несчастной изучающим взглядом, искривившийся ведьмак молча кивнул в одобрении: пока что юная страдалица действительно старалась сохранять рассудок трезвым... Убедившись, что в округе тихо, а единственные караульщики возовни прохлаждаются, сидящий в укрытии Освальд вконец-таки обратил свое воззрение в даль, откуда должен был явиться престарелый сучий сын. Дожидаться окаянца слишком долго не пришлось...       Уже совсем скоро на затянутом прилеском склоне показался шагающий к деревне курвец — порядком вымотанный боем, но ублаготворенный предвкушением телесной утехи. Глядящий из укрытия Освальджик осмотрел его фигуру: старый ведьмак смотрелся вымокшим и взмыленным от схватки... Седые волосы его, игравшие в лучах закатного солнца белоснежными бликами, свалявшись от пота, липли к лоснящейся вые... Крепкие руки, чью неестественную бледность обнажали подкатанные рукава мокрой рубахи, несли дорожную котомку и вложенный в ножны посеребренный клинок: после изгнания призрака у завершившего работу ведьмака редко когда оставался трофей, который можно было показать скупому на награду нанимателю — однако же он мог собрать в мошну светящуюся пыль, оставшуюся от сожженных останков покойника... Эдак старый смерд наверняка и поступил — Освальд явственно приметил сию мошну с волшебной пылью у него за ремнем: после предъявления трофея он должен был потребовать обещанную «плату»... Чертов курвец наверняка опрометчиво думал, что после должного изгнания с полуночницей было навеки покончено — но обломок ребра удавившейся девки, что ныне покоился у его былого подмастерья в нагрудном кармане, гарантировал мерзавцу смертельный сюрприз...       Убедившись, что Аксель направляется к старосте, какой как раз пребывал у растопленной баньки, улучивший мгновение Освальд кивнул засевшей в укрытии девке: сходящая с ума от ожидания Ивонна тотчас же ринулась бежать в сторону мрачного леса... Погруженный в убийственную одержимость скалдырник лишь злонравно вперил взор в ее точеную спину. Все должно было закончиться достаточно скоро... Когда сбежавшая красавка сокрылась с глаз долой, Освальджик снова покосился на вернувшегося Акселя: довольный сквернавец как раз демонстрировал крестьянам трофей, развернув перед ними мошну с зыбкой пылью... Мужики подле бани раболепски посмеивались, недвусмысленно суля старому выблядку награду — и осклабившийся Освальд точно также скривился: он тоже подготовил окаянцу свидание, правда, с совершенно иначей зазнобушкой... Такой удушающей буйственной страсти престарелый мерзавец еще не вкушал!       Прищелкнув языком, лохмотник прытко спрыгнул вниз — и сразу же скрылся в ветвистых кустарниках.